Бросимся в воды Пенея,

Станем плескаться, играть,

Песни свои распевать,

Чтобы жилось веселее

Тем, кто был должен страдать!

Роем живым поплывем

К морю, ища развлеченья!

Там мы его и найдем!

Пенясь, волны своротили,

Не текут там, где всегда,

Берег, камни заходили,

Страшно мечется вода.

Камень треснул и дымится,

Убежим скорее прочь!

Оставаться не годится,

Этим горю не помочь!

Прочь отсюда, гостьи, живо,

Благородные, живые!

Все туда, где так игриво

Волны плещутся морские,

И вздымаясь, и искряся,

Где луна горит вдвойне,

Где роса, распространяся,

Увлажняет нас вполне!

Там и бодрость, и свобода!

Здесь же страх родит во мне

Эта грозная природа

В неприветливой стране.

Кто умней, спеши ко мне!

Вот еще один толчок,

Я плечами приналег,

А сейчас — и вверх еще,

Там уж в нашей власти все!

Что за мерзкое трясенье,

Что за странное смятенье!

Все колеблется, дрожит,

И столкнуться норовит.

Неприятно это все!

Но не двинемся сейчас,

Хоть весь ад пойдет на нас!

Что за чудо! Целый свод

Воздвигается пред нами;

Это — мощный старец тот,

Весь покрытый сединами,

Что построил остров Демос,

Приподняв его из волн;

Состраданья был он полн

К той, что сильно натерпелась

От родильных тяжких мук[129].

Все толкая, напрягая,

Не сгибая мощных рук,

Он, Атланту подражая,

Чудеса творит вокруг.

Поднимает брег Пенея

Вместе с глиной и песком,

Он творит, сил не жалея,

И без устали притом.

Колоссален он по виду

И стоит в земле по грудь,

И собой кариатиду

Он напомнит, коль взглянуть.

Посмотрите, что за вес-то

Он выносит — ничего!

А повыше нет и места:

Сфинксы заняли его.

Все это я свершил один,

Должны же в этом все признаться!

А не наделай я руин,

Мир мог ли чудным вам казаться?

Не высилось бы ваших гор

В лазури чистого Эфира,

Когда бы я с давнишних пор

Не поработал в пользу мира.

Трудился я давным-давно

Пред ликом ваших предков главных

Хаоса с Ночью — заодно

В сообществе титанов славных.

Как будто в мячики играл

Я с ними, Оссой с Пелионом,

Пока труд этот забавлял.

Когда же он не тешил нас,

Как шапку, Оссу с Пелионом

Мы взгромоздили на Парнас:

Живут там музы с Аполлоном,

Жильем довольны посейчас.

Да и для Зевса я вознес

И для его громов и гроз

Высокое довольно ложе;

Вот и сейчас работал тоже,

Чтоб с безднами совсем расстаться

И к вам наверх сюда забраться,

Чтоб милых жителей призвать

Жизнь ныне новую начать.

Мы бы древностью признали

Эту выскочку бесспорно,

Если б сами не видали,

Как он лез сейчас упорно.

Темный лес трещит везде-то,

И утесы все в движеньи;

Не посмотрим мы на это,

Будем в прежнем положеньи.

Видим золота крупицы,

Видим слитки из щелей.

Чтоб сокровищ не лишиться,

Муравьи, сюда скорей!

Все великаны сдвинули,

Что крылося в земле.

Вы, топтуны, где сгинули?

Наверх сбегайтесь все!

Спокойствия не жаждая,

Спешите все туда:

В щели щепотка каждая

Безмерно дорога.

За всякими вы крошками

Обшарьте уголки,

Скорей топчите ножками,

Кишащие рои!

Тащите больше золота,

Забравши все с собой;

Гора же и без золота

Останется горой.

Туда, туда, сгребайте в кучи!

А коготки у нас могучи:

Замков подобных не найти,

Чтоб вам сокровище спасти.

Собрались мы, но как, не знаем:

Не все ль равно, где мы бываем?

Нам быть везде всегда в охоту:

Ну, карлы, живо за работу!

Мы, карлик с карлицей вдвоем,

Работу живо поведем!

Не знаем, будет так в раю,

Но здесь — отлично, повторю!

Поем привет своей звезде:

Земля родит еще везде,

И нет на свете мест таких,

Чтоб не рождалось нечто в них.

Коль в эту ночь произвела

Земля малюток, без сомненья,

Родит и крошечек тогда,

А те — свои произведенья.

Все по местам располагайтесь

И за работу принимайтесь!

Замена силе — быстрота.

Хотя и мирная пора,

Но стройте кузницу, ребята,

Чтобы ковать усердно в ней

Брони побольше да мечей,

Чтоб войско было всем богато.

Народ рабочий — муравьи,

Металлов нам сюда тащи!

А скромным дактилям сейчас

Придется дров тащить запас.

Раздуйте нам в кострах угли,

Чтоб мы огня себе нашли!

С луком, стрелами вперед!

Вас в пруду добыча ждет.

Пропасть цапель в нем спесивых,

Бейте всех их, как одну.

Чтоб идти нам на войну

В шлемах с перьями красивых!

Кто доставит нам спасенье?

Много тратим сил, терпенья,

Чтоб железо им добыть,

А они все снова, снова

Из него куют оковы!

Видно, время не настало

Сбросить чуждое начало;

Терпеливо нужно жить

И покорно все сносить!

Стоны раненых и сечи,

Ужасающие речи,

Крыльев трепетные взлеты,

Вопли, стоны на высоты

К нам доносятся. О, горе!

Все они убиты. Море

Обагрилось кровью их.

Перьев, всех красот своих

Цапли сразу же лишились —

Кровожадные польстились;

Кривоноги, толстопузы,

Негодяи-карапузы,

На узоры их забрали,

Все их в шлемы повтыкали.

К вам, союзным нам, взываем,

Вас для мщенья призываем:

Из-за моря прилетите,

За войну им отомстите!

Не жалейте крови, рвенья,

Силы ради отомщенья,

Пусть грозит им всем всегда

Ваша вечная вражда!

Ведьм северных обделывал я ловко,

А с этими совсем не та сноровка.

Удобен Блоксберг в смысле помещенья:

На камне Ильза там бессменна ради бденья,

И Генрих будет все на той же вышке

Лет тысячи еще стоять без передышки.

А здесь уверен ли, скажите, кто-нибудь,

Куда идти и где себя приткнуть?

Брожу сейчас, довольно весел я,

Но вдруг за мной поднимется гора:

Она не то чтоб очень высока,

Но все же разобщит со сфинксами меня.

Внизу достаточно, положим, и огня

Для освещения любого приключенья.

Сейчас передо мной, совсем без утомленья,

Уносится, по плутовски шаля,

Блудливый рой; танцует, убегает,

Меня вперед все увлекает.

Скорее, скорее!

Все дальше вперед!

А в миг остановки

Веселье пройдет!

А старый-то грешник

За нами плетется,

Совсем колченогий,

А все ж не уймется, —

Бежит, ковыляя,

Едва поспевая.

Проклятая судьба обманутых мужчин!

Все в дураках они еще со времени Адама!

Стареют все, умнеет ли один?

Иль мало над тобой поиздевались дамы?

Порода эта вся не стоит ничего:

Все тело стянуто, накрашено лицо,

Здорового у них ни крошки не найдешь ты,

Во всех местах, куда ни ущипнешь ты,

Все тлен и гниль, отлично это знаешь

И даже, так сказать, руками ощущаешь,

А засвистит тебе стервятина такая,

Сам побежишь за ней, едва не приседая.

Остановился он, задумавшись стоит;

Пойдем к нему, не то и убежит.

Вперед! Сомненье неуместно.

Коль не пришлось бы ведьм встречать,

Черт побери! — то всем известно, —

Кто б согласился с чертом спать?

Потанцуем при герое!

Может статься, что сейчас

В нем забьется ретивое

Для кого-нибудь из нас.

На фоне тусклом освещенья,

У вас довольно обольщенья;

За то бранить не стану вас!

Не брани меня, и я

Ведь такая же красотка!

Мне приятна эта сходка!

Она здесь лишняя в кругу!

Изгадит всякую игру!

Привет от тетушки Эмпузы,

Подружка я с ослиною ногой,

Ты — с лошадиной, милый мой;

Итак, связали нас с тобой,

Племянник, родственные узы.

Я думал, встретил лишь чужих

И незнакомых здесь одних,

Но, к сожаленью, узнаю

Я здесь и близкую родню.

Припомнишь старые тирады:

Все родственно от Гарца до Эллады!

Решительно могу я поступать

И формы новые внезапно изменять;

Так в вашу честь я сделаю обновку —

Возьму себе ослиную головку.

Заметил я, что цените так вы

Родство; возможно с тем не соглашаться,

Но — как угодно — от ослиной головы

Готов заране отказаться.

Оставь уродину! Она тут не нужна;

Наводит страх на все, что красотой прельщает:

И стоит лишь, чтоб подошла она,

Как все прекрасное сейчас же исчезает.

Да и на вас смотрю я, полный подозренья,

Сестрички нежные и милые мои:

Под розанами щек боюсь у вас найти

Мне нежелательные превращенья.

Ну, попытайся! Нас немало:

Хватай любую ты себе!

Коль счастье для игры настало,

Так лучший выигрыш тебе!

Чего болтаешь похотливо?

Ведь волокитство — роль твоя,

А держишь ты себя спесиво

И корчишь что-то из себя!

Ну, вот он в круг попался пляски;

Теперь снимайте ваши маски,

Разоблачите все себя!

Вот самую красивую судьба мне принесла…

О, горе мне, о, горе! То — жесткая метла!

А это — что? Препакостная рожа!

Да лучшей стоишь ли? Подумай, сам ты — что же?

Малютку эту бы мне только загрести!

Что ж? Ящерица вдруг скользнула из руки!

Змееподобная коса… Погонимся за новой,

Высокою… Что ж? С шишкою сосновой

Высокий торс… Нет вовсе головы…

Ведь так, ей-ей, все пропадут труды.

Вот с толстенькой, быть может, успокоюсь…

Попробую… быть может, и устроюсь…

В последний раз… что будет, то и дело…

Лягушковато, рыхло… Это тело

Там, где-нибудь вдали, в странах Востока,

Поди-ка, ценится особенно высоко…

Поганый дождевик! Все разом улетело!

Рассыпьтесь! Молнией носитесь,

Вкруг сына ведьмы разделитесь!

Как он дерзнул явиться вдруг

В наш призрачный, в наш страшный круг?

Зовем сюда нетопырей

Бесшумнокрылых поскорей!

Отделался ты пустяками.

Не стал умнее я с годами.

На севере и здесь, на юге,

Нелепо так же в этом круге;

Все привидения и там,

И здесь — один и тот же хлам!

Народ, поэты вздор кричат,

И здесь такой же маскарад!

Вот я за масками погнался

Да на таких существ нарвался,

Что страшно даже самому…

Тянул бы эту кутерьму,

И до сих пор обман бы длился.

Вот где теперь я очутился?

И выйду я сейчас куда?

Была тропинка… Ни черта!

Шел гладким я путем сюда,

А тут сейчас на груде груда.

То вверх взбираюсь тщетно я,

То вниз потащит путь меня.

Где сфинксов мне своих найти?

Где есть подобные пути?

Прошла ночная лишь пора,

И сразу выросла гора!

Не видел скачки ведьм такой,

Что тащит Блоксберг за собой!

Сюда, сюда, наверх ко мне!

Сродни глубокой старине

Моя гора. Круты дороги:

То Пинда старого отроги.

Я — современница тех дней,

Когда бежал сюда Помпей,

Здесь призраки воображенья

Бесследно гибнут в те мгновенья,

Когда лишь закричит петух.

И на моих глазах, бывало,

Здесь много сказок возникало,

Но и терялось так же вдруг.

Почет тебе, священная глава,

Вся осененная могучими дубами!

Как ни сиял бы месяц, он едва

Прорезать может сень твою лучами.

Но что я вижу? Там какой-то свет,

Он вдоль кустов мелькает… Ты не знаешь?

Гомункул то! Скажи-ка мне в ответ,

Товарищ маленький, куда путь направляешь?

Из места одного несусь я до другого,

Хотелось сделаться мне существом живым

В прекрасном смысле сказанного слова.

Я нетерпеньем был охвачен и томим —

Разбить стекло, а с ним и заключенье,

Но все, что до сих пор мне представляет свет,

Прикончило во мне то сильное влеченье.

Скажу тебе свой маленький секрет:

Я двух философов сейчас сопровождаю,

«Природа» — все твердят между собой они;

Из вида выпустить тех лиц я не желаю:

Земное существо должно быть им сродни.

В конце концов, от них удастся и узнать,

Куда мне путь разумней направлять[134].

Здесь поступай, как разум твой подскажет;

Где привидения, всегда философ тут,

Искусство же свое он тем всегда покажет,

Что новых призраков создаст хоть целый пуд.

А если ты совсем не будешь заблуждаться,

Так разума тебе вовеки не дождаться.

Коль хочешь стать ты существом живым,

Без помощи других, сам сделайся таким.

Совет хороший — дело не дурное.

Ну, и лети! И я кой-что другое

Здесь посмотрю, когда здесь есть такое.

Они разлетаются.

Твой ум упрямо уступить не хочет;

Что надобно еще, чтоб убедить тебя?

Волна ветрам всем подчинит себя,

Но от утеса далее отскочит.

Возник утес от огненных паров.

Лежит в воде всеобщее начало.

Я рядом с вами следовать готов:

Живым быть существом мне хочется немало.

Ты видел ли когда, Фалес, такую гору,

Возникшую в одну ночную пору?

Природа действовать не станет никогда,

Справляясь с днем иль нормою иною;

Творит природа исподволь всегда

В порядке стройном форму за другою,

И в этом творчестве, как в цельности возьмешь,

Насильственности ты ни крошки не найдешь.

Но здесь она была: Эоловы пары,

Аида гневное горенье

Пробили взрывом часть земной коры,

И новая гора возникла в заключенье.

К каким же выводам еще придешь ты дале?

Гора здесь налицо, о чем же говорить?

В подобных спорах мы б и время потеряли,

Да за нос и людей мы стали бы водить.

На той горе селятся миллионы

В расщелинах ее любой скалы —

Пигмеи, муравьи и даже легионы

Различных крохотных работников горы.

К великому ты вовсе не стремился,

Жил как отшельник ты, на прочих и не зря;

Когда б господствовать ты поучился,

Я б увенчал тебя короною царя.

Что скажет мой Фалес?

Советовать тебе охота не пришла.

Обычно с малыми — и малые дела,

С великими — великим малый станет.

Смотри сюда, на тучу журавлей!

Она грозить сейчас не перестанет

Народу возбужденному; царей

Она бы так же вовсе не щадила;

С когтями острыми и клювами они

Летят к пигмеям. Сочтены их дни,

Погубят их; как молния средь гор,

Блистает их грозящий приговор.

Они преступно цапель умертвили,

Что у воды покойно, мирно жили.

Когда же лился дождь их поражавших стрел,

Возмездья приговор неудержимо зрел:

Родные, близкие всех тех, кто погибали,

Пигмеев крови дружно ждали.

Что пользы им теперь и в копьях, и в щитах,

И в шлемах, что на их покоятся главах?

И разве им их перья пригодились?

Вот посмотри — они заторопились,

Торопятся спасти разбитые рои,

Той тучей журавлей побеждены они.

К подземным до их пор неслись мольбы мои,

Теперь взываю к вышним я.

В страданьях общих я зову тебя,

Триликая, что трижды прозвана:

Диана ты, Геката и Луна![137]

Ты грудь нам ширишь силою своей,

Спокойно свет свой тихий проливаешь,

Раскрой мне, если ты внимаешь,

Таинственную глубь твоих теней!

Пусть твоего мощь существа

Проявится без тени колдовства!

Ужель услышан я?

Ужель мольба моя

Нарушила собой

Природы дивный строй

Все близится престол богини округленный

И, ширясь и растя, невыносим для глаз,

Огонь его багровей все для нас…

Остановись же, шар окровавленный!

Погубишь нас и с морем, и с землей!

Пожалуй, правдой будет слух такой,

Что фессалийки силой волшебства

Тебя сманили прочь с орбиты,

И тайны все твои им сделались открыты?

Диск потемнел, виднеется едва…

Он разорвался, страшно он искрится…

Какой там мрак! Как страшно гром ярится!

И ветер воет с силою какой!

Я повергаюсь ниц перед тобой!

Молю тебя, чтоб ты простила мне!

Свершилось это по моей вине!

Что видит и что слышит он?

Не понял ничего я в том, что совершилось,

А что он ощущал, того мне и не снилось.

В одном признаться принужден,

Что бестолковщина здесь явно происходит,

А, между тем. Луна на том же месте бродит.

Взгляните-ка туда, пигмеи где стояли,

Где было кругло, там верхушки остры стали.

Я слышал страшный треск: с Луны утес упал

И, не спросясь о том, убил всех наповал.

Но все ж не в силах похвалиться

Искусством тем, которым в ночь одну

Подобная гора могла соорудиться, —

Работой творческой и снизу, и вверху!

Спокойным будь! Фантазия здесь только;

Порода гнусная пропала поделом;

Что ты не стал царем, недурно то нисколько[138].

Займемся-ка морским веселым торжеством:

Гостей чудесных много ждут на нем!

Тут все карабкаться по острым скалам надо

Иль путаться в корнях развесистых дубов.

На Гарце у меня и воздух не таков:

Так пахнет там смола! Смола — моя отрада,

Ее особенно я после серы чту.

У греков ничего такого не сыскать,

Но любопытно все ж мне было бы узнать,

На чем разводится у них огонь в аду.

В своей стране тебе так все знакомо,

А здесь, у нас, твой жребий не таков;

Не вспоминай у нас о том, что бросил дома,

Но чти величие священных здесь дубов!

Невольно думаю о том, с чем сжился я,

К чему привык, то — нечто вроде рая.

Но кто у вас в пещерном углубленьи

Сидит на корточках при слабом освещеньи?

То — форкиады[140]. Если не боишься,

Быть может, с ними ты разговоришься.

А почему и нет?

Смотрю, глазам не веря:

Как я ни горд, но должно все ж сказать,

Что ничего подобного видать

Не приходилось мне, скажу не лицемеря.

Они — ужаснее, чем даже мандрагоры…

Мне мнится, первородные грехи

Уже не так ужасны и гадки,

С тех пор, как форкиад мои узрели взоры.

Не потерпели бы такой нечистоты

И на порогах наших худших адов,

А тут, в стране античной красоты,

Разводится порода этих гадов!

Зашевелились и задвигались оне,

Забеспокоились, должно быть, обо мне:

Шипят, свистят нетопыри-вампиры.

Сестра, подайте глаз, чтоб повидать могла я,

Кто к храму нашему приблизился, дерзая?

Достопочтенные! Дозвольте приближенье,

Чтоб получить от вас втройне благословенье;

Я приближаюся как незнакомец к вам,

Как дальний родственник, скажу точнее сам.

Богов древнейших здесь встречать мне приходилось:

Пред Опсом с Реею уже я падал ниц[141],

Сестер Хаоса, Парку, ваших же сестриц

Вчера ль, позавчера ль — встречать мне доводилось[142],

Но вам подобных не видал ни разу,

И я молчу, и близок я к экстазу.

У духа этого ума заметен след.

Я удивляюся, что ни один поэт

Вас не воспел. Как то могло случиться?

В скульптуре до сих пор вам не пришлось явиться:

Кого бы, как не вас, копировать им надо?

У них Венера все, Юнона иль Паллада

И все подобное.

Среди уединенья,

В кромешной тьме, такого помышления

Вся наша троица иметь и не могла.

Конечно, мысль такая не могла

Придти всем в головы, вы далеки от света:

Не видят вас, и вы не видите людей;

Здесь место не для вас, пустынно место это,

Вам нужно было б жить всей троицей своей,

Где пышность заодно с искусством на престоле,

Где каждый день родятся поневоле

Из глыбы мрамора геройские черты,

Где…

Замолчи и вожделений ты

В нас не вселяй; не нужно этих знаний

В ночи рожденным, родственным ночному,

И о себе самих нет в нас сознаний,

И миру мы безвестны остальному.

В подобном случае вам личностью своею

Не стоит дорожить, а поделиться ею

Хоть с кем-нибудь другим. Вам всем троим

Доволен глаз один, доволен зуб один.

Ведь было б кое-что иное,

Когда бы всех троих изображали двое,

А третий образ мне б на время дали.

А это можно? Что бы вы сказали?

Попробуем — без зуба и без глаза.

Не может быть тогда о сходстве вовсе сказа!

Ты глаз закрой! Ведь это же легко!

И выставь клык! И с профиля зато

Похожим станешь ты на нас в минуту ту,

Как может быть похож брат на сестру.

Мне много чести, но да будет так!

Да будет так!

Вот выгляжу я как!

Я стал Хаоса сыном именитым.

Бесспорно лишь одно: мы — дочери его!

Позор! Все станут звать меня Гермафродитом[143]!

А в новой троице какое совершенство!

Два глаза и два зуба! О, блаженство!

Придется мне всех избегать людей

И в луже адовой быть пугалом чертей!