Я прихожу на праздник этой ночи,

Как приходила я, Эрихто мрачная, не раз,

Конечно, не такою безобразной, как меня

Изображали все клеветники-поэты;

Они ведь никогда не соблюдают меры

Ни в похвалах своих, ни в порицаньях. Мне

Долина кажется изрядно побелевшей

От волн по ней раскинутых шатров;

То — отблеск полной ужасами ночи.

Как часто здесь все то же повторялось

И будет вечно повторяться вновь!..

Никто не хочет власть над государством

Другому передать; не хочет никому

Отдать ее, кто захватил власть силой

И силой же владычествует в нем.

Ведь каждый, кто не может управлять

Самим собой, желал бы править волей

Соседа своего, чтоб он согласовался

С внушеньем гордого и властного ума…

Свершилось здесь подобное сраженье,

Оно примером может послужить,

Как на сильнейшего вооружился сильный,

Как разбивается венец тысячесветный

Свободы гибнущей, как лавр, прямой обычно,

Сгибается вокруг главы победной.

Великий[109] здесь мечтал, что возвратятся снова

Его величия воскреснувшие дни;

Там Цезарь, бодрствуя, следил за ходом стрелки

Изменчивых весов. Все это повторится,

Узнает свет того, за кем удача будет.

Горят огни сторожевые всюду,

Далеко красным пламенем сверкая;

Земля дымится кровью, здесь пролитой,

И, привлекаемый волшебным светом ночи,

Здесь саги эллинской мелькает легион.

У каждого костра по воздуху несется

Иль на земле сидит волшебный образ

Героя древнего поры от нас далекой.

Луна неполная, но ярко озаряет

Своим сияньем кротким все вокруг.

Шатров картина тихо исчезает,

Горят огни все светом голубым.

Но что за метеор несется надо мной?

Блестит он сам и освещает шар,

А в шаре том я вижу человека,

Я чую жизнь; к живому прикасаться

Я не могу, ему не навредив,

Себе ж могу снискать дурную славу.

Он опускается, и скроюсь я отсюда.

Облетим еще скопленья

Этих ужасов, огней.

И верхи, и углубленья

Полны призрачных людей.

Словно из окна владений

В пыльном мусоре здесь я.

Вижу мерзких привидений,

Словно дома у себя.

Зашагала перед нами

Долговязая сильней.

Не спугнули ли мы сами

Тем, что носимся над ней?

Пусть идет она ретиво,

Ты же рыцаря спускай:

К жизни он вернется живо,

Лишь почует этот край.

А где она?

Того не можем знать,

Но здесь, должно быть, можно разыскать.

Спеши, пока день не начался только,

Так от огня и шествуй до огня.

Кто к Матерям пробрался, тот нисколько

Не встретит здесь препятствий для себя.

Да и меня устроит это славно.

Удобней нет условия того,

Чтоб всяк искал, что нужно для него,

Среди костров блуждая презабавно,

А чтобы нам собраться вместе вновь,

Ты, милый, свет и звук нам заготовь!

Светить, звучать так стану вам.

Стекло сильно звучит и светит.

Теперь навстречу к новым чудесам!

А где она? Не спрашиваю боле…

Не этой ли земли касалася она?

Не эта льнула ль к ней свободная волна,

Иль не ее язык создался здесь на воле?

Ты здесь, Эллада, дивный край чудес!

Тебя почувствовал я сразу, как воскрес.

Какой-то дух во сне прожег меня,

По силе стал тогда Антеем я.

Чего бы я в земле ни встретил сей,

Пойду вперед сквозь лабиринт огней.

Средь этих огоньков без устали бродя,

Я здесь почувствовал совсем чужим себя.

Все тут кругом красуются нагими:

Бесстыжи сфинксы, грифы вместе с ними.

И сколько всяческих чудовищ волосатых,

А между ними сколько и крылатых

Мой видит взор средь этой полутьмы!

Приличьем не похвалимся и мы,

Но все же древние — излишне откровенны;

Они должны быть боле современны,

Хоть размалеваны на тот-иной фасон!..

Ну, и народ! С души воротит вон!

Не может же служить мне, гостю, странность эта

Препятствием для должного привета?

Конечно, нет! Приветствовать готов

Я милых дам, игривых старичков!

Не «старички игривы» мы, а грифы!

Противно «старички», противно и «игривы».

Возможно сплесть слова со всякой чепухою:

Суть в этом «гр», здесь «гр» всему виною;

Игривый, грифы, грамота, грибы,

Грубы, грязнехоньки, аграфы и гробы

В этимологии хоть это и похоже,

Но с нашим званием то смешивать негоже.

А если слово «гриф» связать со словом «грабить»?

Конечно. Те слова возможно сопоставить.

Хоть принято грабеж поругивать порой,

Но чаще говорят об этом с похвалой:

Ведь грабят золото, венцы, девичью честь:

В Фортуне к грабежам благоприятство есть.

Вы поминаете и золото? Собрали

Его мы множество в пещерах и скалах,

Но Аримаспы[112] как-то разузнали

И все смеются, нагоняя страх,

Что, утащив его, свезли далеко даже,

Но мы заставим их сознаться в этой краже.

Но не сегодня лишь, в таинственную ночь,

А завтра все схороним мы под спудом,

Исполним все, как думали, точь-в-точь.

Охотно и легко свыкаюсь с этим людом

Все это оттого, что вас я узнаю.

Мы, духи, только выдыхаем речь свою,

Ей воплощение уже людьми дается,

Как звать тебя, скажи? Знакомство так начнется.

Различными меня зовут все именами.

Здесь нет ли англичан? Они везде, всегда:

Там битв поля глядят, здесь смотрят водопады,

Руины стен иль скучные места;

На многое взглянуть они здесь были б рады,

Да кстати бы они сказали вам тогда,

Что в старых пьесах их я выступал всегда

Под прозвищем, что мне изобрести

Они сумели: Old Iniquity[114].

Как вышло то?

Сам пред загадкой тою.

Ну, ладно… В звездах ты умеешь ли читать?

Что можешь ты о часе нам сказать?

Звезда скользит но небу за звездою,

Мир освещен неполною луною,

Местечко выбрал я по вкусу своему

И греюсь я, прижавшись к меху твоему;

А все верхи мне эти не в отраду;

Задай загадку мне, или скажи шараду.

Открой себя: загадки нет такой;

Побудь хоть раз самим собой!

Попробуй разгадать: что нужно наравне

Благочестивому и грешнику вполне?

Для первого — чтоб был такой нагрудник,

Куда бы тыкать мог рапирою своей;

Для грешного — товарищ и сотрудник

Его пустых и беззаконных дней,

А в общей сумме только для того,

Чтоб забавлять тем Зевса самого[115].

Не по нутру.

Чего он будет ждать?

Фигуру мерзкую недурно бы прогнать!

Ты думаешь, что когти у меня

Слабей твоих? Разубеди себя!

Попробуй-ка!

Коль хочешь, оставайся,

Но ты захочешь сам покинуть нас!

Тебе в своей стране живется хорошо,

А здесь тебе неважно? Сознавайся!

Любуюсь вашею я верхней половиной,

Но в ужас прихожу от нижней — от звериной.

Созданье лживое! На муки ты пришел:

Владеем силою мы в лапах пребольшою.

А ты к компании совсем не подошел

С кривою конскою ногою.

Какие птицы закачались меж ветвей

Прибрежных здешних тополей?

Из осторожности подалее от них!

Их пенье побеждало не таких!

Ах, зачем вы подружились

С этим миром чудищ гадких?

Целым роем мы явились

С сонмом звуков дивных, сладких,

Как сиренам подобает.

Ах, заставьте их спуститься!

Коготков там ястребиных

Много в листьях тополиных!

Ими вас и распластуют,

Если пеньем очаруют.

Злобу, зависть прочь гоните!

Светлых радостей ищите,

Здесь возросших искони!

Пусть веселости движенья

Ждут себе благоволенья,

Где б ни встретились они!

Вот изобретенья бывают!

Знать, струны в горлах их бряцают,

Сливаясь в арии одни.

Они меня ведь не морочат,

Легонько уши лишь щекочут,

Но сердце мне не трогают они.

О чем заговорили тоже!

Такой пустяк вас не займет:

Потрепанный мешок из кожи

К лицу скорей вам подойдет.

Чудесно все! Один лишь вид приятен.

Мне элемент великого понятен,

Когда он в безобразное включен.

Конец удачный мною предвкушен.

Куда влечет меня хоть это созерцанье?

Стоял Эдип когда-то перед ним.

Веревкой связанный, Улисс внимал таким.

Такими собраны огромные запасы

Сокровищ всяких.

Те их сберегали

И безупречную тем верность показали…

Проник в меня какой-то дух живой,

Воспоминания витают надо мной.

Теперь тебе все кажется занятным,

Чего бы прежде ты с проклятьем избежал,

С тех пор как здесь искать красотку стал,

Так и чудовище готов признать приятным.

Вы, лики женские, должны мне дать ответ,

Видал ли кто из вас Елену или нет?

Наш род до времени Елены не доходит:

С последними из нас сражался Геркулес.

Хирон вам скажет все: он в эту ночь чудес

Взад и вперед повсюду колобродит;

Коли для вас минутку он найдет,

Так ваше дело двинется вперед.

Мы б кой-что порассказали:

Ведь Улисс-то не уплыл,

Все же гостем нашим был;

Много от него узнали…

Если б ты проник сюда,

Где зеленая вода[117].

Благородный, не поддайся!

На обман не попадайся! —

Как связал себя Улисс,

Нашим словом повяжись!

Как Хирона ты добудешь,

Слов моих не позабудешь.

Что там прокаркали и крыльями шумят?

Их мудрено понять — едва бы кто решился.

И друг за дружкою проносятся подряд;

Охотник из-за них совсем бы утомился.

Подобно бурям злого вида,

Они несутся, как всегда,

И стрелы самого Алкида

Их не настигли б никогда.

То стаи быстрых Стимфалид[118];

Они по клювам ястребиным

Да и по лапам их гусиным

Напоминают грифов вид.

Там тварь какая-то шипит.

Такие вовсе не страшны:

То — головы Лернейской гидры[119];

От тела прочь отделены,

Они теперь воображают,

Что до сих пор еще страшны…

Но что намерены с собою

Вы предпринять, скажите мне?

Для вас как будто нет покою

И в нашей милой стороне?

Идите вы куда угодно!

Вы шею вертите туда,

Где этот хор. К нему свободно

Вы направляйтеся тогда!

У нас остаться вас никто не принуждает,

А там вас миленьких немало поджидает.

То — Ламии[120] воздушные девчонки.

Наглы их лбы, в улыбках их губенки;

Сатиры их другим предпочитают,

Там козлоногие препятствий не встречают.

А вы останетесь? Я снова вас найду?

Ступай, там путайся с бродяжками своими!

Но мы воспитаны приемами другими.

В Египте свыклись мы, чтобы из нас один

Лет тысячу царил в стране, как властелин.

Лишь чтили б нас, иных условий мы не ставим,

А мы год солнечный и лунный год направим.

Мы восседали там пред сонмом пирамид,

Как судьи высшие народов, наводнений,

И мира, и войны, и всяческих волнений,

И сохраняли свой невозмутимый вид.

Зашелести, тростник! И ты, осока,

Сестра его, вздыхай, как ранее вздыхала!

Вы, листья ив, шумите вновь слегка!

Свой шепот, тополи, начните же сначала!

Навейте грезы снова на меня!

Предчувствием каким-то я взволнован,

Проснулся от толчка раздавшегося я,

Когда был грезами покоя зачарован.

Коль обману не поддался,

Чей-то голос здесь раздался;

За навесами ветвей

Слышны звуки мне речей:

Не волна ли с ветерком

Речь заводит кой о ком?

Нет! Лучшей тебе перемены

Не может и быть,

Как здесь истомленные члены

В тени и прохладе склонить.

Покоем бы здесь наслаждался;

Покой тот, с которым расстался,

Ты снова вернул бы себе,

А мы бы журчали,

А мы бы шептали,

А мы бы струились к тебе!

Нет, я не сплю. О, дивные виденья,

Продлите мне ту прелесть наслажденья,

Что здесь моим представилась очам!

Не знаю я, что ощущаю сам:

То грезы ли? Или воспоминанья?

Их, помню, испытал очарованье.

В тиши кустарников, среди их колыханья,

Сверкает вод недвижное стекло;

Со всех сторон их много натекло,

Создав бассейн глубокий для купанья.

Здоровьем дышат женские тела,

И влаги зеркало в себе их отражает,

И умиленный взор прельщает.

Весельем вся картина ожила;

Одни плывут вперед без опасенья,

Другие медленно, как будто из смущенья;

Кричат они в борьбе между собой.

Довольно было б мне картины дивной той,

Довольно было б взорам восхищенья,

Но дух не может удержать влеченья,

И взор проникнуть дальше норовит:

Ему все кажется, что там, где чащи вид,

Где пышный тот навес, что тихо шевелится,

Сокрылася его красавица-царица.

Не чудо ли? Вот лебеди; красиво

Блестя своей роскошной белизной,

Они плывут спокойною толпой,

Приветливы, нежны, но горделиво

Сгибают шеи, клювы выставляя.

Один из них плывет быстрей других,

Всех за собой далеко оставляя;

В священной чаще он уже без них…

Другие плавают еще неторопливо,

Сверкая перьями своими; вдруг они,

В пылу затеянной девицами возни,

На них накинулись неистово, кичливо;

Все кинулись бежать,

О том лишь думая, как им себя спасать.

Сестрицы! Уши приложите

Вы к возвышенью бережка;

Я не ошиблась ли, скажите:

Вдали я слышу ездока.

Кто погоняет так коня,

Весть неотложную храня

Мне чуется — гудит земля

Под быстрым топотом коня.

Меня влечет туда, маня.

Там нынче вся судьба моя…

Ужель достигну вожделенья?

О, это счастье вне сравненья!

Несется всадник — видно мне —

На белом, блещущем коне.

Умен по виду своему,

Да и отважен он к тому.

Я не ошибся, это — он,

Химеры славный сын, Хирон[123].

Хирон, постой! Хочу сказать…

Что надо, что?

Не нужно гнать.

Не медлю я.

Тогда меня

Возьми с собою на коня!

Садись! Тогда приятней нраву

С тобою будет говорить.

Скажи, где лучше проскочить —

Здесь иль махнуть чрез переправу?

Куда желаешь, муж великий, ты

Туда направься. Благородный педагог,

Гордиться б ты достойно мог

Плеядою геройственной толпы!

Об аргонавтах мыслю и о тех, кто дал

Поэзии живой материал.

Все это мы оставим так, как есть;

Палладе-ментору[124] не воздается честь,

Хотя ее заслуги безграничны.

Ученики всегда эгоистичны

И думают, что воспитанье их

Свершилося само, без помощи других.

В твоем лице духовно и телесно

Я чувствую врача, которому известно

Растений имя, свойство их корней,

Который приносил больным всем исцеленье,

Всем раненым давал страданий облегченье

Глубокой мудростью своей.

Коль близ меня — случалось то порой —

Бывал когда и раненый герой,

Я помощь приносил и свой совет давал,

Но кончил тем, что передал

Занятье то знахаркам да попам.

Ты, думаю, поистине велик;

Не можешь выносить хвалений,

Ты избегаешь их и поступаешь так.

Как будто бы без всяких исключений

На свете так же поступает всяк.

А ты мне кажешься льстецом такого рода,

Что льстит и в честь князей, а с ними — и народа.

Но все же должен ты сознаться,

Что с величайшими людьми

Тебе пришлось встречаться,

Что подражал ты первым из первейших.

Кого же ты из этих всех людей

Считаешь первым доблестью своей?

Из аргонавтов каждый был хорош

По доблести своей, а коль чего ж

Одним из них порой недоставало,

То знание другого восполняло.

Так, Диоскуры всюду побеждали,

Где молодость и красота решали;

Свои же качества у Бореадов были:

Решимость с быстротой они соединили;

Прекрасно выглядел в компании Язон:

Приятным женщинам всегда казался он;

Орфей был скромным, нежным, энергичным,

Бряцал на лире он с искусством сверхобычным;

А проницательный, все видевший Линкей

И днем, и ночью вел корабль среди камней.

Лишь в обществе людей заслуги процветают:

Один свершил, другие восхваляют.

О Геркулесе ты не скажешь ничего?

Увы! Не возбуждай томленья моего!

Ни разу не видал ни Феба, ни Гермеса,

Как их зовут; не видел и Ареса.

Но вдруг передо мной предстал стоящим тот,

Кого божественным давно признал народ,

Тот светлый юноша, красою одаренный,

Сиял, как царь, для царства и рожденный:

Он верным был слугой и брату своему,

И милым женщинам, что нравились ему.

Подобного ему земля не породит,

И Геба не введет в небесную обитель;

Напрасно и поэт воспеть его спешит,

И скульптор трудится, глыб мраморных мучитель.

Такого образа, какой ты нам здесь дал,

Ваятелям создать еще не удавалось:

Мужчину лучшего ты нам нарисовал,

А что для женщины прекраснейшей осталось?

Что? Очень часто женской красотой

Зовут одни безжизненные лица;

Я цену придаю лишь красоте такой,

В которой жизнь сама живым ручьем струится.

Обычно красота себе самой довлеет,

Лишь грация ее достаточно согреет.

Подобной прелестью Елена отличалась,

Когда она на мне вот так же мчалась.

Ты нес ее?

На этой же спине.

Да разве не довольно счастья мне?

Когда-то и она спины твоей касалась.

За те же кудри и она держалась,

Как ты теперь.

Пойми мое волненье!

Рассказывай! Она одна — мое стремленье.

Скажи, куда, откуда нес ее?

На это я могу ответить все.

Из рук разбойников сестру спасали Диоскуры,

Но похитители, привыкнув побеждать,

В погоню бросились, чтоб вновь ее поймать

Отважно, про свои не помышляя шкуры.

Но бегу братьев встретилась преграда

В болотах Элевзина, там их ил

И засосал. Тогда, как было надо,

Я бросился туда, болото переплыл

И перенес сестру на сушу моментально.

Спрыгнувши со спины, она своей рукой

Мне гриву гладила, залитую водой,

Благодаря меня за помощь идеально,

И мило, и умно, себя не уронив

И прелестью своей меня обворожив.

Седьмой ей год пошел.

Филологи тебя,

Как и самих себя, жестоко обманули:

Знай, к женщинам мифическим нельзя

Тех мерок применять, к каким иных примкнули.

Поэт свободен здесь смотреть, как хочет сам,

Значенья не придаст он никаким годам.

Где лет созревших нет, там старость не бывает.

Фигура милая всегда всех привлекает,

Ей в ранней юности подходит восхищенье,

Ей в старости все то же поклоненье.

Знай навсегда: где мифы и поэт,

О времени вопросов вовсе нет.

Забудем для нее мы обо всякой мере.

Ведь мог же и Ахилл найти ее на Фере

И даже от нее взаимность получить,

Когда по времени ей не пришлось и жить.

Ужели пылом я стремленья своего

Не в силах жизни дать для образа того?

Он — вечен, он — велик, он — нежен безгранично:

И он, и божество бессмертны безразлично.

Ведь ты видал ее когда-то лучезарной,

Очаровательной, милейшею из всех;

И я из слов твоих увидел без помех

Ее — прекраснейшей, нежнейшей, благодарной

И вожделенною безмерно для меня!

Ей весь с минуты сей во власть отдался я!

И если существо то мне недостижимо,

Тогда и жизнь моя пускай проходит мимо!

Ты, чужестранец, будто бы сейчас

Находишься в экстазе, в Эмпирее;

У духов не глядят на это, как у вас,

Средь них тебя сочтут помешанным, скорее.

Но дело клонится к успеху твоему.

Я каждый год исправно захожу

К Манто — сивилле, дщери Эскулапа;

Она в тиши все молит, чтобы папа

Ум просветил, как следует, врачей,

Им воспретив так зло морить людей.

Она — приятней всех из цеха своего:

Не корчится, кротка и благотворна.

Коль время некое употребишь на то,

Она с твоим недугом справится проворно

И зельями тебя избавит от него.

Лечиться не хочу; мой дух вполне хорош,

Иначе был бы я на всех других похож.

Не медли получить отраду исцеленья!

Скорее вниз! Вот и конец стремленья!

Скажи, куда, к какому средоточью

Меня ты перенес через болото ночью?

Здесь Рим и Греция боролись меж собой[125]

Из-за империи, песчаной полосой

Отрезанной от стран, лежащих вне.

Направо здесь Пеней, на левой стороне

Олимп возвысился. Тогда здесь царь бежал,

А бюргер, победив, триумф торжествовал.

Взгляни сюда: увидишь при Луне

И вечный храм в недальней стороне.

От конских подков

Звенит священный кров,

Герои, знать, близки.

Да, совершенно верно!

Но все же ты смотри!

Приветствую тебя! Ты, вижу я, не сгинул.

Храм места своего, как видно, не покинул.

А ты все носишься, не зная утомленья?

Что делать? Ты живешь в тиши уединенья,

Но в странствии себе ищу отрады я.

Я в ожидании, лишь время вкруг меня.

А это — кто?

Да вихрем затащила

Его к нам ночь. Елену ищет он.

До сумасшествия она его пленила,

Но где ее искать, с каких начать сторон,

Того сам до сих пор еще не знает он.

Вот — пациент, достойный исцеленья.

А мне тот мил, чьи странные стремленья

Не могут никогда достигнуть исполненья.

Войди же, дерзкий! Радуйся! Проход

Во тьме ведет в чертоги Персефоны;

Там у подножия она Олимпа ждет,

Кто сотворит пред ней запретные поклоны[126].

Когда-то там я провела Орфея.

Удачней будь его! Проворнее! Живее![127]