Лежи, несчастный! Знать, скрутила

Тебя любви повязка глубоко;

Кого Елена поразила,

Приходит в разум нелегко.

Во все тут стороны гляжу я

И перемен не нахожу я,

И вместе порчи никакой,

Так кое-что, пустяк какой:

Цветные стекла в окнах будто потускнели,

И паутин прибавилось еще,

Чернила высохли, бумаги пожелтели,

А в остальном как будто то же все.

Да вот передо мной лежит и то перо,

Которым подписал он чертову расписку,

И крови капелька еще в стволе его;

Вещицу славную я получил без риску,

Такую редкость приобрел я в ней —

Любой бы антиквар мой похвалил трофей!

Вот шуба старая тут свесилась с крючка;

Я на нее смотрю, а память воскрешает,

Какую чушь я вбил тогда в ученика,

Над коей до сих пор он голову ломает!

Заняться хочется мне вновь экспериментом.

Хочу облечься вновь в тебя, мой малахай,

И в шкуре сей вновь щегольнуть доцентом,

Непогрешимостью кичася через край.

Любой ученый с видом тем сдружился,

Вот только черт маленько разучился.

Здорово, здорово,

Наш старый патрон!

Жужжим и порхаем,

Тебя же мы знаем

С давнишних времен.

Ты нас в одиночку

Посеял тайком;

Нас тысячи вышли

И пляшут кругом.

И хитрость сумеет

Так скрыться в груди,

Что, словно вшей в шубе,

Ее не найти.

Как твари молодой приятно появленье!

Вы сейте лишь, пожнете все потом!

А меха старого полезно им трясенье:

Что ни трясу, а все валит валом.

Летайте, милые, кружитесь где угодно!

Запрячьтесь в тысячи незримых уголков —

Меж старыми коробками свободно,

Среди пергамента, в пыли среди горшков,

В глазах всех этих черепов!

Не может быть, чтоб вас не приютили

Богатства хлама, с ним и всякой гнили!

Пойди ко мне, прикрой мне плечи снова!

Желаю быть вновь принципалом в ней,

Но мало мне лишь прозвища такого,

А нужно и признание людей.

Что за звуки! Не бывало,

Чтобы лестницу шатало,

Чтоб и стекла потряслись!

Сквозь дрожанье стекол пестрых

Вижу блески молний острых;

Знать, стихии разошлись.

Половицы ходят хлестко,

Сверху сыплется известка;

Двери, плотно запертые,

Распахнулись, как живые.

Экий ужас! Что за вид?

В шубе Фауста стоит

Великан. Он на меня

Смотрит так, что трушу я,

Что от взглядов и движений

У меня дрожат колени.

Что ж? Бежать? Остановиться?

Поди сюда. Зовешься Nicodemus[99]?

Да, точно так, мой господин… Oremus[100]

Ну, это лишнее.

Я рад, что вам знаком.

Еще студент, а смотришь стариком

И покрываешься успешно мхом.

Ученый человек, себе ты верен:

Науке жизнь отдать намерен.

Иль, выражаяся простейшим языком,

Из карт себе ты начал строить дом,

Но не было еще на свете молодца,

Что мог бы довести постройку до конца.

Вот ваш учитель сведущ безгранично!

Он всем да и везде известен преотлично!

То — доктор Вагнер. Кто его не знает?

Он место первое в науке занимает:

Лишь он один все может совмещать

И мудрость с каждым днем успешно умножать;

Кто жаждет знания, теснится вкруг него,

Светило он предмета своего!

Как Петр, он в руках с ключами,

И низкий мир, и горний перед вами

Он открывает; славой так гремит,

Что здесь никто его не затемнит:

В сравненьи с ним и Фауст ни к чему:

Все Вагнера обязаны уму!

Позвольте, досточтимый, вам сказать,

Хоть стану тем в противоречье с вами,

Об этом всем приходится молчать:

Он полон скромности, скажу я между нами,

И до сих пор придти в себя не может,

Как Фауст скрылся с глаз долой;

Его отсутствие великого тревожит,

Он молит каждый день, чтоб тот пришел домой;

И кабинет его все в том же положеньи,

Как будто ждет, когда наступит час;

Я сам вхожу в него в особенном волненьи.

Что нам сулят создания сейчас?

Казалось мне, что стены зашатались,

Дрожали двери, отскочил запор;

Без этого и вы бы до сих пор

Сюда, конечно, не пробрались.

Куда же Вагнер спрятался, куда?

Иль я пойду к нему, иль он придет сюда!

Ах! Очень строг его запрет,

С ним нынче просто сладу нет!

Он месяцы сидит в уединеньи,

Всецело погрузившийся в творенье;

Преаккуратнейший из здешних всех созданий,

Он, словно угольщик, измазался сейчас

От носа до ушей; от долгих раздуваний

Стал красным цвет его усталых глаз.

Он ждет чего-то каждое мгновенье

И в стуканье щипцов — его все развлеченье.

Ужели он не примет и меня?

Ему ведь счастие могу доставить я.

Едва я на посту почтенном очутился,

Как гость, знакомый мне, вдали зашевелился.

Теперь он полн идей новейших

И будет сильным из сильнейших.

Открыто все, портал и двери,

Надеюсь я, и в полной мере,

Что не будет, наконец,

Тлеть живущий, как мертвец,

При жизни в порче изнывая

И постепенно умирая.

Все эти стены, потолки

Грозятся рухнуть напрямки,

И, если мы не удалимся.

То в их руинах сокрушимся.

Я посмелее всех считаюсь,

Но умирать не собираюсь.

К чему сегодня зван сюда?

Прошло немало лет, когда,

Явившись новоиспеченным,

И боязливым, и смущенным, —

Как будто в смысл живых речей,

Я верил в чушь бородачей.

Из старых, обветшавших книг

Суть знаний черпая своих,

Они не верили и сами

Тому, о чем болтали с нами…

Вот в скудном освещеньи дня

Один из них там ждет меня.

Я приближаюсь в изумленьи:

Ужель он вновь в моих очах?

Все в том же грубом облаченьи?

Все в той же шубе на плечах?

Но в нем, конечно, в те мгновенья

Я видел кладезь поученья,

Ну, а теперь — не попадусь,

Смелее, сразу навалюсь!

Когда, старик, из лысой головы

Вам память всю не затопила Лета,

Узнаете ученика, быть может, вы,

Что перерос студенческие лета.

С тех пор остались вы, как были, все таким,

А я к вам прихожу совсем другим.

Приятно мне, что звон мой вызвал вас сюда.

О вас я доброе имел в ту пору мненье:

Ведь в хризолите[102] мы провидим иногда

Блестящее грядущих дней творенье.

Вас кудри тешили, при них воротнички,

Как малого ребенка; в юны дни

Вы никогда косу, сдается, не носили?

Сейчас вы волосы совсем укоротили,

Решителен, отважен взор у вас;

Лишь придержите абсолютности запас.

Старик почтенный! Мы на месте старом,

А время все бежит вперед;

Так слов двусмысленных вы не теряйте даром:

Что так сходило вам, то больше не сойдет;

Дурачить вы могли учеников тогда,

Теперь вам не достичь того же без труда,

Да вряд ли кто на это и дерзнет.

Коль правду юношам кто говорить начнет,

Она молокососов не прельщает,

Но коль на собственной кто шкуре испытает

Всю правду ту чрез несколько годков,

Он думает, что все само собой бывает

И что учитель был дурак из дураков.

Не проще ль — плут? Ну, кто из них когда

Нам правду говорить в глаза мог без труда?

По большей части в тех беседах с детворою

Он правду говорил и шутками порою.

Как нужно время, чтоб учиться,

Так точно так же, чтоб учить.

Пришлося многим суткам совершиться,

Чтоб опыт дал вам курс свершить.

Что — опыт? Пустяки одни!

И с духом нет ему сравненья:

То, что узнали люди искони,

Ужели стоило труда их и стремленья?

Я думал так давно, но я был просто глуп:

Теперь я сознаюсь, что беспросветно туп.

Мне это радостно! Со стариком связался,

Что в первый раз разумным оказался!

Я все искал себе сокровищ золотых,

Но груды находил лишь угольев простых.

Теперь сознайтесь и о лысине вы вашей.

Что этих черепов она совсем не краше.

Мой друг и грубости своей не сознает?

Да немец вежлив, лишь когда он врет.

Лишает молодежь меня и воздуха, и света:

И черта лысого она не признает!

Надеюсь, что у вас не буду без привета?

Чрезмерным нахожу, коль зимнею порой

Жить хочет тот, в ком жизни никакой.

Вся жизнь в крови, а кровь-то горячей

Не будет ли всегда у молодых людей?

Живая кровь кипит, живая кровь в расцвете

Из жизни создает жизнь новую на свете;

Тут все в движении, тут сила есть творец,

А слабому пора убраться, наконец.

Теперь мы, например, полмиром овладели,

У вас-то были ли когда такие цели?

Вы думали, вы столько размышляли,

Вы планы строили, вы все соображали!

Да, старость вообще — холодная горячка,

Каприза жить бессмысленная спячка.

Кому исполнилось, положим, тридцать лет,

Довольно жить: в том жизни больше нет;

Таких людей я стал бы убивать[103].

Ни слова черту здесь не нужно прибавлять.

Коль я не захочу, не будет черта тоже.

А все же черт тебе подставит ножку позже.

В том юности великое призванье!

Ведь света не было, он создан мной;

Из моря вывел я и Солнце на сиянье,

И создал изменения с Луной.

День на пути моем красиво наряжался.

Цвела земля и шла навстречу мне.

Небесный свод звездами убирался

В своей далекой вышине.

Кто, как не я, освободил ваш ум

От угнетающих, мещански пошлых дум?

Покорен я лишь духу своему.

Ведом вперед лишь внутренним я светом.