На окне красовался большой плакат с выведенным печатными буквами воззванием: «Оставьте констеблем Тинчфилда!» За окном виднелась конторка, заваленная пыльными папками. На стеклянной двери выделялись надписи: «Начальник полиции», «Начальник пожарной команды», «Городской констебль», «Торговая палата», «Входите».

Я и вошел. Универсальное заведение оказалось однокомнатной деревянной лачугой с пузатой печью в углу, конторкой и грязным столом с выдвижной крышкой. На стене напротив висели большая синька карты округа, календарь и термометр, а над столом – доска с телефонными номерами, выведенными так старательно, что цифры врезались в дерево.

В древнем вращающемся кресле восседал мужчина в сдвинутой на затылок ковбойской шляпе. Справа от него стояла высокая плевательница. Крупные безволосые руки обнимали живот. Мужчина был в коричневых брюках на подтяжках, линялой рубахе, застегнутой до толстой, как у быка, шеи, и без галстука. Волосы, насколько я разобрал, темно-русые, блеклые, а виски – белее снега. На груди красовалась шерифская звезда. Сидел он перекосившись на левую ягодицу, так как из правого кармана брюк высовывалась кобура с «кольтом» сорок пятого калибра.

Прислонившись к конторке, я пристально на него посмотрел. У незнакомого пока мужчины были большие уши и добрые серые глаза, – в общем, на вид тюфяк, такого и младенец вокруг пальца обведет!

– Мистер Тинчфилд?

– Ага. Единственный представитель закона в этих краях, по крайней мере до выборов. Есть тут пара достойных ребят, которые могут заткнуть меня за пояс, – вздохнул он.

– Оленье озерцо в вашей юрисдикции?

– В чем дело, сынок?

– Я об Оленьем озерце, маленькое такое, в горах, знаете? Оно в вашей юрисдикции?

– Ага. Я еще и помощник шерифа, только на двери все путем не распишешь: места не хватает. – Тюфяк без тени недовольства глянул на дверь. – Я тут, как говорится, один за всех. Речь об озере Мелтона? Что-то стряслось, сынок?

– В озере нашли мертвую женщину.

– Ясненько. – Оторвав руки от живота, Тинчфилд почесал за ухом и тяжело поднялся. Стоя он казался просто высоким и мощным, лишний вес и пивное брюшко были частью образа тюфяка. – Мертвая, говоришь? Кто она?

– Жена Билла Хейнза, Берил. Похоже на самоубийство. Миссис Хейнз провела в воде много времени и сейчас выглядит далеко не лучшим образом. По словам Билла, она бросила его десять дней назад. Думаю, именно тогда все и случилось.

Шагнув к плевательнице, Тинчфилд выплюнул в нее комок коричневой волокнистой массы, издавший при падении негромкое «шлеп!», затем пожевал губы и вытер рот тыльной стороной ладони.

– А сам ты кто, сынок?

– Джон Далмас, я из Лос-Анджелеса. Мистер Мелтон поручил мне осмотреть его недвижимость и даже записку для Хейнза написал. Мы с Биллом прошлись по берегу, поднялись на причал, оставшийся после киносъемок, и заметили в воде что-то темное. Хейнз швырнул в озеро большой камень, и тело всплыло. На утопленницу без слез не взглянешь – в буквальном смысле, шериф.

– Хейнз остался на озере?

– Да, за подмогой отправился я, потому что Биллу совсем поплохело.

– Ничего удивительного, правда, сынок? – Тинчфилд отыскал в столе непочатую бутылку виски, спрятал ее в карман и застегнул рубашку. – По пути захватим дока Мензиса и Пола Лумиса. – Он спокойно обошел конторку. Казалось, случившееся волнует его не больше надоедливой мухи.

Вытащив табличку с часами работы, шериф перевернул ее, написал: «Вернусь в 18:00», затем вывел меня на улицу, запер дверь и сел в патрульную машину. На ней имелись сирена, две красные поворотные фары, две оранжевые противотуманные фары, красно-белая пожарная эмблема и множество других, к которым я даже присматриваться не стал.

– Подожди здесь, сынок, я шмелем слетаю!

Тинчфилд поехал в сторону озера, но остановился у блочного здания напротив почты. На секунду исчезнув в его недрах, он вернулся с высоким худощавым мужчиной. Патрульная машина поравнялась с моей, и я покатил вслед за шерифом. Наш маленький кортеж петлял среди девиц в шортах и парней в плавках, шортах и летних брюках – в основном с обнаженным торсом и сильно загорелых. Тинчфилд то и дело сигналил, но сирену не включал, иначе, боюсь, за ним пустились бы в погоню. Поднявшись по пыльному холму, мы притормозили у небольшого домика. Шериф несколько раз погудел и громко кого-то позвал. Открыл парень в синей спецовке.

– Садись в машину, Пол!

Парень в спецовке кивнул и вскоре вышел в грязной шляпе а-ля охотник на львов. Мы выбрались на шоссе и повторили мой недавний маршрут: сначала до развилки, затем до ворот, сторожащих частную территорию. Парень в спецовке проворно выскочил из салона, открыл ворота, пропустил нас с Тинчфилдом и снова закрыл.

Мы подъехали к озеру и выбрались из машин. Дым из трубы маленького дома уже не валил.

У дока Мензиса было желтоватое треугольное лицо и усеянные пятнами от никотина пальцы. Парень в спецовке и шляпе охотника на львов тянул лет на тридцать. Смуглый, темноволосый, гибкий, он почему-то казался недокормленным.

Подобравшись к самой воде, мы взглянули на причал. Абсолютно голый, Билл Хейнз сидел на деревянных мостках, стиснув голову руками. Рядом с ним темнело нечто большое и зловещее.

– По-моему, рано мы пешком пошли, – проговорил Тинчфилд.

Мы снова расселись по машинам, подъехали чуть ближе к причалу и гуськом спустились к мосткам.

Большим зловещим предметом оказалось тело женщины. Обвязанное веревкой, оно лежало лицом вниз, а рядом валялись одежда Хейнза и протез с лоснящейся кожей и сверкающими металлическими шарнирами. Не сказав ни слова, шериф достал из кармана бутылку, откупорил и протянул Хейнзу.

– Выпей как следует, Билл, – спокойно посоветовал он.

На причале стоял тошнотворный запах, но ни Хейнз, ни Тинчфилд с Мензисом его будто не замечали. Вытащив из машины одеяло, Лумис накрыл им тело, и мы с ним отступили на несколько шагов.

Глотнув из горлышка, Хейнз поднял тусклые безжизненные глаза и, зажав бутылку между колен, заговорил измученным голосом. Глядя в пустоту, он постепенно рассказал все, что пару часов назад поведал мне. После моего отъезда он принес из дома веревку, разделся и вытащил тело из воды. Закончив последнюю фразу, Билл уставился на деревянные мостки и точно окаменел.

Шериф положил в рот кусок табака, пару секунд сосредоточенно жевал, а затем стиснул зубы и перевернул тело так аккуратно, словно боялся, что оно развалится у него в руках. Садящееся солнце высветило ожерелье из зеленых камней, которые я заметил еще в воде. Матовые и грубо обработанные, они напоминали стеатит и соединялись золотой цепочкой. Тинчфилд расправил широкие плечи и высморкался в линялый носовой платок.

– Ну что скажешь, док?

Высокий нервный голос Мензиса звенел от раздражения:

– А чего ты ждешь, черт подери?!

– Причину и время смерти, – спокойно отозвался Тинчфилд.

– Не пори чушь, Джим! – разозлился доктор.

– Неужели никаких вариантов?

– Господи, с первого взгляда только любовь бывает, а для медицинского заключения нужно нечто большее!

Тяжело вздохнув, шериф повернулся ко мне:

– Где ты впервые заметил тело?

Я объяснил. Лицо Тинчфилда застыло в неподвижную маску: забыв обо всем на свете, он жадно ловил каждое мое слово.

– Хм, странное место… – Он снова вспомнил про жевательный табак. – Здесь же нет течения! Оно бы тело к дамбе отнесло.

Билл Хейнз встал на ноги, точнее – на ногу, допрыгал до разбросанных вещей, первым делом прицепил протез, а затем медленно натянул на мокрое тело джинсы и рубашку.

– Она сама это сделала, – по-прежнему глядя в никуда, заявил он. – Без вариантов… Заплыла под настил и захлебнулась. Или застряла. Без вариантов, по-другому и быть не могло.

– Нет, Билл, один вариант есть, – по-прежнему спокойно возразил Тинчфилд, подняв глаза к небу.

Порывшись в карманах, Хейнз достал листок с загнутыми краями и протянул шерифу. По единодушному согласию мы вчетвером отошли от тела, и вскоре к нам присоединился Тинчфилд, решивший забрать оставленную Хейнзом бутылку.

– Здесь нет даты, – снова и снова перечитывая записку, объявил он. – Говоришь, это случилось пару недель назад, так, Билл?

– Да, в пятницу две недели будет.

– Берил ведь и раньше тебя бросала?

– Ага. – Хейнз даже глаз не поднял. – Года три назад. Я напился, ну и загулял с одной.

Шериф прочитал записку еще раз.

– Значит, записку она тогда написала? – спросил он.

– Понял, понял намек, можешь не разжевывать! – огрызнулся Хейнз.

– Просто листочек староват, – терпеливо объяснил Тинчфилд.

– Я десять дней его в рубашке носил! – рявкнул Хейнз и дико расхохотался.

– Что смешного, Билл?

– Когда-нибудь пробовал затащить человека под воду на глубину шести футов?

– Нет, не пробовал.

– Я неплохо плаваю, особенно для одноногого, но с такой задачей бы не справился.

– Билл, это ничего не значит, – вздохнул Тинчфилд. – Особенно если для верности использовали веревку и камни. Только представь: один булыжник привязали к голове, другой – к ногам, а, затолкав Берил под настил, веревки обрезали. В общем, все вполне можно было устроить.

– Конечно, это устроил я! – захохотал Хейнз. – Я, я устроил это с Берил! Тащи меня в кутузку, ты, вонючий…

– Я и собираюсь, – миролюбиво ответил шериф. – Для более тщательной проверки. Обвинений пока не предъявляю. Ты мог это сделать, Билл, не надо спорить! Я говорю «мог сделать», а не «сделал».

Хейнз протрезвел так же быстро, как захмелел.

– У Берил страховка была? – глядя в небеса, поинтересовался Тинчфилд.

– На пять тысяч! – вздрогнул Билл. – Вот она, последняя капля! Вот что меня прикончит! Ладно, поехали…

Тинчфилд медленно повернулся к Лумису:

– Пол, загляни в его дом и принеси пару одеял, а потом, думаю, нам всем не помешает немного принять на грудь.

Лумис зашагал по тропке, вьющейся по берегу к дому Хейнзов. Мы вчетвером проводили его взглядом. Билл посмотрел на свои загорелые руки, сжал кулаки и, не сказав ни слова, как следует врезал себе по лицу.

– Ты… эдакий! – прошелестел он.

Нос был расквашен, но Билл, понуро опустив плечи, ничего не замечал. По губам, щекам и вниз, к подбородку, потекла кровь. Началась багровая капель.

Глядя на нее, я кое-что вспомнил. Надо же, а ведь едва не забыл!