До Сан-Бернардино я добрался менее чем за два часа. Чуть ли не впервые на моей памяти там было почти так же прохладно, как в Лос-Анджелесе, зато куда суше. Я выпил кофе, купил бутылку ржаного виски и, залив полный бак бензина, погнал вверх по склону. До поселка Бьющие Ключи небо хмурилось, а потом тучи вдруг разошлись, влажность понизилась, по ущельям подул прохладный ветерок, и я, выехав на большую дамбу, увидел синюю гладь Пумьего озера. Мирно плескались весельные лодки, а моторки и быстроходные катера поднимали волны и много шума фактически из ничего. Это сильно мешало несчастным рыбакам, которые, уплатив по два доллара за лицензию, отчаянно пытались поймать рыбу хотя бы центов на десять.

После дамбы дорога раздваивалась; путь на южный берег Пумьего озера петлял среди высоченных гранитных скал. Стофутовые сосны пронзали безупречно-голубое небо, на полянах росла ярко-зеленая толокнянка, мелькали островки диких ирисов, белых и пурпурных люпинов, живучки и кастиллеи. Едва дорога нырнула к озеру, на пути стали попадаться стайки туристов и девиц в спортивных шортах. Девицы мчались на велосипедах и мотоциклах, брели по обочине или просто сидели под деревьями, демонстрируя длинные ноги. Телочек столько, что хоть ферму заводи.

Примерно в миле от Пумьей Вершины Говард Мелтон велел свернуть на старую дорогу к Редлендс, которая протертой асфальтовой лентой поднималась по горным склонам, утыканным летними домиками. Вскоре асфальт кончился, уступив место грунтовой дороге, убегавшей вправо. У поворота стоял указатель: «Частная дорога к Оленьему озерцу. Въезд воспрещен!» Однако я ослушался, сбавил скорость до минимума и, лавируя меж огромными валунами, пополз мимо маленького водопада, желтых сосен и черных дубов. Тишина казалась абсолютной. Вот белка оторвала большую шишку и начала терзать, осыпая землю кружащимися, как конфетти, чешуйками. Заметив меня, зверек сердито заверещал и стукнул по шишке лапкой.

У высокого раскидистого дерева дорога резко поворачивала вправо, упираясь в ворота с пятью засовами и очередным указателем: «Частная собственность. Посторонним вход воспрещен!»

Выбравшись из машины, я открыл ворота, проехал и задвинул засовы. Добрых сто ярдов пришлось петлять среди деревьев. Неожиданно за соснами, скалами и дикой травой мелькнуло озеро, похожее на каплю росы, упавшую на чуть увядший лист. У берега возвышалась бетонная дамба, огороженная канатами; сбоку к ней приткнулось старое мельничное колесо. Неподалеку стояла бревенчатая лачуга с двумя металлическими трубами, хотя дымок змеился только из одной. Где-то рядом раздавался стук топора.

На другом берегу красовался особняк – к нему вела объездная дорога вокруг озера, а вот по дамбе было рукой подать. За ним, на приличном расстоянии друг от друга, еще два дома – поскромнее. Там же, аккурат напротив дамбы, виднелось нечто похожее на маленький причал и деревянный павильон с покосившейся вывеской: «Лагерь „Килкер“». Что еще за лагерь?

Я подошел к лачуге и постучал. Удары топора стихли, и из-за двери послышался мужской голос. Присев на валун, я принялся крутить в пальцах незажженную сигарету. Вскоре появился хозяин с топором в руках. Среднего роста, крепкий, темноглазый, он явно не любил бриться, а судя по буйным кудрям, и стричься тоже. На нем были джинсы и синяя рубашка, расстегнутый ворот которой обнажал загорелую мускулистую шею. При ходьбе он выбрасывал вперед непослушную правую ногу, описывая ею полукружья. Крепыш медленно проковылял ко мне, не выпуская сигарету из толстых губ.

– Что надо? – типично городским голосом спросил он.

– Мистер Хейнз?

– Он самый.

– У меня для вас письмо. – Я вручил ему послание Мелтона.

Бросив топор на землю, Хейнз подслеповато прищурился, ушел в дом и вернулся в очках, изучая содержание записки.

– Поня-атно, вы от босса… – протянул он. – Мистер Джон Далмас? Я Билл Хейнз. Рад знакомству. – Мы пожали друг другу руки. Ладонь инвалида напоминала стальной капкан. – Хотите посмотреть дом Мелтона? Господи, неужели он его продавать собрался?

Закурив, я швырнул спичку в озеро.

– А Мелтон здесь неплохо устроился! – заметил я.

– Да, земли предостаточно, но в записке говорится про дом…

– Мистер Мелтон предложил мне на него взглянуть. Говорит, дом отличный.

– Да, вон тот, самый большой. Сложен из калиброванной секвойи, отделка сосновая, крыша гонтовая. Есть веранда, ванная комната, душ и туалет, а за домом, на холме, – искусственный пруд, родниковой водой наполняется. Да, дом действительно отличный.

Я оглядел бревенчатую лачугу, а еще пристальнее – ее обитателя. Билл Хейнз казался бывалым, закаленным жизнью человеком, вот только глаза лихорадочно блестели, а веки отекли.

– Прямо сейчас хотите пойти? Я принесу ключи.

– Знаете, Хейнз, дорога меня немного утомила. Я бы с удовольствием выпил.

Предложение инвалида явно заинтересовало, но он лишь мрачно покачал головой.

– Простите, мистер Далмас, но я совсем недавно кварту прикончил, – облизнув толстые губы, улыбнулся Хейнз.

– Скажите, а мельничное колесо зачем?

– Киношная бутафория! К нам иногда киношники приезжают. Там с другой стороны еще декорации сохранились, а все остальное уж сгнило. Здесь «Любовь среди сосен» снимали. Говорят, фильм с треском провалился.

– Да, интересно. Так не выпьете со мной? Есть пинта ржаного…

– В жизни от подобного не отказывался и отказываться не собираюсь. Сейчас будут стаканы…

– Миссис Хейнз дома?

Темные глаза тут же похолодели.

– Не-ет, – протянул он. – А что?

– Ну, горячительное как-никак.

Инвалид вроде бы успокоился, но взгляд отвел далеко не сразу, а потом все-таки вынес пару стаканчиков, в которых французы продают свой вычурный мягкий сыр. Открыв бутылку, я налил две щедрые порции. Мы взяли стаканчики и устроились на камнях. Хейнз напоминал прямой угол: деревянная нога вытянута перпендикулярно туловищу, стопа слегка вывернута.

– Французский трофей, – объявил Хейнз и пригубил виски. – Хейнз Деревянная Нога. Она и пенсией меня обеспечила, и с женщинами не мешает. Ну, за преступления[53]. – Он осушил стакан.

Мы помолчали. Голубая сойка скакала по веткам огромной сосны: все выше и выше, не останавливаясь ни на секунду. Ни дать ни взять человек, бегущий по лестнице!

– Здесь прохладно, красиво, но скучновато, – прервал молчание Хейнз. – Даже одиноко, черт подери! – Явно что-то задумав, он украдкой за мной наблюдал.

– Некоторым нравится. – Я потянулся к стаканам и снова сыграл в бармена.

– А меня раздражает. Из-за этого и в запои ударился… По ночам нервы вообще шалят…

Я не ответил, а Хейнз залпом прикончил вторую порцию. Я молча передал ему бутылку, поэтому порцию номер три инвалид хлебнул прямо из горлышка и наклонил голову, облизывая губы.

– Ты… странно так спросил, ну, про то, дома ли миссис Хейнз…

– Мало ли как она отреагирует на бутылку.

– Угу, ясно… Ты друг Мелтона?

– Мы знакомы, но не близко.

Взгляд Хейнза упал на большой красивый дом.

– Чертова потаскуха! – резко изменившись в лице, рявкнул он. – Из-за распутной мерзавки я Берил потерял, – с горечью добавил Хейнз, прочитав в моих глазах удивление. – Даже инвалида одноногого пропустить не смогла! Напоила и заставила забыть про чудесную женушку, которой всякий бы позавидовал.

Я ждал, нервы звенели от напряжения.

– И самого его к черту! Оставил свою шалаву без присмотра. Дался мне вонючий дом. И без него не пропаду. Я же пенсию получаю – военную пенсию.

– Это хороший дом, и место хорошее, – осадил его я. – Лучше выпей…

Хейнз послушался, прожигая меня ненавидящим взглядом.

– Паршивый дом и место паршивое! – рявкнул он. – Все опаршивеет, если жена ушла неизвестно куда. Может, с другим… – Инвалид стиснул левый кулак.

Через пару секунд кулак медленно разжался, и Хейнз налил себе полстакана виски. Содержимое бутылки стремительно уменьшалось. Глоток – и гигантская порция исчезла.

– Да что ты понимаешь! – прорычал он. – Хотя какого черта, от одиночества уже на стенку лезть впору! Я вел себя по-свински. Нет… просто слабину дал. Она… Красотка, под стать Берил. Такой же рост, сложение, волосы, походка… Прямо как сестры. Но в чем-то, конечно, отличаются, ну, ты понимаешь, о чем я, – покосился на меня пьянеющий Хейнз.

Я сочувственно кивнул.

– Помню… мусор на улице жег, – нахмурившись, махнул рукой инвалид. – Тут на заднюю веранду выходит она. В пижамке, прозрачнее, чем твой целлофан! В руках два стакана, полные… Выходит и улыбается так, с намеком… «Давай выпьем, Билл!» Ну я и выпил… Порций двадцать, не меньше. Небось догадываешься, что случилось дальше…

– Знаешь, подобное со многими порядочными парнями случалось.

– Оставил ее здесь без присмотра, этот… Зла на него не хватает! Короче, пока он сидел в Лос-Анджелесе, Берил нас застукала. В пятницу две недели будет…

Я замер. Замер так, что чувствовал каждую натянутую струной мышцу. «В пятницу две недели будет». Это же… прошлая пятница минус неделя – другими словами, двенадцатое августа, день, когда миссис Джулии Мелтон следовало ехать в Эль-Пасо. Тот самый день, когда она ждала поезда в предгорном отеле «Олимпия».

Отставив опустевший стакан, Хейнз достал из нагрудного кармана рубашки сложенный вдвое листочек с загнутыми краями. Я аккуратно его развернул и прочел написанное карандашом послание:

Подлый изменник, я лучше умру, но жить с тобой не буду.

– Тот левак был далеко не первым, – съязвил Хейнз. – Зато стал первым проколом. – Он хохотнул, а потом нахмурился. Я отдал ему записку, и он тут же спрятал ее в карман. – Какого черта я с тобой разоткровенничался?

Голубая сойка на сосне устроила перепалку с дятлом. «Кррак!» – огрызнулся дятел. Получилось не хуже, чем у попугая.

– Тебе одиноко, – спокойно проговорил я. – Нужно облегчить душу. Выпей еще. Мне, пожалуй, хватит. Значит, Берил уехала в твое отсутствие?

Уныло кивнув, Хейнз зажал бутылку между коленями.

– Мы поцапались, и я погнал на северный берег Пумьего озера, к приятелю. Настроение было хоть вешайся, а мысли об одном: скорее напиться и забыться. Ну я и не сплоховал… Домой вернулся часа в два ночи – естественно, на бровях. Ехал медленно, дорога – натуральный серпантин. Не успел – Берил уже исчезла.

– Это случилось в позапрошлую пятницу? И с тех пор ты жену не видел?

Пожалуй, с такой точностью я слегка перегнул палку: Хейнз смерил меня подозрительным взглядом, но, слава богу, ржаной виски делал свое дело. Хлебнув из бутылки, он посмотрел сквозь нее на солнце.

– Черт, почти пустая… Эта тоже умотала. – Он показал на противоположный берег. – Наверно, они поцапались.

– Или вместе сбежали.

– Мистер, вы не знаете мою крошку Берил! – заржал Хейнз. – Она если заведется, так заведется.

– Видимо, они обе заводные. У миссис Хейнз есть машина? Ты ж в тот вечер к приятелю ездил…

– У нас два «форда». На моем педаль газа пришлось установить слева, под здоровую ногу, ну и тормозную тоже. Берил взяла свой…

Поднявшись, я шагнул к озеру и швырнул в него окурок. Судя по темной синеве воды, глубина была приличной, равно как и уровень… Похоже, свою роль сыграл весенний паводок: в паре мест вода стояла вровень с вершиной дамбы.

Я вернулся к Хейнзу, успевшему поставить на виски жирную точку.

– Выпивка кончилась… Нужно еще раздобыть. С меня бутылка! – просипел он. – Ты-то едва горло промочил.

– У меня есть запас, – успокоил его я. – Как оклемаешься, отведешь меня к дому Мелтона, ладно?

– Ага… По берегу прогуляемся… Слушай, а ничего, что я нюни распустил? Ну, из-за Берил?

– Изливать душу время от времени полезно каждому, – заверил я. – Может, нам лучше пойти по дамбе? И быстрее, и ты не устанешь…

– Черта с два! У ноги жуткий вид, но ходок я отличный! К тому же вдоль берега целый месяц не бродил… – Неуклюже выпрямившись, Хейнз ненадолго исчез в доме и вернулся со связкой ключей. – Пошли!

Мы зашагали к маленькому деревянному причалу с павильоном. Тропка петляла между гранитными глыбами, то и дело спускаясь к самой воде. Грунтовая дорога осталась позади и на несколько метров выше. Хейнз шел медленно, не без труда передвигая правую ногу, и хранил угрюмое молчание: виски сделал его пленником собственных мыслей. Я первым поднялся по ступенькам причала, Хейнз – следом, громыхая протезом по деревянным мосткам. Мы добрались до конца и, остановившись у открытого павильона, прислонились к обшарпанным темно-зеленым перилам.

– Рыба здесь есть?

– Угу, радужная форель, ушастый окунь. Сам я рыбу не особо уважаю, хотя сейчас все на ней точно свихнулись.

Перегнувшись через перила, я вгляделся в темную воду. Почему-то на глубине она кружилась, как в воронке, а под причалом колыхалось что-то зеленоватое. Хейнз тоже наклонился к воде. Причал строили на совесть, с подводным настилом, который был шире самого причала, словно раньше озеро находилось куда ниже и к подводному ныне настилу приставали лодки. Сейчас у деревянных мостков покачивалась привязанная измочаленной веревкой плоскодонка.

На плечо легла ладонь Хейнза, и я чуть не взвыл: его пальцы железными тисками впились в мои мышцы. Пришлось поднять голову. Билл с какой-то безумной сосредоточенностью смотрел на воду. Лицо побелело, лоб покрылся испариной. Я еще раз вгляделся в глубину.

Нечто похожее на человеческую руку в длинном темном рукаве медленно выплыло из-под утопленного настила, замерло, а потом снова исчезло из виду.

Хейнз расправил плечи, мгновенно протрезвевшие глаза стали страшными. Не сказав ни слова, он зашагал к лежащим на берегу камням, нагнулся и захрипел от натуги. Выпрямив спину, он оторвал от земли валун, весивший фунтов сто, не меньше, прижал к груди и уверенно, словно забыв о непослушном протезе, зашагал обратно по причалу. Добравшись до самого конца, Билл поднял валун над головой и на секунду замер. Мускулистая шея напряглась, сквозь стиснутые зубы прорвался полный страдания стон, а затем, всем телом вложившись в рывок, он швырнул валун в озеро.

Брызг с лихвой хватило нам обоим. Валун рассек толщу воды и упал на край деревянного настила. Покоя и безмятежности как не бывало, озеро точно забурлило. Послышался треск ломающихся досок. Постепенно волны разбежались, а мутно-серая вода снова стала темно-голубой. Неожиданно на поверхность стоймя выскочила прогнившая доска, плюхнулась обратно и уплыла.

К воде вернулась обычная прозрачность. На глубине действительно что-то шевелилось, и не просто шевелилось, а медленно всплывало. Слегка покачиваясь, темный, неправильной формы предмет поднимался на поверхность. Вскоре перед нашими с Хейнзом глазами появился почерневший шерстяной свитер, брюки и туфли, наполовину скрытые под неузнаваемой раскисшей массой. Затихающие волны на секунду расправили спутанную белокурую прядь.

Нечто качнулось и сначала показало нам руку, которую никто на свете не назвал бы человеческой, а потом лицо: раздувшуюся серо-белую плоть без глаз, носа и рта. Неужели это когда-то было лицом? Хейнз не сводил с него взгляда. Лицо, украшенная зелеными камешками шея. Билл Хейнз сжал перила так, что суставы пальцев побелели как снег.

– Берил!

Этот родившийся в самом сердце крик наверняка услышали и в лесу, и на холмах, и на вершинах гор Сан-Бернардино.