Дождавшись наступления темноты, я позвонил Говарду Мелтону в Беверли-Хиллз из бревенчатого здания телефонной компании, находившейся в половине квартала от главной улицы Пумьей Вершины, куда почти не доносился грохот палящих в тире винтовок, стук мячей, гудки шикарных машин и завыванье музыки хиллбилли из ресторана отеля «Голова индейца».

Соединившись с Мелтоном, телефонистка пригласила меня пройти в кабинет управляющего. Разумеется, я согласился, запер дверь и, устроившись за маленьким столиком, взял трубку.

– Нашли что-нибудь? – осведомился Говард Мелтон, в голосе которого явственно слышались три порции виски с содовой.

– Совсем не то, что искал. Да и вам, боюсь, не понравится. Сказать как есть или, хм, в подарочной упаковке преподнести?

Мелтон закашлялся. Неужели он сидит в полной тишине? Кроме кашля, я, несмотря на все усилия, не мог уловить ни звука.

– Говорите как есть, – спокойно попросил он.

– По заверениям Хейнза, ваша жена к нему приставала, ну и добилась своего. В день отъезда миссис Мелтон они устроили совместную попойку, и жена Хейнза, естественно, закатила скандал. Решив поднять себе настроение – другими словами, напиться еще сильнее, – Билл отправился к приятелю на северный берег Пумьего озера, а домой вернулся лишь в два ночи. Хочу подчеркнуть, что рассказываю с его слов.

Возникла небольшая пауза.

– Понял, – наконец буркнул Мелтон. – Продолжайте, Далмас.

Да, эмоций от него не дождешься…

– Когда Билл приехал на озеро, обе женщины уже исчезли. Его жена Берил оставила записку, мол, лучше умереть, чем жить с таким подлым изменником. С тех пор Хейнз ее не видел. До сегодняшнего дня.

У Мелтона снова начался кашель, терзавший мои уши, словно канонада, а потом в трубке засвистело и затрещало. Подключилась телефонистка, но я отправил ее припудрить носик. Вскоре связь наладилась, и послышался голос Мелтона:

– Неужели Хейнз перед незнакомым разоткровенничался?

– Я угостил его ржаным виски. Уговаривать не пришлось, к тому же Билла так и подмывало излить душу. Алкоголь лишь смыл психологические барьеры. Только это не главное. Как я уже отметил, Билл не видел свою половину до сегодняшнего дня. Сегодня миссис Хейнз выловили из вашего озерца. Думаю, нетрудно представить себе, как она выглядит.

– Боже милостивый! – вскричал Мелтон.

– Тело затолкали под доски подводного настила. Ну, настила к маленькому причалу, который построили киношники. Джиму Тинчфилду, здешнему констеблю, все это не нравится. Он арестовал Хейнза и думает ехать к окружному прокурору в Сан-Бернардино. Договариваться о вскрытии, ну и так далее.

– Тинчфилд думает, что Хейнз убил свою жену?

– Скорее, что подобное вполне возможно. Вообще-то, он говорит далеко не все, что думает. Старина Билл убедительно сыграл убитого горем супруга, но Тинчфилд отнюдь не дурак и наверняка знает о Хейнзе много такого, что мне неизвестно.

– Дом Хейнзов уже обыскали?

– При мне не обыскивали. Может, после моего отъезда.

– Ясно… – В голосе Мелтона сквозила вселенская усталость.

– Для окружного прокурора в год выборов подобное дело – настоящий подарок, – заметил я. – А вот для нас, боюсь, нет. Если меня обяжут присутствовать на дознании, значит придется объяснить цель приезда на Оленье озерцо. Ну, хотя бы частично, зато под присягой. А это значит, что придется втянуть вас.

– Похоже, – бесстрастно начал Мелтон, – я уже втянут. Если моя жена…

Он живописно выругался, а потом долго молчал. В трубке послышались помехи, а затем – треск посильнее, совсем как в грозу на горном перевале.

– У Берил Хейнз имелся собственный «форд». Не машина Билла, где педали переставлены под левую ногу, а свой. Ее «форд» исчез, да и записка, на мой взгляд, не в духе самоубийцы.

– И что вы собираетесь предпринять?

– Такое впечатление, как будто в этом деле меня вечно пытаются отвлечь. Вероятно, сегодня я вернусь в город. Можно будет позвонить вам на домашний?

– Разумеется. Весь вечер и до утра я дома, звоните в любое время. В жизни бы не подумал, что Хейнз способен на убийство.

– Вы знали, что ваша жена периодически уходит в запои, и оставляли ее одну…

– Господи! – точно не слыша меня, причитал Мелтон. – Инвалид с протезом…

– Опустим пикантные подробности, – мрачно предложил я. – На душе и так тошно. До скорого!

Повесив трубку, я вышел в зал, заплатил телефонистке за разговор и вернулся к машине, которая дожидалась на главной улице у аптеки. Центр деревни Пумья Вершина утопал в ярком неоне, блеске и шуме. В сухом горном воздухе каждый звук разносился чуть ли не на милю, и я слышал, о чем говорят в квартале от меня. Купив очередную бутылку виски, я наконец сел в машину и уехал.

Добравшись до поворота на Оленье озерцо, я притормозил у обочины и крепко задумался, но вскоре снова завел мотор и погнал в горы, к домику Мелтона.

На этот раз ворота, охраняющие въезд на частную территорию, оказались закрыты на амбарный замок. Спрятав машину в кусты, я перемахнул через ворота и по-кошачьи бесшумно двинулся к озаренному светом звезд озеру. У Хейнзов было темно, а дома на противоположном берегу превратились в едва различимые тени. Мельничное колесо на бетонной дамбе само по себе выглядело презабавно. Я прислушался, но не уловил ни звука: ночные птицы в горах не поют.

Прокравшись к лачуге Хейнзов, я дернул переднюю дверь – заперто; подобрался с другой стороны, толкнул заднюю – тоже заперто. Я рыскал вокруг темного дома, как уличный кот, и в конце концов нажал на одно из не защищенных москитной сеткой окон. И оно закрыто. Хм, а на вид рамы не слишком крепкие… Пожалуй, неудивительно: при столь низкой влажности они быстро сохнут. Сообразив, что створки окна открываются вовнутрь, я вставил между ними ножичек. Безрезультатно. Разочарованный, я прижался к стене и, глядя на мерцающее во мраке озеро, глотнул из бутылки. Виски мгновенно вернул мне уверенность, и я, взяв большой камень, врезал по раме так, что и окно высадил, и стекло не разбил. Оставалось лишь забраться на подоконник и влезть в дом.

По глазам ударил яркий луч карманного фонарика.

– Сынок, передохни, – посоветовал спокойный голос. – Ты ж наверняка из сил выбился.

Луч пригвоздил меня к стене. Щелкнул выключатель, зажегся свет, и фонарик погас. В откидном кожаном кресле у стола, зачем-то застеленного шалью с коричневой бахромой, уютно устроился Тинчфилд, одетый точно так же, как днем. Ну разве что куртку шерстяную накинул… Челюсти двигались мерно и совершенно бесшумно.

– Киношники сюда мили две кабеля протянули, – объявил он. – Вот людям-то радость. Ну а ты, сынок, помимо взлома и проникновения, чем занимаешься?

Придвинув к себе стул, я сел и огляделся по сторонам. Мы с шерифом находились в квадратной комнатке с двуспальной кроватью, плетеным ковриком и еще кое-какой мебелью. Напротив меня в открытую дверь виднелся угол плиты.

– Была у меня идейка, – признался я, – да, похоже, не из лучших…

Тинчфилд кивнул и впился в меня спокойным, совершенно беззлобным взглядом.

– Я слышал твою машину, – объяснил он, – поэтому знал, что ты на частной дороге и направляешься сюда. А вот ходишь ты беззвучно, молодец! Знаешь, сынок, я ведь много о тебе думал, всю голову сломал!

– В чем дело?

– Кажется, под мышкой у тебя что-то топорщится.

– Кажется, мне лучше расколоться, – усмехнулся я.

– Ну, из-за того, что в окно влез, можешь не волноваться. Я человек терпимый и уверен: у тебя есть разрешение на шестизарядник.

Я выложил на его широкое колено раскрытый бумажник. Тинчфилд осторожно поднес его к свету, внимательно изучил копию лицензии, лежащую в целлулоидном кармашке, и вернул мне.

– Я догадался, что тебя интересует Билл Хейнз, – проговорил он. – Значит, частный детектив… Ну, парень ты крепкий, да и лицо под стать – непроницаемое, как банковский сейф. Я ведь и сам за Билла беспокоюсь… Ты дом хотел обыскивать?

– Была такая мысль.

– Возражать не стану, хотя и особого смысла не вижу: я как следует все обшарил. Кто тебя нанял?

– Говард Мелтон.

Пару секунд Тинчфилд молча жевал табак.

– Могу я спросить зачем?

– Чтобы найти жену. Она бросила его пару недель назад.

Тинчфилд снял широкополую шляпу, взъерошил блеклые темно-русые волосы, отпер входную дверь, распахнул ее и, вернувшись в кожаное кресло, многозначительно посмотрел на меня.

– Мелтон всеми силами старается избежать огласки. При неблагоприятном стечении обстоятельств он может потерять работу, – пояснил я. (Шериф буравил меня немигающим взглядом. Желтый свет лампы делал его профиль бронзовым.) – Речь не о Билле Хейнзе и не о спиртном.

– Ничего из услышанного не объясняет твое горячее желание обыскать дом Билла.

– Вероятно, я просто люблю рыться в чужих вещах.

Целую минуту Тинчфилд сидел не шелохнувшись и наверняка раздумывал, не издеваюсь ли я, а если издеваюсь, как к этому относиться.

– Сынок, а это тебя не заинтересует? – Он вытащил из кармана куртки сложенную в несколько раз газету и осторожно развернул.

Приблизившись к столу, я увидел тоненькую золотую цепочку с крошечным замком, аккуратно перерезанную, судя по всему, кусачками. Цепочка была короткой, длиной дюйма четыре, максимум пять, а закрытый замочек – не крупнее самих звеньев. И на цепочке, и на газете белел порошок.

– Как думаешь, где я ее нашел? – поинтересовался Тинчфилд.

Смочив палец слюной, я подцепил немного порошка и попробовал.

– В мешке с мукой, другими словами – на кухне. А ваша цепочка, вообще-то, не цепочка, а ножной браслет. Некоторые носят их не снимая. У того, кто снял этот, ключика явно не имелось.

Ласково на меня взглянув, Тинчфилд откинулся на спинку кресла, похлопал огромной ладонью по колену и флегматично улыбнулся сосновому потолку. Я покрутил сигарету в руках и снова опустился на стул.

Тинчфилд аккуратно завернул браслет в газету и спрятал в карман.

– Пожалуй, это все, если, конечно, ты не хочешь производить обыск при мне.

– Нет, не хочу, – признался я.

– Видимо, мы с тобой будем разгадывать загадки по отдельности.

– Билл сказал, у миссис Хейнз имелась собственная машина. «Форд», кажется.

– Угу, синий «форд» – купе. Его нашли неподалеку отсюда, в придорожных скалах.

– На предумышленное убийство не похоже.

– Вряд ли Билл что-то замышлял и планировал. Просто разозлился и задушил жену – разве трудно, с его-то силищей. Потом сообразил, что от тела нужно избавиться, и провернул все довольно ловко, а для одноногого инвалида даже блестяще.

– С брошенной машиной это больше напоминает самоубийство, запланированное и тщательно продуманное. Покончить с собой, но так, чтобы суицид выглядел как убийство и вина пала на неприятного тебе человека, отнюдь не ново. Тогда понятно, почему машину бросили неподалеку: возвращаться-то пришлось пешком.

– Билл бы тоже далеко не уехал: он привык к педалям с левой стороны, а машина его жены создала бы массу неудобств.

– Записку Берил он показал мне еще до того, как мы заметили тело. Да и к причалу мы по моей инициативе отправились.

– Сынок, думаю, мы с тобой поладим! Ну а Билл Хейнз… В глубине души он парень неплохой, вот только некоторые ветераны злоупотребляют привилегиями. Просидят три недели в военном лагере, а корчат из себя сраженных вражеской пулей героев. Цепочка та рваная была ему, похоже, очень дорога. – Тинчфилд подошел к двери и выплюнул пережеванный табак на улицу. – За шестьдесят два года я перевидал немало всяких странностей, но, на мой обывательский взгляд, прыгать в холодное озеро одетой, нырять под настил и ждать там смерти довольно странно. С другой стороны, раз уж я рассказываю все секреты, а ты молчишь, сообщу заодно, что несколько раз успокаивал Билла, когда тот напивался и колотил жену. Боюсь, присяжным все это не понравится, а если браслет сорвали с ноги Берил Хейнз, не миновать Биллу уютной газовой камеры. На севере штата как раз новый комплекс построили… Короче, нам с тобой, сынок, вполне можно отправляться по домам.

Я поднялся.

– А за рулем курить не советую, – добавил шериф. – Здесь это запрещено законом.

Послушно убрав сигарету в карман, я вышел на прохладный ночной воздух, а Тинчфилд погасил лампу, запер дом и спрятал ключи в карман.

– Где ты остановился, сынок?

– Собираюсь в «Олимпию», это в Сан-Бернардино, знаете?

– Да, место неплохое, но климат здешнему не чета. Слишком жарко.

– Мне жара нравится, – заявил я.

Мы зашагали к дороге, и Тинчфилд повернул направо:

– Моя машина чуть дальше к озеру. Спокойной тебе ночи, сынок.

– Доброй ночи, шериф. По-моему, Хейнз ее не убивал.

Тинчфилд даже не обернулся.

– Посмотрим, посмотрим, – спокойно проговорил он.

Я перемахнул через ворота, отыскал машину и покатил по грунтовой дороге мимо водопада. Выбравшись на шоссе, я свернул к дамбе и начал спускаться в долину.

По пути я решил, что жители Пумьей Вершины и окрестностей совершат большую ошибку, если не оставят констеблем Тинчфилда.