Машина ждала на стоянке через дорогу. Сначала я свернул на север, проехал по Пятой улице до Флауэр-стрит, а там свернул на восток и выехал на бульвар Глендейл, ведущий в сам Глендейл. Подошло время обеда, поэтому я остановился и купил сэндвич.

Глубокий каньон Чеви-Чейз лежит у подножия холмов, отделяющих Глендейл от Пасадены. Каньон лесистый, так что на маленьких улицах, сетью расходящихся от центральной, почти всегда полумрак. Например, на нужной мне Честер-лейн было темно, как в чаще. Дом Гудвина, точнее небольшое бунгало английского типа, с остроконечной крышей и витражными окнами, не пропускавшими много света, прятался в самом конце улицы, затерянный в складках холма, скрытый от солнца огромным, растущим чуть ли не на крыльце дубом… Да, домик – чудо, самое то, что надо для веселого времяпрепровождения.

Маленький гараж сбоку оказался закрыт. Извилистая каменная дорожка привела к двери, и я нажал кнопку звонка. В глубине дома раздался резкий металлический звук. Хм, так звонки звонят лишь в пустых заброшенных домах. Я еще дважды нажал пластмассовую кнопку, но дверь не открыли. На опрятную лужайку опустился пересмешник, выдернул из рыхлой земли червяка и улетел. Вдалеке, наверное в самом начале улицы, заводили машину. Через дорогу стоял новый дом, перед ним – аккуратная, воткнутая в кучу перегноя табличка: «Продается», – а больше в пределах видимости ни одного строения.

Еще раз нажав кнопку звонка, я выбил быструю ритмичную дробь кольцом, торчащим из пасти бронзовой львиной головы. Все, у парадного входа делать нечего. Через несколько секунд я уже вглядывался в щель между створками гаражных ворот. В слабом свете тускло поблескивала машина. Прокравшись на задний двор, я увидел еще два дуба, а под одним из них – зеленый стол и несколько стульев. Густая тень, тишина, прохлада… Эх, посидеть бы там! Вместо этого я поспешил к задней двери, наполовину стеклянной, но с пружинным замком. Ручку я повернул чисто машинально, ни на что не рассчитывая, однако дверь открылась, и я затаив дыхание вошел в дом.

Поймай меня Ланселот Гудвин с поличным, я бы объяснил ему причину своего визита, но при ином раскладе собирался как следует осмотреть его имущество. Вероятно, дело было только в имени, но этот молодой человек вызывал у меня беспокойство.

Задняя дверь вела на веранду с высокими окнами, откуда еще через одну незапертую дверь с еще одним пружинным замком я прошел на кухню с ярким кафелем и газовой плитой. Кроме батареи пустых бутылок на раковине, я увидел две навесные двери, как в салуне, и, толкнув ту, что вела в переднюю часть дома, попал в столовую с нишей и буфетом, заставленным опять-таки бутылками, но на этот раз полными или почти полными.

Справа от меня под аркой лежала гостиная, темная – даже в разгар летнего дня – и хорошо обставленная. Хозяин дома приобрел встроенный книжный шкаф, а сами книги явно выбирал, а не закупал партиями. В углу примостился напольный радиоприемник, а на нем – стакан с янтарной жидкостью. Радио негромко гудело, шкалу освещала маленькая лампочка. Другими словами, приемник работал, только звук уменьшили до минимума.

Любопытно, очень любопытно. Хотя, обернувшись, я заметил нечто еще любопытнее…

В глубоком парчовом кресле, поставив ноги на обитую тем же материалом скамеечку, сидел мужчина, одетый в рубашку-поло и сливочного цвета брюки с белым ремнем. Его левая рука покоилась на широком подлокотнике, а правая безжизненно свисала, едва не касаясь пальцами шикарного пепельно-розового ковра. Мужчина молодой, темноволосый, поджарый: такие двигаются с завидным проворством и обладают поразительной для внешней хрупкости силой. Рот приоткрылся, обнажив белоснежные зубы, а голова слегка наклонилась набок, точно молодой человек пропустил пару стаканчиков и задремал, наслаждаясь любимой радиопередачей.

На ковре у правой руки мужчины лежал пистолет, а во лбу темнело багровое отверстие. Кровь медленно и мерно стекала по подбородку и капала на белую рубашку-поло.

Целую минуту – в подобных ситуациях минуты кажутся длиннее пальцев скрипача – я стоял не шелохнувшись, даже вздохнуть не мог. Разбитый и опустошенный, точно копилка перед зарплатой, я смотрел, как грушевидные капельки сбегают по подбородку мистера Ланселота Гудвина и на белоснежной рубашке расползается багровое пятно. Мне почудилось или кровь потекла медленнее? С колоссальным трудом я оторвал от бетонного пола сначала одну ногу, затем, словно каторжник с чугунным шаром на цепи, подтянул вторую и побрел через тихую темную гостиную.

Приблизившись, я заметил: темные глаза блестят, и нагнулся, чтобы перехватить их взгляд. Ничего не получилось. В мертвые глаза смотреть без толку: они устремлены вверх, или вниз, или куда-то в сторону. Я осторожно коснулся лица Ланса. Кожа показалась теплой и чуть влажной. Да, от спиртного подобное случается. Мистера Гудвина убили каких-то двадцать минут назад.

Я резко развернулся, точно ко мне подкрадывался злоумышленник с дубинкой, но, естественно, никого не увидел. Мертвая тишина наполняла гостиную от пола до потолка. С улицы донесся птичий щебет, но его мелкая сиюминутность лишь подчеркивала тишину, которую можно было резать ломтями и мазать маслом.

Не теряя ни минуты, я еще раз огляделся по сторонам. На полу у каминной полки тыльной стороной вверх лежала серебряная рамка. Накрыв ладонь носовым платком, я осторожно перевернул вещицу: стекло треснуло точно по диагонали, а за ним улыбалась стройная блондинка. Я достал фотографию, любезно предоставленную Говардом Мелтоном, и сравнил с найденным снимком. Сомнений не оставалось: лицо то же. Да, все то же вульгарное лицо, вот только выражение изменилось.

Я унес фотографию в прекрасно обставленную спальню, выдвинул ящик длинноногого комода, вытащил снимок из рамки, как следует отполировал последнюю и спрятал под стопку рубашек. Хм, решение, конечно, не блестящее, но ничего оригинальнее не придумалось.

Теперь спешить было некуда. Если бы выстрел услышали и опознали как таковой, сюда давно бы прислали наряд: сейчас же у всех патрулей рации. Отыскав ванную, я обрезал края снимка перочинным ножом, смыл в унитаз, добавил уменьшенную фотографию к лежащему в нагрудном кармане «архиву» и вернулся в гостиную.

Слева от трупа, на низеньком столике, стоял пустой стакан, на котором наверняка имелись отпечатки убитого, хотя оставить свои следы на стакане мог и кто-то другой. Женщина, разумеется, женщина, она сидела на подлокотнике с мягкой обезоруживающей улыбкой и спрятанным за спиной пистолетом. Да, почерк явно женский: мужчине не удалось бы застрелить Гудвина в такой расслабленной позе. Относительно личности дамы догадки тоже имелись, но в них решительно не вписывалось брошенное у каминной полки фото. Что за самореклама?

Стакан вызывал сильное беспокойство, поэтому я его вытер, а затем совершил нечто, противоречащее моим моральным принципам: вложил его в левую руку мистера Гудвина и через пару секунд поставил на стол. Аналогичные манипуляции пришлось провести с пистолетом, и когда я отпустил руку Ланса – на этот раз правую, – она несколько раз качнулась из стороны в сторону, точно маятник на старинных часах. Потом я вытер стеклянную шкалу приемника – надо же запудрить копам глаза: пусть думают, что столкнулись с аккуратной, разумной женщиной, то есть принципиально другого типа, если только женщин вообще можно разделить на типы. Собрав четыре окурка, испачканные помадой оттенка «кармен», который предпочитают блондинки, я отнес их в ванную, отправил в плавание по городской канализации, провел полотенцем сначала по полированным поверхностям, затем по ручке парадной двери и счел дело сделанным. Не весь же дом вылизывать.

Расправив плечи, я зацепился взглядом за Ланселота Гудвина. Кровь остановилась, а последней капле было не суждено упасть – ей было суждено засохнуть на подбородке в жесткую бородавку.

Меня ждал обратный путь: через кухню и веранду к черному ходу – и пара дверных ручек, которые следовало вытереть. Выбравшись из дома, я украдкой посмотрел на дорогу: никого – значит появлялся шанс для финального аккорда. Я прокрался к парадной двери и позвонил, от души нажав на кнопку звонка. Теперь дело действительно сделано, можно садиться в машину. Обзорная экскурсия по дому мистера Гудвина заняла менее получаса, но я чувствовал себя так, будто прошел Гражданскую войну.

Я проехал около трети пути, притормозил у телефонной будки и связался с офисом Говарда Мелтона.

– Компания «Дореми косметик», здравствуйте! – прощебетал милый голосок.

– Мистера Мелтона, пожалуйста!

– Соединяю с его личным администратором! – пропел голосок, наверняка принадлежащий аккуратной глазированной блондиночке, упрятанной в самый угол, подальше от греха.

– Мисс Ван де Граф слушает, – с нарочитой медлительностью проговорил голос, который неуловимая модуляция превращала из приятного в высокомерный. – Представьтесь, пожалуйста!

– Джон Далмас.

– Мистеру Мелтону известно, кто вы?

– Сестренка, не заводи снова, ладно? Соедини с шефом, а манерничать будешь потом.

Возмущенный вздох очкастой чуть не порвал мои барабанные перепонки, затем раздался щелчок и послышался начальственный голос моего клиента:

– Мелтон у аппарата!

– Нам нужно срочно увидеться.

– В чем дело?

– Вы меня слышали. Ситуация, как пишут в газетах, получила неожиданное развитие. Вы понимаете, кто с вами разговаривает?

– Да-да, конечно. Сейчас загляну в ежедневник.

– К черту ежедневник! – взорвался я. – Проблема неотложная, при любом другом раскладе я не стал бы вас беспокоить.

– Клуб «Атлетик», через десять минут! – выпалил Мелтон. – Разыщете меня в читальном зале.

– Я появлюсь чуть позже. – Я повесил трубку, лишив его шанса возразить.

На деле дорога заняла двадцать минут. Посыльный клуба «Атлетик» стремглав бросился в кабину старого лифта и тут же вернулся. Меня подняли на четвертый этаж и провели в читальный зал.

– Сэр, вам налево.

Читальный зал явно предназначался не только для чтения. Да, на длинных столах из красного дерева лежали газеты и журналы, на застекленных полках стояли тома в кожаных переплетах, а на стене в неярком свете торшера висел написанный маслом портрет основателя клуба, однако читающих оказалось не много. Зал разделили на бесчисленные уголки и закутки, заставленные мягчайшими креслами с высокими спинками, в которых мирно дремали члены закрытого клуба с лицами, посиневшими от старости и гипертонии.

Я змейкой скользнул в указанном направлении. Там, в очередном закутке, спиной к залу сидел Мелтон. Кресло было чуть ли не в рост с ним, но крупную голову с темной шевелюрой не скрывало. Рядом стояло еще одно кресло такой же высоты, опустившись в которое я многозначительно взглянул на Мелтона.

– Говорите тише, – посоветовал он. – Здесь принято отдыхать после обеда. Так в чем дело? Я нанимал вас решать проблемы, а не создавать новые.

– Верно, – кивнул я и придвинулся к нему вплотную. От Мелтона пахло виски с содовой, но довольно приятно. – Она его застрелила.

Кустистые брови слегка изогнулись, темные глаза холодно блеснули, крупные зубы сжались. Чуть слышно вздохнув, Мелтон накрыл колено рукой и опустил на нее взгляд.

– Продолжайте, – чуть слышно попросил он.

Я откинулся на спинку кресла. Ближайший к нам старикан мирно посапывал: седые, торчащие из ноздрей волосы колыхались в такт каждому выдоху.

– Я поехал к Гудвину. Позвонил в парадную дверь – безрезультатно, попробовал заднюю – открыто. В гостиной работало радио. Без звука. На столе обнаружились два стакана с виски, на полу у каминной полки – разбитый портрет в рамке, а сам Гудвин – в кресле. Судя по ране, стреляли в упор. Пистолет автоматический, тридцать пятого калибра, типично женский, валялся на полу, у правой руки Гудвина. Думаю, выстрела он не ждал. Я вытер стаканы и дверные ручки, поставил отпечатки куда нужно и ретировался.

Мелтон собрался что-то сказать, но передумал. Крупные зубы заскрипели, руки сжались в кулаки, темные глаза так и впились в меня.

– Портрет! – сипло потребовал он.

Я достал фотографию из кармана и протянул Мелтону.

– Джулия! – всхлипнул он, и я спешно убрал фотографию в карман. – Что еще?

– Ничего. Если в Глендейле меня и видели, то не у дома Гудвина. Там повсюду деревья, даже во дворе дубы. У Джулии есть такой пистолет?

Мелтон опустил подбородок на переплетенные пальцы, помолчал несколько секунд, затем закрыл лицо руками и, обращаясь к стене, проговорил:

– Есть, но я не знал, что она им пользуется. Наверное, этот мерзавец ее бросил, – тихо и без тени волнения предположил Мелтон. – А вы молодец… Значит, теперь это самоубийство?

– Трудно сказать. Не имея подозреваемых, копы, скорее всего, ухватятся за этот вариант. Они капнут на руку Гудвина парафин, чтобы выяснить, стрелял ли он из пистолета. Сейчас это обычная практика, но иногда не срабатывает, и, если жизнеспособных версий не окажется, копы спустят все на тормозах. Я только не понимаю, зачем бросили фотографию.

– Я тоже, – шепотом признался Мелтон, не отрывая рук от лица. – Вероятно, Джулия вдруг запаниковала.

– Угу… Надеюсь, вы осознаете, под какой удар я себя поставил? Если поймают – прости-прощай лицензия. Естественно, есть минимальный шанс, что действительно произошло самоубийство, хотя Гудвин на самоубийцу не похож. В общем, Мелтон, вам придется мне помочь.

Говард Мелтон мрачно рассмеялся, а затем повернул голову вроде бы ко мне, но ладони с лица упорно не убирал. Темные глаза так и сияли сквозь растопыренные пальцы.

– Зачем вы инсценировали самоубийство? – тихо спросил он.

– Кто ж его знает? Наверное, просто Гудвина невзлюбил. Одного взгляда на фотографию хватило. Разве он стоит того, что копы сделают с ней, да и с вами…

– Пятьсот долларов премии, – объявил Мелтон.

Я откинулся на спинку кресла и строго на него посмотрел:

– Я не давлю на вас. Вообще-то, упорства мне не занимать, но не в таких же вопросах. Вы ничего не утаили?

Целую минуту он молчал, затем поднялся, обвел взглядом зал, спрятал руки в карманы, чем-то звякнул и снова опустился в кресло.

– Вы ошибаетесь, мистер Далмас, причем в корне: речь вовсе не о шантаже, да и платить шантажистам я не намерен. Мне это просто не по средствам, да и времена сейчас сложные. Вы идете на дополнительный риск – я назначаю дополнительное вознаграждение. Допустим, Джулия здесь ни при чем. Это объяснило бы, почему оставили разбитый портрет. У Гудвина от женщин отбоя не было. Однако, если история всплывет, руководство меня уволит. У нас весьма специфический бизнес, а в последнее время дела идут не слишком успешно. Они только обрадуются, что нашелся подходящий предлог.

– Речь не об этом. Я просто спросил, не утаили ли вы чего.

Мелтон потупился:

– Да, кое-что утаил. Сначала не придал значения, а теперь локти кусаю. Пару дней назад, вскоре после случайной встречи с Гудвином, мне позвонили из банка с известием, что мистер Ланселот Гудвин желает обналичить чек на тысячу долларов, выписанный Джулией Мелтон. Я сказал, что миссис Мелтон нет в городе, а мистер Гудвин – мой давний знакомый, поэтому, если чек в порядке, а личность подателя проверена, не вижу проблем… А как еще реагировать в подобной ситуации? Думаю, чек благополучно обналичили.

– Мне Гудвин бедным не показался.

Мелтон лишь плечами пожал.

– Значит, он женщин шантажировал? И довольно тупо, раз чеки требовал? Ладно, Мелтон, я на вашей стороне. Не хочется, чтобы газетные стервятники скормили эту историю обывателям. Но как только они доберутся до вас, я сразу выйду из игры, если, конечно, получится.

Впервые с начала разговора Мелтон улыбнулся:

– Я прямо сейчас дам вам пять сотен.

– Нет, к чему спешка? Моя задача – разыскать миссис Мелтон. Справлюсь – выплатите ровно пять сотен, все прежние уговоры не в счет.

– Что ж, благодарю за доверие!

– Может, напишете рекомендательное письмо этому озерному охраннику? Как же его… Хейнз? Хочу попасть в ваш домик. Начнем с самого начала, будто ни в какой Чеви-Чейз я не ездил.

Мелтон кивнул, отошел к ближайшему столу и вскоре вернулся с кратким посланием, написанным на бумаге с символикой клуба:

Оленье озерцо, мистеру Уильяму Хейнзу

Дорогой Билл!

Прошу Вас показать подателю сего, мистеру Джону Далмасу, мой дом и прилегающую территорию.

Искренне Ваш,

Свернув записку пополам, я добавил ее в «архив», то есть спрятал в карман. На плечо легла тяжелая рука Мелтона.

– Я не забуду вашего старания! – пообещал он. – Вы прямо сейчас на озеро?

– Да, пожалуй.

– Что надеетесь обнаружить?

– Ничего. Но если идти по следу, то от истока.

– Совершенно верно! Хейнз – парень неплохой, хоть и немного грубоватый. Его белокурая куколка-жена частенько наставляет ему рога. Ну, удачи!

Мы пожали друг другу руки. Ладонь Мелтона была холодной и влажной, как маринованная рыба.