Нас было пятеро в кабинете шефа полиции, когда Коперник выложил перед нами всю эту ахинею: рассказчик, стенографист, шеф, Ибарра и я. Ибарра сидел в уголке, надвинув шляпу на брови. Из-под полей мягко светились умные глаза, а резко очерченные губы латиноамериканца кривились легкой усмешкой. На Коперника он не смотрел – тот, в свою очередь, полностью игнорировал присутствие напарника.

Перед тем как засесть в кабинете, мы сделали в коридоре несколько снимков: вот Коперник трясет мне руку, а вот сурово и непреклонно смотрит прямо в камеру: на голове шляпа, пушка в руке.

Они заявили, что знают, кто такой Уолдо, но мне не скажут. Черта с два они знали. На столе шефа лежала его карточка. Тонкая работа, ничего не скажешь: приглаженные волосы, аккуратно повязанный галстук, свет бьет в глаза, заставляя их сиять почти живым блеском. Никому и в голову не придет, что снимали мертвеца с двумя дырками в сердце. Уолдо выглядел как гроза танцзалов и вечеринок – стоит и прикидывает, кого предпочесть: блондинку или рыженькую.

Домой я приехал около полуночи. Дверь пансиона оказалась заперта. Я полез за ключом, но тут из темноты раздался голос:

– Стойте!

Всего одно слово, но хватило и одного. Я обернулся. Фары черного двухдверного «кадиллака» не горели, но свет уличных фонарей отражался в глазах сидевшей за рулем женщины.

Я подошел к машине.

– Ничего глупее вы придумать не могли, – заметил я.

– Садитесь, – сказала она.

Я забрался на переднее сиденье, и она повела машину по Франклин-авеню, затем свернула на Кинсли-драйв. За окнами все также свирепствовал ветер. Из окна пансиона, прикрытого ставнями, играл радиоприемник. Она с трудом нашла место на стоянке и припарковалась рядом с новехоньким – на ветровом стекле красовалась наклейка магазина – «паккардом».

Держа руки в перчатках на руле, она откинулась на спинку сиденья.

Сегодня она была в черном или темно-коричневом. На голове красовалась крошечная забавная шляпка. В салоне пахло сандаловым деревом.

– Мне не следовало уходить, не попрощавшись, – сказала она.

– Вы всего лишь спасли мне жизнь.

– А что потом?

– Я вызвал полицию, наплел пару небылиц одну противному копу и позволил ему приписать все заслуги себе. Тот малый, которого мы с вами поймали, и есть убийца Уолдо.

– Так вы не рассказали им обо мне?

– Леди, – повторил я, – вы всего лишь спасли мне жизнь. Требуйте от меня чего угодно. Готов исполнить любой каприз.

Она не ответила и не шевельнулась.

– От меня никто про вас не узнает, – сказал я. – Это нетрудно, я понятия не имею, кто вы.

– Миссис Фрэнк С. Барсали, Фримонт-Плейс, два двенадцать, Олимпия, два четыре пять девять шесть. Довольны?

– Спасибо, – буркнул я, вертя в руках незажженную сигарету. – Зачем вы вернулись? Ах да, шляпка и жакет! – Я прищелкнул пальцами. – Сейчас принесу.

– Это не все, – сказала она. – Мне нужен мой жемчуг.

Я чуть не подпрыгнул на месте. Только жемчуга мне не хватало!

Мимо на скорости, вдвое больше положенной, с визгом пролетел автомобиль, подняв облако горьковатой пыли. Она поторопилась закрыть окно.

– Валяйте рассказывайте про ваш жемчуг. Убийство, таинственная дама, безумный убийца и коп, присвоивший себе чужие заслуги, у нас уже есть. Не хватает только жемчуга. Валяйте.

– Я собиралась выкупить их за пять тысяч долларов. У человека, которого вы называете Уолдо, а я знала под именем Джозефа Коутса.

– Никакого жемчуга у него не было. Я видел его вывернутые карманы. Денег куча, но никакого жемчуга.

– Может быть, он прятал его в квартире?

– Или где-то еще на территории штата Калифорния. Как себя чувствует мистер Барсали в такую погоду?

– У него совещание. Иначе я бы не приехала.

– Взяли бы его с собой. В машине есть откидное сиденье.

– Фрэнк крепкого сложения и весит фунтов двести. Ему бы не понравилась ваша идея, мистер Марлоу.

– О чем, черт возьми, мы тут толкуем?

Она не ответила. Пальцы в перчатках нервно постукивали по ободу узкого руля. Я выбросил незажженную сигарету в окно, развернулся и привлек ее к себе.

Как только я отпустил ее, она тут же отпрянула и приложила тыльную сторону ладони в перчатке к губам. Я сидел как ни в чем не бывало.

Некоторое время мы молчали.

– Я вас спровоцировала. Только не думайте, что я всегда была такой. Я не вела бы себя так, если бы Стэн не разбился. И сейчас звалась бы миссис Филлипс. Это Стэн подарил мне ожерелье. Говорил, оно стоит пятнадцать тысяч. Белые жемчужины, сорок одна штука, самая крупная – около трети дюйма в диаметре. Сколько гран – не знаю, никогда не показывала его ювелиру. Ожерелье дорого мне как память о Стэне. Я любила его – как женщина любит только раз. Понимаете?

– Как вас зовут?

– Лола.

– Продолжайте, Лола.

Я вытащил из кармана еще одну сигарету и принялся вертеть ее между пальцами, чтобы занять руки.

– У ожерелья простая серебряная застежка в форме пропеллера с двумя лопастями, в середине – маленький бриллиант. Фрэнку я сказала, что жемчуг поддельный. Отличить и правда нелегко. Фрэнк так ревнив…

В темноте она придвинулась ко мне. На этот раз я не пошевелился. За окнами, сотрясая деревья, завывал веер. Я продолжал вертеть в руке незажженную сигарету.

– Наверное, вы читали эту историю. О жене, жемчуге и муже, которому она солгала, что жемчуг фальшивый.

– Моэм[35], – кивнул я.

– Муж уехал в Аргентину. Я наняла Джозефа. Мне было так одиноко.

– Вас можно понять.

– Джозеф возил меня. Пару раз мы вместе выпили, но ничего больше. Я не из тех, кто…

– И вы рассказали ему о жемчуге. И когда ваши двести фунтов говядины вернулись из Аргентины и вышибли Коутса на улицу, он украл ожерелье, потому что знал, что оно настоящее. А затем предложил вам выкупить жемчуг за пять штук.

– Да. – Она не стала отпираться. – Теперь вы понимаете, почему я не пошла в полицию. И почему Джозеф не побоялся дать мне свой адрес.

– Бедный Уолдо, – вздохнул я. – Угораздило же его в такой момент нарваться на старого приятеля, мечтающего свести с ним счеты.

Я чиркнул спичкой о подошву. Табак вспыхнул, как выгоревшая на солнце трава. Она молчала, руки снова лежали на руле.

– Ох уж эти летчики. Гроза женщин. Итак, вы по-прежнему любите его – или думаете, что любите. Где вы хранили ожерелье?

– На туалетном столике в шкатулке из русского малахита. Вместе со всякими побрякушками. Иначе я не могла бы его носить.

– А жемчуг стоил пятнадцать штук, и вы решили, что Джозеф спрятал его в квартире. Тридцать первая, кажется?

– Да, – сказала она. – Наверное, я не должна просить вас об этом…

Я открыл дверцу:

– Вы уже за все заплатили. Пойду проверю. Двери в моем пансионе хлипкие. Когда копы пропечатают карточку Уолдо, они быстро вычислят его адрес, но, надеюсь, это случится не сегодня.

– Вы так добры. Можно я подожду вас здесь?

Стоя одной ногой на тротуаре, я нагнулся и заглянул в кабину. Некоторое время я просто молча смотрел в ее сияющие глаза. Затем захлопнул дверцу и пошел вверх по Фрэнклин.

Ветер бил мне прямо в лицо, но я все еще ощущал древесный аромат ее волос и вкус ее губ.

Я отпер дверь пансиона, по тихому вестибюлю прошел к лифту и поднялся на третий этаж. Беззвучно миновал пустой коридор и остановился на пороге тридцать первой квартиры. Свет внутри не горел. Я постучался. Тихим вкрадчивым стуком, словно бутлегер былых времен с широчайшей ухмылкой и бездонными задними карманами. Ответа не было. Я вытащил бумажник, достал водительские права и просунул между замком и косяком кусок толстого целлулоида. Надавил на ручку и с силой оттянул дверь на себя. Замок щелкнул, словно хрустнула сосулька. Дверь скрипнула, и я оказался внутри. Свет уличных фонарей падал на пол.

Я закрыл дверь, щелкнул выключателем. Пахло чем-то необычным. Я узнал запах черного табака. В пепельнице у окна лежали четыре коричневых окурка от мексиканских или южноамериканских сигарет.

Этажом выше кто-то прошел по ковру в туалет. Спустили воду. Я заглянул в ванную: грязновато, но никаких тайников. Пошарил на кухне, но не слишком старался. Я знал, что жемчужин тут нет. Уолдо собирался в спешке и был явно чем-то озабочен, направляясь навстречу пулям старого дружка.

Вернувшись в гостиную, я пнул откидную кровать и заглянул за зеркальную дверь гардеробной. Опустив кровать до конца, я тут же забыл про ожерелье. Потому что нашел труп.

Маленький, с седыми висками и очень смуглой кожей, в коричневом пиджаке и алом галстуке. Маленькие ручки безвольно свисали по бокам. Ботинки остроносых туфель почти детского размера уткнулись в пол.

Он свисал на ремне, затянутом вокруг шеи. Ремень был привязан к раме кровати. Язык вывалился изо рта почти целиком.

Труп слегка раскачивался, мне это не понравилось. Я поспешил задвинуть кровать, и он остался висеть, зажатый между двумя подушками. Я не стал его трогать – и без того было ясно, что он холоден как лед.

Я обошел кровать и обтер носовым платком ручки комода. В гардеробной было пусто – так, кое-какие мелочи, забытые в спешке.

Наконец пришлось все же заняться покойником. Бумажника у него не было – успел поживиться Уолдо. Плоская сигаретная пачка, наполовину пустая, с надписью золотом: «Луис Тапиа-и-Сиа, улица Пайсанду, дом 19, Монтевидео». Спички из клуба «Специа». Под мышкой висела черная кобура из зернистой кожи, в кобуре – девятимиллиметровый «маузер».

Мне заметно полегчало. Такие пушки носят профессионалы. Впрочем, профессионалом он был не слишком удачливым, если позволил прикончить себя голыми руками, держа под мышкой пушку, которой впору разносить стены.

Картинка вырисовывалась не слишком ясная. Выкуренные сигареты доказывали, что перед ссорой Уолдо и его гость беседовали, а потом Уолдо придушил его. Очевидно, смуглолицый коротышка потерял сознание, и грозный «маузер» помог ему не больше зубочистки. Затем Уолдо повесил его – скорее всего, уже мертвого – на ремне. Он спешил на свидание с Лолой. Так спешил, что забыл заглушить мотор автомобиля перед баром.

Если, конечно, коротышку прикончил именно Уолдо. Если это вообще его квартира. И если меня снова не обвели вокруг пальца.

Я обшарил карманы покойника. В левом кармане брюк нашелся золотой перочинный ножик и немного серебра. В левом нагрудном кармане лежал аккуратно сложенный надушенный носовой платок, в правом – еще один, развернутый, но тоже чистый. Пять бумажных салфеток – в правом кармане брюк. Коротышка был чистюлей. Не любил сморкаться в платки. Под салфетками лежал футляр из четырех новехоньких автомобильных ключей с золотой гравировкой: «Р. К. Фогельзанг инкорпорейтед. Паккард-Хаус».

Я оставил все как есть, поднял кровать, вытер ручки и ровные поверхности, потушил свет и выглянул в коридор. Пусто. Я вышел на улицу и завернул за угол Кинсли-драйв. «Кадиллак» стоял на месте.

Я открыл дверцу и оперся на нее. Лола не шевелилась. В темноте я не различал выражения ее лица: ни глаз, ни скул, только запах сандалового дерева.

– Ваши духи совратят епископа. Нет там никакого жемчуга.

– Спасибо, что попытались, – произнесла она низким дрожащим голосом. – Ничего, я переживу. Должна ли я?.. Может быть, нам?..

– Возвращайтесь домой, – сказал я. – И что бы ни случилось, вы меня не знаете. Что бы ни случилось. Возможно, больше мы не увидимся.

– Мне очень жаль.

– Удачи, Лола. – Я захлопнул дверцу и отступил назад.

Включились фары, завелся мотор. Большой автомобиль лениво завернул за угол и исчез из вида. Я остался на пустом парковочном месте, где раньше стоял автомобиль Лолы.

К тому времени окончательно стемнело. Окна в соседнем пансионе, где раньше играл радиоприемник, почернели. Думая о другом, я смотрел на багажник «паккарда»: аккуратно припаркованный, с синей наклейкой на сверкающем ветровом стекле.

Неожиданно в голове всплыл футляр с ключами и гравировкой: «Паккард-Хаус».

Я обошел автомобиль и осветил фонариком наклейку. Под названием магазина чернилами значились имя и адрес: «Эжени Колченко, 5315 Арвейда-стрит, Западный Лос-Анджелес».

Наверное, я спятил, но я вернулся в квартиру тридцать один, снова вскрыл замок, вытащил футляр из кармана аккуратного смуглого покойника, болтавшегося на ремне, и спустя пять минут был на улице. Ключи подошли.