Это был высокий мужчина, прямой, как стальной прут, с самыми черными глазами и самыми тонкими и бесцветными волосами, которые мне доводилось видеть. Лет ему могло быть как тридцать, так и шестьдесят. На армянина он смахивал не больше, чем я, волосы зачесывал прямо назад, а профиль имел не хуже, чем Джон Бэрримор в двадцать восемь[32]. Кумир публики, тогда как я ожидал увидеть что-то скользкое, вороватое, скрытное, мерзкое и потирающее ручки.

Сукесян, в черном деловом двубортном костюме идеального покроя, белой рубашке и черном галстуке, был опрятен и аккуратен, как подарочная книга.

Я вздохнул:

– Обойдемся без внушений. Мне это все давно известно.

– Да? – вежливо спросил он. – И что же вам известно?

– Пропустим. Секретаршу я раскусил – ее задача подготовить клиента к шоку, который он испытает, увидев вас. Индейца просечь трудновато, но в любом случае это не мое дело. Я не коп из отдела по борьбе с мошенничеством и пришел к вам насчет убийства.

– Индеец, к вашему сведению, прирожденный медиум, – мягко заметил Сукесян. – Такие люди встречаются реже, чем алмазы, и, подобно алмазам, обнаруживаются порой в весьма грязных местах. Допускаю, вас это тоже не интересует. А что касается убийства, то можете ввести меня в курс дела. Я не читаю газет.

– Неужели? Даже для того, чтобы узнать, кто оставляет чеки на кругленькие суммы в вашей приемной? Ладно, слушайте.

И я выложил ему все от начала до конца, в том числе и про карточки, и про то, где они нашлись.

Сукесян и бровью не повел. Я не о том, что он не стал орать, махать руками, топать ногами или кусать ногти. Я о том, что он буквально не шевельнулся, даже не моргнул. Просто сидел и смотрел на меня, как каменный лев у публичной библиотеки.

Когда я закончил, он первым вопросом попал в точку:

– Вы утаили карточки от полиции. Почему?

– А вот это вы мне скажите. Просто утаил.

– Очевидно, тех ста долларов, что я послал вам, оказалось недостаточно.

– Это тоже мысль, но у меня не было времени ее обдумать.

Он наконец пошевелился – сложил руки на груди. Черные глаза были то ли пусты, как поднос в кафетерии, то ли глубоки, как туннель до Китая, – кому что нравится. Так или иначе, они ничего не выражали.

– Вы ведь не поверите, если я скажу, что меня связывало с этим человеком лишь шапочное знакомство?

– Приму к сведению.

– Насколько я понимаю, вы не очень мне доверяете. В отличие, возможно, от мистера Пола. На тех карточках было что-нибудь, кроме моего имени?

– Да. И вам бы это не понравилось.

Чушь, конечно. Детский приемчик, какими пользуются копы в детективных радиоспектаклях. Он пропустил реплику мимо ушей.

– Моя профессия требует особой щепетильности. Даже в этом раю мошенников. Позвольте взглянуть хотя бы на одну из этих карточек.

– Я пошутил. На них ничего не было, кроме вашего имени. – Я достал бумажник, вытащил карточку, положил на стол перед ним и убрал бумажник; Сукесян перевернул карточку ногтем. – Знаете, что я думаю? Думаю, Линдли Пол рассчитывал, что вы сможете выяснить, кто его убил, даже если это окажется не по силам полиции. Получается, он кого-то боялся.

Сукесян опустил руки и тут же снова их сложил, но уже по-другому. Для него это было примерно то же, что для меня вскарабкаться на фонарный столб и откусить лампочку.

– Ничего такого вы не думаете. Сколько – только быстро – вы хотите за все три карточки и подписанное заявление о том, что вы обыскали тело до того, как уведомили полицию?

– Неплохо для человека, чей брат торгует коврами.

Он улыбнулся, очень мягко. В его улыбке было что-то почти любезное.

– Среди торговцев коврами встречаются честные люди. Но Аризмян Сукесян не мой брат. В Армении это очень распространенная фамилия.

Я кивнул.

– Вы, конечно, считаете меня обыкновенным мошенником.

– Валяйте, докажите, что вы не жулик.

– Что ж, возможно, вам нужны не деньги, – задумчиво произнес он.

– Возможно.

Я не заметил никакого движения, но, должно быть, он нажал какую-то кнопку на полу. Черные бархатные портьеры разошлись, и в комнату вошел индеец. Только ни грязным, ни забавным он уже не казался.

На нем были свободные белые штаны и белая рубаха с черной вышивкой. Вокруг пояса – черный кушак, волосы перехвачены черной лентой. Черные глаза какие-то сонные. Он медленно подошел к стоящему у стены табурету, взгромоздился на него и замер с опущенной головой. Выглядел он теперь еще более грузным, словно под штанами и туникой на нем была и другая одежда.

Сукесян распростер руки над лежавшим между нами молочно-белым шаром. Свет на высоком потолке дрогнул и зашевелился, сплетаясь в странные, непонятные формы и узоры, трудноразличимые из-за того, что потолок был черный. Индеец сидел по-прежнему неподвижно, свесив голову на грудь, но глаза его медленно поползли вверх и остановились на плетущих узоры руках Сукесяна.

Руки эти двигались быстро, грациозно, выписывая замысловатые узоры, которые могли обозначать что угодно или не обозначать ничего, от греческих танцев в исполнении детишек из младшей лиги до вертящейся на полу рождественской ленты – выбирайте что хотите.

Могучая челюсть индейца все так же покоилась на могучей груди, а крохотные глазки медленно, по-жабьи закрылись.

– Я мог бы загипнотизировать его и без всего этого, – негромко сказал Сукесян. – Это лишь часть шоу.

– Угу. – Я не сводил глаз с его крепкой, жилистой шеи.

– Теперь дайте мне что-нибудь такое, до чего дотрагивался Линдли Пол. Карточка подойдет.

Он бесшумно поднялся, подошел к индейцу и засунул карточку за черную ленту, пересекавшую лоб медиума. Потом вернулся на место и принялся бормотать что-то едва слышно на незнакомом мне, гортанном языке.

Индеец заговорил. Говорил он очень медленно и тяжело, проталкивая слова между неподвижных губ, как будто они были камнями и ему приходилось вкатывать их на вершину холма под палящим солнцем.

– Линдли Пол – плохой человека. Делать любовь скво вождя. Вождь сильно сердиться. Вождь делать ожерелье украсть. Линдли Пол должен вернуть. Плохой человека убивать. Гр-р-р-р.

Сукесян хлопнул в ладоши, и индеец дернул головой. Маленькие черные глазки тут же открылись. Сукесян посмотрел на меня без всякого выражения на красивом лице.

– Здорово, – сказал я. – И без дешевых эффектов. – Я ткнул в индейца пальцем. – Такого, наверно, немного тяжеловато держать на коленке, а? Не видел хорошего чревовещателя с тех пор, как хористки перестали носить колготки.

Сукесян одарил меня тенью улыбки.

– Я следил за вашими шейными мышцами. Ну да не важно. Думаю, главное я понял. Пол крутил с чьей-то женой, и этот кто-то, возревновав, распорядился его убрать. Неплохая версия. Учитывая, что дорогие украшения вроде нефритового ожерелья надевают нечасто, кто-то должен был знать, что она надела его именно в тот вечер, когда и случилось ограбление. Муж, разумеется, знал.

– Вполне возможно, – сказал Сукесян. – А поскольку вас не убили, то, возможно, не собирались убивать и Линдли Пола. Может быть, только поколотить.

– Угу. А вот и еще мыслишка. Как-то мне раньше в голову не приходило. Если Линдли Пол действительно боялся кого-то и хотел оставить сообщение, то он все же мог написать что-то на этих карточках… невидимыми чернилами.

Вот тут его проняло. Улыбка, хоть и висела еще на губах, как-то сморщилась, а в уголках рта проступили морщинки. Впрочем, времени для выводов у меня осталось слишком мало.

Свет внутри молочно-белого шара внезапно погас, и комнату наполнила кромешная тьма, в которой даже собственную руку рассмотреть было невозможно. Я вскочил, отшвырнул табурет и, выхватив пистолет, начал отступать.

Движение воздуха за спиной принесло сильный земляной запах. Невероятно. Даже в полнейшем мраке индеец рассчитал все четко и, подобравшись сзади, обхватил меня двумя руками. Обхватил и начал поднимать. Наверное, я мог бы вытащить руку и пулять перед собой, веером и наугад, но не стал даже пытаться. Бесполезно.

Между тем он вздернул меня своими громадными ручищами, прижимая мои локти к туловищу и не давая пошевелиться. Чувство было такое, что я попал в объятия парового крана. Потом он резко опустил меня и, схватив за запястья, начал их крутить. В спину уперлось твердое, как фундаментный камень, колено. Я попытался крикнуть, но воздух застрял в глотке и дальше не пошел.

Индеец швырнул меня вбок и, падая вслед за мной, обхватил мои ноги своими. Я больно ударился о пол, придавленный его тушей.

Пистолет остался у меня. Индеец про него не знал. По крайней мере, вел он себя так, словно не догадывался, что я вооружен. Теперь пушка оказалась между нами. Я начал ее поворачивать.

И тут снова зажегся свет.

Сукесян стоял за белым столом, слегка на него облокотившись. Выглядел он старше. Было в его лице что-то такое, что мне не понравилось. Он напоминал человека, который должен сделать нечто неприятное, даже если это не доставляет ему никакого удовольствия.

– Значит, – тихо сказал он, – невидимые чернила.

В следующий момент портьеры распахнулись и в комнату вбежала худенькая смуглая женщина с вонючей белой тряпицей в руке. Наклонившись, она обожгла меня жаркими черными глазами и накрыла тряпкой лицо. Индеец за спиной засопел от напряжения, не давая вырваться.

Пришлось вдыхать хлороформ – уж слишком большой вес давил сверху. Густой сладковатый запах ударил в нос.

И я отрубился.

Но еще раньше кто-то дважды выстрелил. Ко мне этот звук, похоже, не имел никакого отношения.

Как и прошлой ночью, я лежал под открытым небом. Только теперь был день и солнце прожигало дырку в моей правой ноге. Я видел раскаленное голубое небо, профиль холмов на его фоне, небольшой дубок, цветущую юкку на склоне и снова жаркое голубое небо.

Я сел. И тут же в левую ногу как будто впились сотни крошечных иголочек. Я потер ногу. Потер живот. В носу остался мерзкий запах хлороформа. Самочувствие было хуже некуда, как у пустой и протухшей канистры из-под бензина.

Я поднялся, но устоять не смог. На этот раз рвало сильнее, чем накануне. Меня трясло, знобило, а желудок просто выворачивало наизнанку. Потом я снова встал.

Прилетевший с океана бриз взлетел по склону и не дал угаснуть огоньку жизни. Я потоптался, тупо соображая, что к чему, и разглядывая отпечатки шин на глинистой почве и большой крест из оцинкованного железа, некогда белый, но теперь сильно облезший. Крест был обит пустыми патронами для лампочек, а основанием ему служил потрескавшийся бетонный постамент с открытой дверцей, за которой виднелся покрытый патиной медный переключатель.

За бетонным постаментом я увидел ноги.

Они небрежно высовывались из-под куста. На ногах были остроносые ботинки вроде тех, в которых щеголяли перед войной учащиеся колледжей. Такие ботинки я за последние несколько лет видел только раз.

Я подошел ближе, раздвинул кусты и посмотрел на индейца.

Его большие руки лежали расслабленно по бокам. В грязных черных волосах запутались комочки глины, сухие листочки и семена козлобородника. На бронзовой щеке прыгали солнечные блики. Кровавое пятно на животе уже облепили мухи. Глаза, как и у всех других – я видел их слишком много, – были полуоткрыты и ясны, но только игра там, за ними, закончилась навсегда.

На нем снова был шутовской уличный наряд, и засаленная шляпа лежала поблизости со все еще вывернутой лентой. Он не был больше ни забавным, ни крутым, ни недовольным. Он был всего лишь еще одним мертвецом, простаком, никогда толком и не понимавшим, что тут за дела.

Убил его, конечно, я. Те два выстрела, что я слышал, перед тем как отрубиться, были моими.

Пистолета я не нашел. Проверил карманы. Две остававшиеся карточки тоже исчезли. Больше ничего не пропало. По следам колес я прошел до разбитого проселка, по которому спустился с холма. Далеко внизу поблескивали проносящиеся машины – солнечные лучи отражались от ветровых стекол и плавных изгибов фар. Там были несколько домиков и заправочная станция. Еще дальше виднелись синяя гладь воды, пирсы и уходящая к мысу Фермин длинная коса. В воздухе висела легкая дымка, за которой скрывался остров Каталина.

Похоже, людям, с которыми я связался, нравилось проворачивать свои делишки в этих местах.

До заправочной станции я добрался за полчаса. Вызвал по телефону такси – оно прикатило из Санта-Моники и отвезло меня домой, к «Берглунду», что в трех кварталах от офиса. Я переоделся, сунул в кобуру последний пистолет и сел за телефон.

Сукесяна дома не было, и по этому номеру никто не отвечал. Кэрол Прайд тоже не отвечала. Впрочем, на нее я и не рассчитывал – девушка, скорее всего, распивала чаи с миссис Филип Кортни Прендергаст. Трубку сняли только в управлении полиции, Ривис был на работе. Услышав мой голос, он не очень обрадовался.

– Есть что-нибудь новенькое по убийству Линдли Пола? – спросил я.

– Я ведь, кажется, сказал, чтобы вы забыли об этом деле, – недовольно проворчал он. – Могу повторить.

– Да, помню, но оно мне покоя не дает. Я, знаете ли, люблю чистую работу. Думаю, все устроил ее муж.

– Чей муж, умник? – поинтересовался после паузы Ривис.

– Муж той ветреницы, что потеряла ожерелье, чей же еще?

– И вы, разумеется, уже сунули нос куда не следует, пытаясь выяснить, кто она такая.

– Иногда кое-что само приплывает. Надо только протянуть руку.

Лейтенант снова замолчал. На этот раз я даже успел прослушать прозвучавшее из громкоговорителя в его кабинете сообщение об угнанной машине. Наконец он заговорил, ровно и четко:

– Хотел бы я продать тебе идейку, детектив. Может, и смогу. В ней много смысла. Однажды управление полиции выдало тебе лицензию, а шериф дал тебе значок. Любой капитан, которому ты сильно надоешь, запросто в течение суток лишит тебя и того и другого. Может быть, даже и лейтенант. Вроде меня. Ну ладно, ты получил лицензию, ты получил значок, а что ты получил вместе с ними? Не говори, я сам скажу. Ты получил социальный статус таракана. Ты стал наемным соглядатаем. Все, что от тебя требовалось, – это снять на последнюю сотню угол с мебелишкой и сидеть, поджав хвост, в ожидании, пока кто-нибудь приведет к тебе льва – чтобы ты мог сунуть голову ему в пасть и выяснить, укусит он или нет. И если бы он оттяпал тебе ухо, тебе вчинили бы иск за увечье. Теперь ты начинаешь понимать?

– Хороший вариант. Я им пользовался. Раньше. Так вы не хотите раскрывать дело?

– Если б мог тебе доверять, то сказал бы, что мы готовимся нахлобучить одну шайку ловчил по драгоценностям. Но доверять я тебе не могу. Ты где? В бильярдной?

– В постели. Слег с телефонной лихорадкой.

– Ну так залей грелку погорячее, положи под ушко да накройся подушкой, как хороший мальчик. Ладненько?

– Не… Я лучше пойду да постреляю индейцев – чтоб навык не терять.

– Ну ладно, но только одного индейца, малыш.

– Про ухо не забудьте! – крикнул я и бросил трубку, не дав ему шанса ответить.