Индеец вонял. Когда я услышал, как открылась входная дверь, и пошел посмотреть, кто там, им успела провонять вся приемная. Он стоял на пороге – отлитая из бронзы статуя. От пояса и выше – великан с могучей грудью.

Во всех прочих отношениях – бездомный бродяга. На нем был коричневый костюм, явно рассчитанный на человека куда меньших габаритов. Шляпа как минимум на пару размеров меньше и насквозь пропиталась по́том того, кто носил ее раньше и кому она была впору. Держалась она у индейца там, где на домах стоит обычно петушок-флюгер. Воротничок рубашки, тесным хомутом охватывавший шею, имел грязно-коричневый оттенок. Галстук, свисавший поверх застегнутого на все пуговицы пиджака, завязывали, похоже, с помощью плоскогубцев, так что в результате получился узелок размером с горошину. На выступавшей из воротничка голой шее индеец носил нечто напоминающее обрывок черной ленточки.

На широкой сплющенной физиономии красовался крупный, мясистый, с высокой горбинкой нос, твердый, как форштевень крейсера. Плюс ко всему немигающие, без век глаза, широкие скулы и плечи кузнеца. Почистить, отмыть, надеть белую ночную сорочку – и вылитый римский сенатор, слегка тронутый тленом порока.

Запахи, что он распространял, были запахами земли, запахами не испорченного цивилизацией дикаря, но никак не вонью грязных городов.

– Ха, – сказал он. – Идти быстро. Сейчас.

Я ткнул пальцем за спину и вернулся в кабинет. Он вразвалку двинулся за мной, ступая при этом совершенно бесшумно, как муха. Я сел за стол и показал на стул напротив, но он садиться не стал. Крохотные глазки наблюдали за мной с очевидной неприязнью.

– Идти куда? – поинтересовался я.

– Ха. Моя – Второй Сбор. Моя – голливудский индеец.

– Присядьте, мистер Сбор.

Он всхрапнул, по-лошадиному раздув ноздри. Они у него и без этого были достаточно широкие, чтобы устроить мышиную норку.

– Звать Второй Сбор. Не миста Сбор. Фу!

– Чего вы хотите?

– Он говорить – идти быстро. Большой белый отец говорить, идти сечас. Он говорить…

– Хватит с меня этого птичьего языка. Я не училка, которую заманили поглазеть на Змеиную пляску.

– Фу.

Он медленно, с нескрываемым раздражением стащил и перевернул шляпу, засунул палец под кожаную ленту, отчего та вывернулась наизнанку, выковырнул какой-то комочек и, подвинувшись ближе, бросил на стол грязный клочок сложенной папиросной бумаги. Сердито ткнул в него пальцем. На гладких масляных черных волосах осталась круговая полоса от тесной шляпы.

Я развернул бумажку и обнаружил карточку со словами: «Сукесян. Психотерапевт». Тонкий, изящный шрифт, искусная гравировка. Три точно такие же карточки лежали у меня в бумажнике.

Я повертел пустую трубку, глядя пристально на индейца, стараясь перебороть его взглядом:

– О’кей. Чего он хочет?

– Он хочет твоя идти. Быстро.

– Фу, – сказал я. (Индейцу это понравилось. Как будто мы побратались. Он почти ухмыльнулся.) – Это будет стоить ему сто баксов в качестве аванса.

– Ха?

– Сто долларов. Сто железных человечков. Баксы числом в одну сотню. Нет деньги – моя не идти. Усек? – Я начал загибать пальцы.

Индеец швырнул на стол еще один крошечный конвертик. Я развернул и обнаружил новенькую стодолларовую купюру.

– Вот это психотерапевт. Такой смышленый, что даже страшно становится. И все-таки я поеду.

Индеец нахлобучил шляпу, не удосужившись даже убрать на место кожаную ленточку. Впрочем, если это и добавило ему комичности, то лишь совсем чуточку.

Я достал из наплечной кобуры пистолет, к сожалению не тот, что был при мне прошлым вечером, – не люблю терять оружие, – вытряхнул на ладонь обойму, снова загнал ее в рукоятку, проверил предохранитель и вернул пистолет на место.

На индейца это произвело не больше впечатления, чем если бы я потер шею.

– Моя иметь машина, – сказал он. – Большой машина. Фу.

– Какая досада. А вот мне большие машины разонравились. Однако поехали.

Я запер дверь, и мы вышли. В лифте ароматы ощущались еще сильнее. Это заметил даже лифтер.

Большой машиной оказался светло-коричневый «линкольн», не новый, но в хорошем состоянии, с цыганской шторкой из стеклянных бус на заднем окне. Он резво покатился вниз, мимо сияющей зеленью площадки для игры в поло, взлетел вверх по дальней стороне каньона, после чего смуглый, похожий на иностранца шофер свернул на узкую бетонку, светлой лентой уходящую вверх, почти так же круто, как ступеньки к дому Линдли Пола, но не так прямо. Мы уже выехали за город, проскочили Уэствуд и приближались к Брентвуд-Хайтс.

За окном промелькнули две апельсиновые рощи – причуда какого-то богача, поскольку, вообще-то, апельсины в здешних местах не выращивают, – и несколько домишек, вжатых в склон холмов и напоминающих барельефы.

Потом дома кончились, остались только выжженные склоны да бетонная лента дороги; слева – отвесный обрыв в тенистую прохладу безымянного каньона, справа – прокаленная глинистая стена, за край которой с упрямством заигравшихся и отказывающихся идти спать детишек цеплялись какие-то стойкие цветы.

Картина впереди не менялась: те же две спины, одна – худая, в габардине, с загорелой шеей, черными волосами и фуражкой с козырьком на них, другая – широкая, неопрятная, в старом коричневом костюме, с толстой индейской шеей и тяжелой головой, а на голове ветхая замасленная шляпа с торчащей из-под нее лентой.

Резкий поворот, из-под колес полетела щебенка, и «линкольн», прорвавшись через распахнутые ворота, полетел по крутой дорожке, обсаженной с обеих сторон не в меру разросшимися розовыми геранями. В конце дорожки верхушку холма венчало орлиное гнездо, сооружение из стекла и хрома, с оштукатуренными стенами, модернистское, как флюороскоп, и одинокое, как маяк.

Машина повернула и остановилась у глухой белой стены с черной дверью. Индеец вышел и свирепо взглянул на меня. Я вылез, прижав пистолет левой рукой к боку.

Черная дверь в белой стене медленно открылась изнутри, и за ней обнаружился длинный узкий коридор. На потолке горела лампочка.

– Ха. Входи, вождь, – сказал индеец.

– После вас, мистер Сбор.

Он вошел, хмурясь, я последовал за ним, а черная дверь бесшумно закрылась за нами. Фокусы для впечатлительных клиентов. В конце узкого коридора нас ожидала кабина лифта. Пришлось разделить ее с индейцем. Поднимались медленно, под тихое урчание и мягкое гудение мотора. Кабина остановилась, дверца беззвучно открылась.

Я вышел, а лифт двинулся вниз, унося с собой индейца. Комната была круглая и почти целиком состояла из окон. Плотно сдвинутые шторы на некоторых из них защищали от яркого послеполуденного света. Пол устилали подобранные в нежных тонах старые персидские ковры. Был еще резной письменный стол, перекочевавший сюда, возможно, из церкви. Сидевшая за столом женщина улыбалась мне черствой, натянутой, блеклой улыбкой, которая при малейшем прикосновении могла бы рассыпаться, как пересохшая пудра.

У нее были гладкие, завитые кольцами черные волосы и темное азиатское лицо, в ушах – жемчужные сережки, на пальцах – большие недорогие перстни с камнями, среди которых я узнал лунный камень и четырехугольный изумруд, выглядевший таким же подлинным, как восточный браслет в «центовке».

– А, мистир Далмас, как хорошо, что вы пришли. Сукесян будит рад.

– Спасибо. – Я достал из бумажника новенькую стодолларовую бумажку и положил на стол перед ее смуглыми, вспыхивающими бликами пальцами; женщина не дотронулась до денег и даже не взглянула на них. – Это моя вечеринка, но за внимание благодарю.

Удерживая на губах улыбку, она медленно поднялась и вышла из-за стола в облегающем «русалочьем» платье, демонстрируя хорошую фигуру, если, конечно, вам по вкусу тот тип женщин, у которых размер ниже талии вчетверо больше того, что над ней.

– Я вас провожу.

Она прошла к узкому простенку, единственному в комнате, почти целиком состоящей из окон и шахты лифта, и открыла дверь, мягкий свет за которой никак не походил на естественный дневной. Я поправил кобуру под мышкой и вошел.

Дверь у меня за спиной закрылась. Комната была восьмиугольная, задрапированная черным бархатом, без окон, с высоким черным потолком. В центре ее, на черном ковре, стоял белый восьмиугольный стол, а вокруг него табуреты, представлявшие собой уменьшенные копии стола. Еще один стул стоял у затянутой бархатом стены. На белом столе лежал на черной подставке большой молочно-белый светящийся шар. Больше в комнате не было ничего.

Секунд пятнадцать я стоял со смутным ощущением, что за мной наблюдают. Потом бархатная драпировка раздвинулась, в комнату вошел человек и, пройдя прямо к столу, опустился на табурет. И лишь затем он посмотрел на меня.

– Сядьте, пожалуйста, напротив. Постарайтесь без необходимости не курить, не ходить и не суетиться. А теперь – чем могу быть полезен?