1

Был знойный полдень, когда обоз из Рима, сопровождаемый турмой[19] и тремя контуберниями[20] пехотинцев, подходил к Тиберии. Неблизкий трехмесячный путь посуху всех изрядно утомил, и лошади, предчувствуя долгий отдых и сытную кормежку, весело ржали. Впору было ржать от радости и уставшим от жары легионерам — последний водопой был еще утром.

Саломея, дочь состоятельного гражданина Рима, уважаемого Боэта, после смерти отца переезжала к своей матери Иродиаде в Тиберию[21]. Переезжала по принуждению и бесцельно. Император Тиверий, помня заслуги богатого отца красавицы перед Римом, дал целое войско для охраны девушки и отправил ее подальше, к матери, опасаясь, что его племянник женится на «этой идумейке, такой же распутной, как и ее мать».

И вот теперь скрепя сердце после расставания со своим первым возлюбленным, пережив ужас первого в своей жизни дальнего перехода, опустошенная Саломея без интереса созерцала странные постройки нового для нее города.

Тиберию построил дядюшка матери, он же и ее муж — правитель Галилеи Ирод Антипа. А первый муж Иродиады Боэт, отец Саломеи, был братом Антипы и, соответственно, тоже ее дядей. Внучка Ирода Великого, дочка Аристобула, Иродиада жила согласно идумейским устоям того времени — кого идумейская женщина любит, с тем и живет, причем братья были совершенно не против этого.

Мало того, между этими двумя браками у Иродиады случился еще один — с Филиппом Вторым. Филипп же, в свою очередь, был младшим братом Боэта и Антипы. В общем, любви на веку сорокапятилетней Иродиады было достаточно. Но теперь она жила с Антипой и была уважаема всем неиудейским населением Тиберии.

Все эти родственные связи весьма сложны и запутанны, поэтому молодая идумейка Саломея особенно над ними не задумывалась, а знала только одно — кого идумейская женщина любит, с тем и живет. К сожалению, в родном Риме жизнь для нее не сложилась.

— Саломея, доченька! — Сорокапятилетняя сухопарая женщина быстро сбежала с высоких ступенек дворца Ирода Антипы к старой колесничной повозке и растворилась в объятиях девушки.

Двадцатипятилетняя красавица-дочь была так похожа на Иродиаду, что Антипа, вышедший к падчерице, онемел от восхищения. К тому же она была еще и молода. Девушка скромно опустила глаза, представившись правителю. Антипа перевел взгляд на Иродиаду:

— Завидую своему брату, даже усопшему. У него такая красивая дочь…

— Надеюсь, она будет жить с нами, во дворце? — надменно спросила Иродиада, взглянув из-под тонких ресниц на мужа.

— Даже не обсуждается, любовь моя, — взволнованно ответил Антипа. — Как пожелает. Она ведь идумейка…

Радостная встреча с матерью, с которой Саломея не виделась много лет, новые лица и роскошный дворец Антипы быстро сделали свое дело. От грусти и уныния вскоре не осталось и следа.

* * *

Лето выдалось небывало жарким даже для этих мест, и горячие источники Кинеретской долины, словно в насмешку над людьми, настолько обжигали, что и старики-завсегдатаи не решались греть свои больные кости в этом кипятке. Караванщики жаловались, что верблюды стали пить в два раза больше, а лошади вообще отказывались идти. И только смирные маленькие ослики, моргая большими ресницами, покорно вкалывали и за тех, и за других, и за третьих.

Уже пятнадцать лет минуло, как один из пяти отпрысков царя иудейского Ирода Великого, правитель Галилеи и Пиреи Ирод Антипа выстроил город во славу великого императора Тиберия. Выстроил как форпост Галилеи, чтобы защищать скотоводов, рыбаков и земледельцев от набегов диких племен, как перевалбазу для многочисленных торговых караванов, идущих из Византии в Иерусалим. Город процветал, слава о нем разнеслась по всей округе.

Здесь Антипа жил и с упоением правил своим народом.

Все, от жителей саманных хижин на окраине Тиберии до обитателей инсул в центре города, преклонялись перед своим властителем и считали его едва ли не полубогом. Во всяком случае, вассалы Антипы ежедневно докладывали об этом на часах восхваления. Однако народ всегда чем-то недоволен, и мудрый Антипа понимал это, пропуская хвалебные оды придворных льстецов мимо ушей.

На высокой горе с крутыми склонами, которую потом назовут в честь внучки Антипы горой Береники, стоял великолепный дворец Иродов, из серого камня, с величественной римской архитектурой и прекрасным садом, где на причудливых деревьях, свезенных со всего Средиземноморья, пели диковинные птицы.

И все же правитель прославился не только этим дворцом. Он, на удивление галилеянам, построил Римский театр на шесть тысяч мест, куда по большим празднествам стекалась вся галилейская знать. Завсегдатаями зрелищ — спектаклей и казней — были и братья Антипы, Агриппа, Филипп Второй, Аристобул.

В один из дней в начале осени с караваном невиданных громадных двугорбых верблюдов сюда, в Тиберию, прибыли удивительные артисты из-за моря. Бледные желтые лица с узкими, как щелочки, глазами и хитрые улыбки, демонстрирующие кривые зубы, не внушали особого доверия, и все же Ирод Антипа принял иноземцев у себя во дворце и разрешил им выступить в своем театре, при этом щедро заплатив странным гостям.

— Panem et circenses[22], — шепнула правителю на ушко вездесущая возлюбленная Иродиада, что, конечно, повлияло на благополучный исход сделки.

И вот сотни гостей и тысячи благодарных жителей Тиберии заполнили Римский театр до отказа. Еще бы! Ведь для них этот праздник был бесплатным. Чего не сделаешь ради довольства подданных!

— Слава великому императору Тиберию! — вскричал глашатай.

С этого возгласа начиналось любое зрелище в Галилее.

— Слава благодетелю Ироду Антипе! — истово откликнулась толпа.

— Слава! Слава! Слава! — эхом отозвались ближайшие горы.

— Ты у меня самая мудрая и красивая, — проворковал Антипа Иродиаде.

— Ой! В первый раз слышу! — с иронией, но без издевки отозвалась та.

Она, конечно, не в первый раз слышала эти слова от мужа, и нередко ее мудрые советы помогали ему принимать очень важные решения. Тем более сейчас, когда по городу поползли неприятные слухи о том, что горожане кое-где стали проявлять недовольство своим правителем.

Много ли нужно, чтобы народ возмутился? У гончара проблемы с хозяином, а виноват правитель. Караванщик обманул погонщиков, а виноваты те, кто живет во дворце. Работать не желают, а монет хотят получать больше. Так думал Ирод Антипа, глядя из своей ложи на головы беспечных горожан.

По левую руку от него, еще дальше Иродиады, но чуть ниже по уровню, восседали братья Антипы, приехавшие в Тиберию, кто с женами, кто с любовницами. Все были в сборе. А рядом с матерью сидела Саломея, точная копия Иродиады, только более молодая и прекрасная. Конечно, Римский театр Тиберии, пусть и немаленький, но все же не Колизей, однако сегодня девушка чувствовала себя как дома. Атмосфера праздника, яркие эмоции, восторг публики… И опять она — в ложе для сильных мира сего, и снова там, внизу, на сцене — действо, и вновь… Эти похотливые взгляды самцов, брошенные на нее как бы невзначай, украдкой. Да, гордая осанка, умопомрачительная шея, маленькие изящные ушки, открытые нездешней модной прической, блеск глаз Саломеи… Присутствующие мужчины прямо-таки пожирали ее глазами. Каждый мечтал отхватить свой ломтик пирога хотя бы взглядом.

«Старая верблюжатина! — с насмешкой думала юная красавица. — Уже и зубов нет, а все туда же!» И правда, все приближенные Антипы, вплоть до братьев, имели положение, заслуги, а их возраст, сорок-пятьдесят лет, казался Саломее стариковским. Нет, она отнюдь не брезговала, просто ей хотелось кого-то помоложе и в ее статусе.

Тем временем на сцене продолжалось действо. Там расхаживали странные люди в широких одеждах, на них были изображены диковинные звери и надписи огромными золотистыми буквами, которые никто не мог прочесть. Артисты с непомерно узкими глазами и лицами, выкрашенными в пугающий белый цвет, языком жестов под странную музыку демонстрировали зрителям свой природный дар лицедейства. Что они хотели этим сказать?

Саломея вдруг почувствовала на себе взгляд, который пронзил ее, будто копьем, сверху вниз, и повернула голову туда, откуда он мог исходить. На нее смотрел молодой мужчина, и глаза его не могли лгать. Или могли, но только не сегодня. Филиппу Второму, брату Антипы, тетрарху Итуреи, Батанеи, Трахонитской области и Аврана, самому молодому из сыновей Ирода Великого, было всего двадцать пять лет. Его молодость, красота и сила влекли… куда? Спросите у молодой женщины, куда ее несет, когда она теряет голову…

Тем временем азиатские мимы на сцене продолжали свой безмолвный рассказ под волшебную музыку.

Как удивительно, но язык полного безмолвия — жесты — был понятен всем, кто присутствовал на трибунах. Каждое движение, будто слово, оголяло нерв народа. На трибунах недовольно заворчали, будто соглашаясь с увиденным, поняв каждое «слово» удивительных артистов из-за моря. Увлеченные спектаклем, сидевшие в царской ложе не заметили, как Саломея и Филипп, обменявшись взглядами, удалились. Никто не заметил, кроме Иродиады…

Ирод Антипа побагровел, играя желваками. Народное недовольство оказалось правдой. Все знали, что он женат на собственной племяннице. И весь этот шум внизу, и косые взгляды в сторону царской ложи для привилегированных ничего хорошего не сулили. Этих актеров надо немедленно схватить и казнить!

— За что? — спросила Иродиада мужа.

Антипа и не заметил, как проговорил последние слова вслух.

— Ну… Они слишком много знают и говорят об этом, — замялся правитель.

— Но они ни слова не сказали! — засмеялась Иродиада. — К тому же они иноземцы. Чего ты от них хочешь?

Антипа успокоился так же быстро, как и завелся. Действительно, что это с ним? Откуда иноземцам известно, кто кому муж или жена? Они и языка-то почти не знают. Если бы один из его рабов не знал персидский язык, они бы и о выступлении не договорились. И народ не возмущается, а радуется такому зрелищу, благодарит своего повелителя, а значит, будет работать в два, а то и в три раза усерднее.

Сын Ирода Великого понял, что все это только его страхи, которые сидят где-то в глубине его души, и избавиться от них поможет лишь любовь.

Он сальными глазами посмотрел на супругу.

— Пойдем во дворец, милая, — с намеком обратился Антипа к жене.

— Слава благодетелю Ироду Антипе! — воскликнул кто-то из служащих дворца.

— Слава! — дружно ответили зрители амфитеатра.

— У нас много дел во славу Галилеи, — продолжил Антипа, глядя на жену.

— О да! — засмеялась Иродиада. — Просто тьма.

2

Глубокой ночью даже внезапный лай собак пронзает громом, а резкий треск цикад наполняет тревогой. Хуже всего страх, что тебя заметят: каждый шаг в тонкой сандалии кажется гулким ударом железного сапога, а собственное дыхание… Такое впечатление, что его слышат за каждым крохотным окошком утлых строений на окраине поселения.

Не радует теплая летняя ночь и яркие неизвестные звезды на черном, как омут, небосклоне. Хочется одного — стать невидимкой. Но так не бывает.

По узким улочкам городка шли двое — мужчина и женщина. Не желая раскрывать себя, оба оделись в длинные серые плащи без подбоя. И правильно: ночью все кошки серы. Мужчина был закутан в клетчатую куфию, женщина скрывала лицо под длинным шелковым платком. Она едва достигала своему спутнику до плеча и могла спокойно спрятаться за его крепкой фигурой, чем и не преминула воспользоваться.

Вот мужчина резко остановился у очередного выхода на большую улицу, и девушка уткнулась носом в его широкую спину. Он обхватил ее рукой и прижал к спине, словно боялся, что она сейчас выпрыгнет и побежит впереди него.

— Никто не должен знать, что мы здесь были, — шепотом произнес Филипп, словно не говорил Саломее об этом ни разу. — Учитель пока не хочет раскрывать себя.

Выждав еще какое-то время, переодетый простым торговцем царь Итуреи, Батанеи и Аврана наконец двинулся вперед, и молодая идумейка засеменила за ним. Они были вместе уже почти месяц, и Саломея все больше привязывалась к этому человеку. Высокий, молодой, красивый, умный, сильный, да еще и состоятельный — что еще надо женщине для любви? Он был так не похож на своего брата Антипу. Похотливый старик с морщинистым лбом и красной гусиной шеей несколько раз пытался приставать к Саломее и возле фонтана в дворцовом саду, и у купальни, и даже стучался в спальню, когда его жена Иродиада спала. Саломея всякий раз успешно избегала домогательств.

Теперь же, когда строптивая идумейка влюбилась в Филиппа, у его старшего брата пропало желание соблазнять падчерицу. Идумейская женщина живет с тем, кого любит. Единственное, чего не понимала Саломея, — как ее мать могла предпочесть такому молодому красавцу, как Филипп, этого старого козла Антипу?

— Стоять!

Резкий окрик оглушил ночных странников. В одном из темных переулков Филипп и Саломея буквально налетели на ночной патруль римлян.

Как ни старался Филипп провести любимую по ночному городу, все же потерял бдительность, и их обнаружили.

— Кто такие и куда идем? — громко спросил командир патруля, полноватый мужчина лет сорока с густой рыжей бородой и глазами навыкате.

Выражение его лица не сулило ничего хорошего. Любой, кто ходит глубокой ночью по городу, будь то мужчина или женщина, — это враг, который что-то замышляет против правителя, общественного строя и императора Тиберия.

— Не кричи, воин. Народ разбудишь, — только и ответил раздосадованный Филипп.

— Ты еще будешь раскрывать рот, простолюдин? — побагровел римлянин.

— Не спеши делать выводы, солдат, — спокойно ответил брат правителя.

Раскрывать себя ему не хотелось, и он не знал, как действовать дальше.

— Фи… — попыталась обратиться к возлюбленному Саломея, но он вовремя чуть сильнее сдавил руку девушки: дескать, стой и молчи.

— Арестовать! — не понижая тона, приказал рыжебородый, и два воина бросились к мужчине и женщине.

Филипп спрятал Саломею за спиной и сделал шаг навстречу легионерам.

Двое римлян уже были готовы схватить его за руки, как вдруг он сделал резкое движение вперед всем корпусом и, подняв руки, ударил нападавших по кадыкам. Оба солдата упали, лишившись чувств. Все произошло настолько быстро, что их командир даже не успел опомниться, когда мощный молодой мужчина подскочил к нему, подмял под себя и сел на грудь.

— Я же сказал, не кричи, воин, — спокойно повторил Филипп.

— Стража, ко мне! — от испуга заорал рыжебородый, круглыми глазами глядя на лицо мужчины в клетчатой куфии.

И в ответ на зов римлянина послышался топот множества ног. И вот уже в узком проходе двора собралось с десяток воинов в боевой амуниции.

Испуганная Саломея упала ничком, а Филиппа схватили за руки четверо и прижали к каменной стенке какого-то дома. Один из легионеров приставил копье прямо к сердцу Филиппа.

— Нет! Нет! Не-е-е-т! — взвизгнула Саломея, от ужаса забыв другие слова.

— Сорвите с него маску, — послышался спокойный голос за спиной у легионеров. Это был трибун Сириус, второе лицо после римского легата в этой области. О его жестокости знали далеко за пределами Иудеи.

Рыжебородый начальник патруля кинулся исполнять приказание.

— О боги!

Возглас удивления вырвался у всех римлян одновременно. Перед ними стоял, спокойно глядя на них, сын Ирода Великого, правитель и брат правителя Ирода Антипы. Все, кто прижимал Филиппа к стенке, в ужасе отшатнулись и согнулись в глубоком поклоне. И только трибун Сириус стоял пораженный, даже забыв, что следует поклониться.

— Откуда вы здесь, повелитель? В поздний час и без охраны…

— Ты же знаешь, Сириус, я могу обойтись и без охраны, — с иронией ответил Филипп, глядя на тех двух римлян, что первыми напали на него. Они только начали приходить в себя.

— Но… мы могли вас убить! — озадаченно произнес Сириус.

— Не убили бы, если б я сам этого не захотел. Или ты забыл, как поступают императоры? Поданный может убить повелителя, когда тот прикажет ему.

— О нет, повелитель. Не забыл, — ответил Сириус, потупив взор. — Мы просто ловим всех, кто ищет встречи с проклятыми христианами и их вождем Иоанном, которого они называют Крестителем, и… Мы несем службу…

— А мы проверяем, как вы несете службу! — нашелся Филипп. — Это секретный приказ моего брата, императора Ирода Антипы. Надеюсь, ты понимаешь, что наша миссия не подлежит разглашению?

— Конечно-конечно, — пробормотал Сириус.

— Я всегда знал, что ты умен, — снисходительно похвалил римлянина молодой правитель, и Саломея, поняв, что больше им ничего не грозит, бросилась к будущему мужу на грудь.

— Пойдем, милая, — обратился к девушке Филипп, погладив ее по голове.

— Может быть, дать вам охрану? — предложил Сириус.

— Эту? — с насмешкой спросил Филипп, кивнув на патруль, имевший жалкий вид. Двое римлян все еще не могли прийти в себя после удара. — Занимайтесь своим делом, — спокойно сказал Филипп и, ведя Саломею за руку, скрылся в соседнем переулке.

* * *

Это было как в сказке, которую в детстве рассказывала старуха-рабыня Руфа. «…И явился человек в шкуре верблюда, и люди слушали его, не в силах заткнуть уши. Но речь его была праведной и чистой, как воды горной реки, а глаза его были яснее звезд, а сердце его было жарче солнца…»

Странник неопределенного возраста в тунике из верблюжьей шерсти, подпоясанной кожаным ремнем, стоял посреди старого хлева на южной окраине Тиберии и вещал:

— Порожденья ехиднины, кто внушил вам бежать от будущего гнева?

Человек, пришедший из пустыни, постился самым удивительным, неподвластным здравому рассудку образом: всю свою молодость он питался только медом диких пчел и акридами.

Лицо его было овеяно горячими ветрами бескрайних просторов. Спутанные волосы порыжели от солнца, а веки воспалились от песчинок, то и дело попадавших в глаза. Но была в нем особая сила — дар убеждения, или дар внушения, или какая-то магия свыше, и все, кто внимал его речам, — ремесленники или скотоводы, торговцы или нищие, праздные или занятые, — молчали, пораженные, углубившись в свои мысли. Каждый задавал самому себе те вопросы, которые ему были ближе. Гончар — сколько лет мне еще работать, пока не умру? Погонщик верблюдов — почему этот скиталец еще не погиб в пустыне? Продавец с базара — скольких же я обманул в своей жизни? Нищий — разве может измениться жизнь, если ты родился бедным?

Даже Филипп, сын Ирода Великого, бывший на проповеди инкогнито, жадно ловил каждое слово Иоанна Крестителя, и все его сознание вопреки воле могучего предка было подчинено этому бродяге из пустыни. Да, тетрарх Итуреи и Батанеи считал его своим учителем. Это была уже не первая проповедь Йоханана бен Зехарья, человека, совершающего ритуальное очищение водой, и Филипп втайне от всех уже был крещен водами Генисаретского озера в прошлый приход Крестителя. Сегодня молодой правитель привел к учителю свою возлюбленную.

Саломея же думала о своем. О чем именно, было известно ей одной. Ее тоже очаровал этот «старец» (знала бы она, что ему всего тридцать два года!), и его слова заставили девушку посмотреть на мир другими глазами. Мир, погрязший во лжи и пороке, не может быть праведным. Но кто знает точно, каким он должен быть?

Однако все ее хрупкие размышления о несовершенстве мироздания разбились, как чаша из тонкого стекла, как только разговор зашел о ее матери.

— Грех прелюбодеяния среди нас, братья! Царь Антипа, старый греховодник, взял на содержание свою племянницу. Разве это угодно Господу нашему, братья? Разве мы не помним, что стало с Содомом и Гоморрой, где процветал разврат?

Три десятка прихожан недовольно загалдели, одобряя возмущение Иоанна.

— Разве мы псы, которым все равно, кто брат их, а кто сестра? Не могут иудеи жить как нелюди, ибо это жизнь во грехе, за который любого из нас постигнет кара небесная.

— То есть ты противопоставляешь выбор женщины выбору мужчины? — вдруг нарушила монолог Крестителя Саломея. — Я не могу жить с тем, кого люблю?

Это было так неожиданно, что Филиппа бросило в дрожь.

— Ты что, с ума сошла? — прошипел он. — Молчи!

— Н-е-ет! Это ты подожди. — Саломея выдернула свою маленькую ручку из руки Филиппа. — Ты тоже так считаешь?

Прихожане, а с ними и проповедник Иоанн, онемели от неожиданности; Саломея же сердилась все больше.

— Ты тоже так считаешь? — повторила она свой вопрос Филиппу. — Я твоя рабыня?

— Да нет. Что ты, любовь моя! — сдавленно произнес тот.

— Значит, мужчина может любить кого угодно, а женщина — нет? Ответь мне, проповедник, которого все называют учителем!

— Кто ее сюда пустил? Откуда она взялась? Кто ее привел? — послышались изумленные возгласы среди учеников проповедника.

— Ага! Не нравлюсь? — торжествующе выкрикнула Саломея. — Вам нравится, только когда вас слушают и хлопают глазами? Но я пришла не к вам, а к Богу! Услышать через проповедь глас Его, почувствовать силу Его, обрести дух Его! Но вы же мужчины! И считаете, что первый и безупречный — мужчина! Абрам родил Исаака, Исаак родил Иакова… Так? А что при этом делала женщина? Была рабыней? Кого может воспитать мать, которая находится на положении рабыни? Мальчика с рабской душой? Народ, у которого женщины содержатся на положении рабынь, обречен быть завоеванным тем народом, у которого женщины свободны и воспитывают непокорных мужчин. Что я неправильно сказала? Ответь мне, пророк!

— Кто ты? — пересохшими губами спросил Иоанн.

Это были его первые слова после выступления Саломеи.

— Я та, кто живет с тем мужчиной, которого любит! Так велит закон идумеев! Так живет моя мать! Так жила моя бабка! И ни отец мой, ни дед не стыдились этого… хоть и не ели кузнечиков, как ты!

Шум нарастал. Филипп обхватил голову руками:

— Что ты наделала, Саломея? Что ты наделала?

Внезапно сквозняк сорвал с лица девушки шелковый платок, и ее узнал один из присутствующих.

— Я видел ее в театре в ложе рядом с царем!

— Она безбожница! Она предаст нас! — послышались крики отовсюду.

— Надо забросать ее камнями, — предложил тот, кто узнал Саломею.

— Только попробуй! — вдруг взорвался Филипп и выпрямился во весь свой гигантский рост, сняв куфию и приготовившись к драке.

— Это правитель Филипп, сын Ирода Антипы! — испуганно воскликнул кто-то.

Напряжение нарастало, как вдруг послышался вопль дозорного:

— Римляне! Они идут сюда!..

Поднялась суматоха, люди кинулись из хлева куда глаза глядят, толкая и давя друг друга. Иоанн исчез, будто испарился, а Филипп подскочил к саманной стене хлева и, растолкав овец, что было силы ударил ногой в стену. Потом еще и еще. Меньше чем через минуту в саманной стене образовалась достаточно широкая дыра.

— Бежим! — скомандовал Филипп и протянул Саломее руку.

Девушка рассмеялась, будто это была веселая игра, и ринулась в проем вслед за будущим мужем. Они лихо перебрались через саманный забор и огляделись. Ни справа, ни слева римлян не оказалось.

— Кажется, повезло, — выдохнул Филипп, подхватил Саломею на руки и шмыгнул в ближайший темный переулок.

* * *

— Он стал легендой еще до того, как родился. О нем ходили слухи по всей Иорданской долине и за ее пределами. Говорили, что он родился у престарелых родителей, и его отец, не веря в то, что у его жены может появиться сын, был наказан Богом и онемел до самого рождения отпрыска.

Они опять шли по темным улицам Тиберии, но уже обратно. Где-то вдалеке слышались крики римлян и избиваемых ими несчастных прихожан, не успевших удрать из укромного двора на окраине города.

Филипп тем временем продолжал рассказывать Саломее:

— Даже имя своего единственного наследника — Иоанн — старец Захария написал на дощечке потому, что был нем.

— Врут, конечно, — шепотом ответила Саломея.

Филипп же с легкой обидой в голосе продолжал шептать:

— Я тебя когда-нибудь обманывал? Слушай, что я говорю…

Саломея только фыркнула в ответ. Конечно, это выглядело смешно. Он ее когда-нибудь обманывал? Да полтора месяца назад они и знать не знали друг друга! Получается, Филипп «никогда не обманывал» Саломею целый месяц. Она посмотрела в глаза своему мужчине. Нет, эти глаза не могли лгать. «А может, он все-таки прав? Иоанн Креститель, учитель и все такое…» — подумала девушка.

— Когда-то он пришел возвестить миру о том, что вскоре явится тот, кто понесет все грехи людские в рай, и очистится мир, и спасется…

— И что? Явился? — опять с иронией в голосе спросила пытливая идумейка.

— Не знаю. Но сам Иоанн — пророк, его ищут по всей Иудее и окрестностям.

— Дай угадаю! Он наодалживал денег? — язвительно спросила Саломея.

— Не кощунствуй, — отрезал Филипп. — Наш род в неоплатном долгу перед этим народом. Мы должны искупить этот грех. Мой отец истребил всех детей, которые были не выше оси телеги.

— Всех, да не всех, — загадочно ответила Саломея, и ее глаза блеснули каким-то диковинным светом…

3

Антипа стоял в Иерусалимском храме с низко опущенной головой. Он сам не помнил, как оказался здесь, за тысячу стадий от своего дворца. Иногда душа требовала уединения, даже такая черная, как у него. Антипа, конечно, знал, что он не подарок и в жестокости не уступил бы и своему отцу. И сейчас он, глядя исподлобья, искал первосвященника. Антипа жаждал исповеди, но старый плут Иосиф Каиафа, который помнил молодым еще его отца, все не появлялся. Раввинов в Иерусалиме было немало, но негоже этим проходимцам из синедриона знать, что на душе у правителя.

— Старый прохиндей решил, что я его буду долго ждать? — недовольно проворчал Антипа и тут же, вздохнув, добавил: — Буду, куда я денусь.

Нелегко нести чашу греха, особенно когда этот грех не твой. Хотя Антипа знал, что будь он на месте отца, Ирода Великого, поступал бы так же, а может быть, и еще хуже. Только страх может удержать народ от смуты.

— Где родившийся царь Иудейский? — послышался надтреснутый старческий голос откуда-то сверху, и Антипа резко посмотрел под своды зала, отчего кровь ударила в голову и перед глазами полетели черные мухи.

— Ибо мы видели свет Его звезды на Востоке, — продолжил другой голос откуда-то из глубины храма, отчего Антипа содрогнулся. Слова эти были до боли знакомы.

— И пришли поклониться Ему, — закончил фразу третий голос.

— Кто смеет?! — закричал, сверкнув глазами, царь и бросился на голос, сжимая в руке резной жезл палисандрового дерева, с которым не расставался.

Голос его провалился в пустоту, будто он находился в каменном мешке, а не в огромном дворцовом зале. Антипа на ватных ногах пробрался к месту, где стоял трон. Пугающая тишина была настолько неестественной, что волосы встали дыбом.

Безмолвие разорвал детский плач, отражаясь громким эхом от невидимых стен храма.

— Каиафа, в чем дело? Откуда здесь дети? — не выдержал Антипа.

Вероятно, это была чья-то дерзкая шутка. Кто смеет шутить с правителем? Антипа был в смятении, через которое проступал дикий ужас. Что его так пугало? Может быть, то, что он находился один в пустой зале ночью. Или не ночью? Это не ночь — светлый день, но почему так темно?

Вдруг откуда-то из-под трона на четвереньках выполз маленький голый мальчик.

— Каиафа! — еще раз позвал первосвященника Антипа. — Каиафа…

Но никто не откликнулся, а мальчик подполз ближе и сел, закусив маленькую пухлую ручку беззубым ртом и глядя на Ирода Младшего.

Что испугало Антипу в этом младенце? Что? О, ужас! Мальчик смотрел на правителя совершенно осознанным взглядом, будто умел думать и рассуждать, как взрослый. И еще одно! Антипа поймал себя на мысли, что он уже видел этот взгляд, знает его, чувствует его…

— Каиафа? — вдруг осенило Антипу. — Каиафа, это ты? Господи! Я схожу с ума?

Вдруг младенец, которому было от роду не более полугода, встал на ножки.

— Г-у-у-у!

По возгласу этого мальчика, как по команде, что-то зашевелилось за спиной у правителя. Антипа, боясь увидеть что-то чудовищное, все же пересилил себя и медленно оглянулся. Из дальнего конца зала к нему на четвереньках полз еще один младенец, а за ним еще один и еще. А после из темных углов зала стали выходить дети — совсем маленькие и чуть побольше, ползком и почти бегом. Их было много, всех не сосчитать. Царь почувствовал, что вот-вот упадет. Ком в горле мешал вскрикнуть. Он опять развернулся к трону. Там стоял все тот же первый малыш и смотрел на него… сквозь колесо телеги. В голове вспыхнуло: «Не выше колеса, не забудь!»

Антипа с воплем кинулся к выходу, перепрыгивая через ползущих, идущих и бегущих детей.

Не помня, как выбрался из храма, правитель набрал полные легкие воздуха. Небо над Храмовой горой затянули серые тучи. Иерусалим был словно в дымке от пожарища. Жуткий смрад заполнил легкие властителя… «За что?» — пронеслось в сознании задыхающегося Антипы.

Но что это? От лестницы и дальше в гору, ко входу в храм, все было усеяно детьми — живыми, веселящимися детьми до двух лет. Они так уверенно двигались сюда, будто на земле больше не осталось взрослых и надеяться следовало только на самих себя. Насмерть перепуганный правитель рванулся в противоположную сторону. Куда? Не важно! Лишь бы не видеть всего этого. Обрыв. Царь не удержался и рухнул вниз, в пропасть, в черную беспощадную пасть бездны…

— А-а-а! — вырвалось из груди.

— Милый, милый! Что с тобой? — Иродиада сидела рядом с ложем Ирода Антипы, положив ладонь ему на грудь.

— Они… опять они, — простонал избавившийся от своего кошмара властитель.

— Младенцы? — сочувственно спросила женщина.

Антипа только кивнул и отхлебнул легкого вина из чаши, стоявшей рядом.

— Грехи наши тяжкие…

* * *

Вода в купели была прозрачной, но не холодной, а именно такой, чтобы найти спасение от жаркого солнечного дня. Здесь, во дворце, под кронами ливанских кедров, под щебетание птиц и легкое дуновение ветерка можно было рассуждать о судьбах Галилеи, Иудеи и всего мира в целом.

Чуть в стороне по стене, сложенной из горного камня, струился пятиметровый искусственный водопад, и звук журчащей воды успокаивал после напряженного дня.

А где-то за стеной четверо крепких рабов крутили громадное колесо, обеспечивающее бесперебойную подачу воды в бассейн Ирода Антипы.

Надо сказать, при постройке дворца мастера, заказанные царем в Риме, потрудились на славу. Вода по хитрой системе доставлялась во дворец прямо из горной реки — чистая и невероятно вкусная. Попав в резервуар, она долго не застаивалась и не покрывалась зеленью, а циркулировала по всем системам дворца и в конце концов сливалась в канализацию. Кроме того, поднимаясь снизу вверх с помощью все того же колеса, вода успевала нагреться до нужной температуры и попадала в бассейн приемлемой для купания. За этим следил специальный человек.

Наконец-то пришло умиротворение после всех ночных кошмаров, и сердце успокоилось, и не ныли виски, и снова хотелось жить. Можно было обстоятельно и вдумчиво поговорить о наболевшем.

— Он сумасшедший, этот Креститель, — лениво улыбался Антипа.

— С чего бы это народу Галилеи слушать сумасшедшего? — не понимала мужа Иродиада, которая плавно раскачивалась, лежа на воде. Ее нагое тело ничуть не потеряло своей привлекательности с возрастом. — Если он поднимает смуту, значит, его слова далеко не бред, — продолжала царица. — К тому же он меня оскорбил.

— Послушай меня, дорогая, — серьезно сказал Антипа. — Иоанн — один из двух, кто выжил в той страшной резне младенцев, которую устроил мой отец тридцать лет назад. Эти двое младенцев выжили потому, что их матери — кстати, двоюродные сестры — спасли их. Одного мать увезла то ли в Египет, то ли в Сирию, а другого спрятала в пустыне.

— То есть как это — спрятала в пустыне? — недоверчиво усмехнулась Иродиада.

— Вот так! Он вырос в пустыне.

— Воистину рехнуться можно!

— Ну а я о чем тебе говорю? Говорят, что мать с детства приучала его питаться саранчой, чтобы он не умер от голода.

— Какой ужас! — поразилась Иродиада и нырнула в бассейн с головой.

— Да, и вот представь себе, — продолжал убеждать вынырнувшую и отфыркавшуюся от воды жену Антипа. — Мальчик, воспитанный полоумной мамашей, уверен в своей исключительности, в своем особом предназначении. В свои тридцать лет он девственник. Вот он на этой почве и сошел с ума. Поэтому и обвиняет тебя в том, что ты женщина.

— Да уж, у властей нет других проблем в государстве, только похоть. Или как это? Пре… пре…

— Прелюбодеяние, — весело подсказал муж.

Антипа и Иродиада расхохотались.

— Действительно, он спятил, — продолжая смеяться, выдохнула Иродиада и опять легла на воду. — Тогда стоит ли обращать на него внимание? Мало ли в Иудее умалишенных?

— Все это было бы просто, — печально произнес Антипа, — если бы не его ученики и последователи.

— Ах, у него и ученики есть? — спросила царица. — Ты шутишь?

— Нет, дорогая, я более чем серьезен. Они считают Иоанна не просто пророком, а Мессией, который пришел, исполнив древние пророчества. И больше они не признают никого. Они называют себя мандеями[23]. А сейчас приготовься, скажу о главном.

Антипа замялся, словно не решаясь продолжить. Повисла пауза. Он сглотнул ком в горле, а Иродиада, предчувствуя что-то нехорошее, стала серьезной и пристально посмотрела на мужа.

Ирод Антипа подплыл к краю бассейна. Здесь на каменном бортике стоял кувшин с молодым генисаретским вином прошлогоднего урожая.

— Тебе налить вина? — спросил он женщину, наполняя две бронзовые чаши, стоящие рядом.

— Ну, не тяни! — не выдержала Иродиада. — О чем ты мне хотел сказать?

Антипа протянул ей чашу с вином:

— Наша… ну, то есть твоя… ну, то есть наша… Саломея связалась с мандеями и ходит на проповеди этого самого Иоанна.

— Что? — переспросила женщина, уронив чашу в купель, и та сразу пошла ко дну.

— Мой брат Филипп уже давно ходит туда… и Саломея вместе с ним…

— Но откуда ты узнал? — не могла прийти в себя Иродиада.

— У меня везде есть свои люди.

— Моя дочь никогда не примет эту скверну. Ни за какие награды! Это ложь!

— Ох, если бы так, — грустно вздохнул властитель. — Мне рассказывали, как она внимательно слушала всю его назорейскую ересь…

«Если б так-так-так… Если б так-так-так!» — послышался чей-то голос неподалеку. Это заговорил в клетке короткохвостый серый жако, подаренный властителю заморским купцом.

«Так-так-так! Так-так-так!» — неслось из клетки.

— Убей его! — после долгой паузы вдруг сказала Иродиада.

— Кого? — перепросил муж. — Попугая?

— Казни Иоанна! Он оболгал меня! — со злостью вскрикнула царица.

Вот этого Антипа боялся больше всего. Помня, какое проклятие настигло его отца Ирода Великого (он умирал в муках за преступления против детей Иудеи), Антипа не хотел связываться с безумным проповедником.

— Так ты убьешь его? — требовательно повторила Иродиада.

— Иоанна казнить нельзя! Поднимется восстание!

— А оно и так поднимется! — разъярилась женщина. — Все происходит оттого, что мой бывший муж и твой брат Филипп дурно влияет на мою дочь и поддерживает Иоанна. За ним пойдут все его поданные, и тогда Иудее конец…

«Ах вот оно в чем дело!» Страшная мысль осенила Антипу. Он совсем не думал, что предатель был не просто рядом, а находился в кровном родстве с ним. Филипп хочет отобрать у него Галилею, Пирею и вообще все, присоединить к своим областям. «Лихо, братец. Очень лихо!» — кусал губы Антипа.

— Так ты казнишь Иоанна? — твердо повторила Иродиада.

Антипа долго молчал, глядя жене в глаза, затем решил, не посвящая ее в свои мысли, ответить по-своему.

— А ты поцелуешь меня? — игриво спросил он.

Иродиада не могла устоять перед мужчиной, которого любила. Что бы ни творилось вокруг, хоть крушение мира, хоть потоп, Антипа был рядом и возбуждал ее всем своим существом: взглядом, телом, дыханием. Голова закружилась, и Иродиада растворилась в объятиях мужа, как бы говоря: «Не требуй от меня многого, я всего лишь женщина…» Но что она задумала, было известно лишь ей одной.

4

Алхимик никогда не останется голодным.

Хочет какой-нибудь богатей стать еще богаче? Обращается к тому, кто ищет и находит золото во всем. А уж каким путем? Это непостижимо для простого смертного. Посредством рецептов, известных только ему одному: для несведущих — колдовством, для знающих — тетрасоматой, хранящейся в строгом секрете, алхимик побеждает пространство и время, открывает портал в мир без границ.

Истинному алхимику не нужны богатства. Ему важен сам процесс — найти золото там, где его нет, в морском песке и речном камне, в оловянной ложке и даже в смертоносной ртути.

Так жил аптекарь Васыляка, пришедший откуда-то из дремучих краев — странной заморской земли по имени Скифия. Неграмотное сословие Тиберии считало его сумасшедшим, но за снадобьями от всякой хвори, презрев все суеверия, обращалось именно к нему. Мало кто знал, что черноволосый аптекарь мог сделать состояние из воздуха. По вечерам хитрый Васыляка закрывал свою лавку в одном из центральных кварталов города и переходил в маленькую лабораторию, в которую никого никогда не пускал и где проводил свои очень полезные химические и зоологические опыты. То была милая его сердцу комнатушка с несколькими плетеными шкафчиками и каменным столиком посредине.

Здесь имелось все, что нужно для работы: набор лезвий египетских мастеров для обрезания, медные иглы и пилочки, щипцы, подаренные знакомым эскулапом из Рима, а также молоточки, зубила для трепанаций и еще многое-многое другое…

Спустя много лет церковь объявит такую деятельность ересью, а мастеров древней медицины — колдунами, будет сжигать их на костре.

Сегодня у алхимика-аптекаря было одно очень неотложное дело. Он утром поймал крысу в погребе и хотел изучить, как влияет ртуть на живой организм. Но для начала ей нужно было перерезать голосовые связки, чтобы писком не привлекала внимания соседей.

— Так. А где у нас голосовые связки? — спросил вслух Васыляка, надевая кольчужную рукавицу и открывая клетку с зубастой пленницей.

Да, он любил разговаривать с самим собой. А скорее привык, потому что ни семьи, ни детей у него не было. Были только химия, зоология и анатомия, иногда и препарирование, которые лишь много веков спустя станут науками. А пока…

— Где у нас голосовые связки? — еще раз спросил Васыляка, вытаскивая за загривок несчастного грызуна. Крыса крутила голым хвостом, бессильно кусала руку в железной перчатке и пыталась отбиваться всеми четырьмя лапками…

Васыляка достал тонкий, остро заточенный ножичек, внимательно глядя на зверька.

В тот же момент раздался громкий стук в дверь черного хода.

— Кого еще принесло? — недовольно проворчал алхимик и бережно положил крысу обратно в клетку, закрыл дверцу на крючок. — Извини, друг, не сложилось. Чуть попозже.

Он быстро прошел к черному ходу.

На пороге стояла женщина в сером хитоне. Лицо ее было закрыто платком.

— Что надо? — неприветливо спросил алхимик.

— В дом пусти! — последовал высокомерный ответ.

По ее тону аптекарь понял, что женщина эта — из привилегированного сословия и с ней лучше не шутить. Он молча отступил, позволяя гостье пройти.

Она сняла платок, и Васыляка опешил от удивления. Перед ним стояла Иродиада. Он не мог ее не узнать, ведь сделал ей уже два аборта. Однако это происходило в одной из тайных комнат дворца Ирода Антипы, и лекарь совсем не ожидал увидеть ее здесь.

— Повелительница? — изумленно протянул он.

— Тсс, — приложила палец к губам Иродиада, давая понять, что о ее визите не должен знать никто.

— Не бойтесь, повелительница. Здесь никто вас не услышит — говорите смело. Стены переложены верблюжьей шерстью, — хитро улыбнулся алхимик.

— Мне нужен яд! — без обиняков начала Иродиада. — Самый сильный.

Страшная догадка поразила Васыляку.

— Ему?

— Какая тебе разница, кому именно? — рассердилась Иродиада. — Я заплачу.

— Повелительница, вы же знаете, — надменно хмыкнул скиф, — я сам могу заплатить кому угодно.

— Хорошо, чего ты хочешь взамен? — решительно спросила царица.

— О боги, как вы прекрасны! — вдруг промямлил алхимик, окидывая сорокапятилетнюю красавицу сальным взглядом.

— Что-о-о? — обомлела от такой наглости Иродиада. — Только этого мне не хватало! Переспать с алхимиком…

— Можно и не переспать, — нагло ответил черноволосый чужеземец, — но тогда и яда не будет.

Иродиада посмотрела на лежак в углу и глубоко вздохнула…

— Ну вот, друг, все у нас хорошо! — Довольный алхимик опять держал подопытную крысу в тяжелой кольчужной рукавице и старательно искал, где же у нее голосовые связки.

Иродиада, получив желаемое, ушла четверть часа назад.

— Дело не в положении, друг, а в цене вопроса! — то ли самому себе, то ли своему подопытному объяснял Васыляка.

Он уже собрался сделать первый надрез, как его опять отвлек стук в дверь. Только в этот раз стучали так, что слышно было, наверное, и на той стороне улицы.

Кто-то молотил в дверь так, что, казалось, сорвет ее с петель, если ему не откроют.

— А это кто? — спросил алхимик крысу.

Он опять положил грызуна в клетку и побежал открывать.

У дверей стояли два огромных легионера.

— Собирайся!

— К-куда? — заикаясь, спросил испуганный хозяин жилища.

— Во дворец, к повелителю!

И сластолюбцу-алхимику почему-то подумалось, что это последний день в его жизни.

— Мне нужен яд! — сразу заявил Антипа, не здороваясь. — Самый сильный…

— Где-то я уже это сегодня слышал, — облегченно вздохнув, пробормотал себе под нос Васыляка.

— Что? — переспросил царь Галилеи.

— Я хотел спросить, для кого, о повелитель! — оправдываясь, выдавил из себя алхимик.

— Какая тебе разница, для кого? — разозлился Антипа. — Я заплачу.

— Я… не хочу, — испуганно ответил Васыляка, вспомнив, как час назад с ним расплачивалась жена Антипы.

— Что? — возмущенно поднял брови царь.

— Не надо платы, повелитель! Я сделаю все, что ты захочешь…

* * *

Иоанн проповедовал уже второй час. Озеро Кинерет или, как его еще называли, Галилейское море, ждало священного обряда водного крещения, но Креститель все не приступал. Сотни людей молча внимали речам пророка. Филипп и Саломея тоже были здесь. Девушка под влиянием любимого мужчины пожелала принять обряд крещения водой. Все размолвки и противоречия были забыты. Поразительное искусство Иоанна — убеждать слушателей — делало свое дело. С каждым его приходом из пустыни у него становилось все больше сторонников и почитателей. Для многих его появление становилось глотком свежего воздуха — они сразу забывали о повседневной рутине и, как им казалось, однообразии этого мира. Не нужно быть умнее и глупее своего пророка — ему нужно просто верить. И они верили.

Иоанн же вещал стоя. Пот лился градом с чела проповедника, резал ему глаза и стекал по всему телу, кусая под мышками и щекоча спину, но Креститель был неподвижен.

— У кого две одежды, тот отдай одну неимущему, и у кого есть пища, делай то же… Воины! Никого не обижайте, не клевещите и довольствуйтесь своим жалованьем. Мытари! Не требуйте более определенного вам! — неслось над Кинеретской долиной.

Эти поучения, как и многие другие, будут передаваться из уст в уста, из поколения в поколение. Много лет спустя евангелист Лука изложит их в своем писании, но тогда люди, впервые слышавшие проповедь, поражались силе слова, его величию…

— Стой! Ты куда? — Филипп перехватил мужчину, идущего с чашей воды, прямо у края поляны, где шла проповедь. Правитель Итуреи, Батанеи и Трахонитской области вместе со своими братьями по вере внимательно следил за безопасностью учителя.

Тщедушный иудей с большой железной чашей остановился, хлопая глазами.

— Это вода, — просто сказал он, — учителю.

Филипп с подозрением посмотрел на него. Чаша в руках мужчины задрожала. Правитель взял у него чашу из рук и приподнял на уровень подбородка, принюхиваясь.

— Это вода. Не веришь — попробуй. Но это вода для учителя, — почти с обидой произнес мужчина.

— Филипп, пусти его, — спокойно сказал Иоанн, — неминуемому быть. Не бойся!

Брат Ирода Антипы, а ныне брат мандеев, еще раз недоверчиво посмотрел на услужливого маленького человечка и молча освободил ему дорогу. Тот, покраснев, двинулся к Иоанну.

— Испей, отче. Устал, наверное?

Иоанн, чьи глаза засветились добром, улыбнулся:

— Благодарю тебя, брат мой… Крещу тебя Именем Господа.

С этими словами он окунул в поднесенную чашу свою кропильницу, сплетенную из конского волоса, и брызнул ею в лицо иудея. В ту же секунду подноситель с криком ужаса упал перед проповедником и закрыл лицо ладонями, яростно катаясь по пыльному грунту побережья. Толпа ахнула, Филипп рванулся к несостоявшемуся отравителю, но было поздно. Тщедушный мужчина раскинул руки и замер навсегда. На его лице застыла гримаса боли, пустой взгляд остекленел.

— Амен, — только и произнес Иоанн.

— Амен, — хором повторили столпившиеся мандеи.

5

Эх, нелегка судьба легионера. Ему бы в битву! Победить равного себе врага! Покрыть себя славой, пусть даже и пасть на поле брани, но остаться героем навеки в умах и сердцах потомков. Они будут прославлять Великий Рим и справедливого императора Тиберия, а вместе с ним и его легионеров, геройски погибших в сражениях. Ан нет! Послали во славу Рима привести какого-то несчастного ученого. А если окажет сопротивление — покалечить и притащить. Разве это работа для настоящего воина?

Трибун Сириус угрюмо плелся вслед за своими воинами, продолжая размышлять.

Стоило ли брать с собой две контубернии легионеров, чтобы справиться с одним доходягой-алхимиком?

Император Антипа действительно погорячился. С утра он бегал по дворцу с криками: «Я лично его уничтожу! Я вырву ему печень и заставлю самого ее сожрать!»

— Ну что ты так горячишься, милый? — успокаивала его Иродиада.

Антипа посмотрел ей в глаза:

— Почему в моих владениях происходит что-то без моего ведома? Кто посмел травить этого сумасшедшего Иоанна? Кто-о-о?

— Его ведь не отравили, правда? — наивно спросила жена.

— Его пытались отравить!

— Но кто? — продолжала удивляться Иродиада.

— А вот это мы сейчас узнаем, — злобно прошипел Антипа после паузы.

Внезапная мысль осенила его. Он еще раз пристально посмотрел на Иродиаду. Но недоумевающая женщина не могла вызвать и тени подозрения.

— Я боюсь за тебя, мой повелитель. Ты очень нервничаешь, — с тревогой сказала она. — Разве так можно? Надо беречь себя для империи и для меня.

Иродиада провела по щеке мужа своей прекрасной холеной ладонью. Царь, похоже, оттаял, поцеловал ее руку:

— Иди к себе, милая. Тут решаются дела государственной важности.

— Слушаюсь, мой повелитель, — официально ответила Иродиада и скрылась в боковой двери.

— Немедленно приведите мне этого алхимика-аптекаря, что живет за водогоном! Марш! — скомандовал царь Сириусу.

Трибун согнулся в глубоком поклоне и двинулся прочь из зала.

— Стой! — продолжил Ирод Антипа, как будто что-то вспомнил.

Сириус повиновался.

— Как справитесь, обратишься к Мотлоху. Он укажет, где найти этого смутьяна Иоанна.

— Я понял! — радостно воскликнул Сириус. — Найти и уничтожить?

— Дурак! — взвился Антипа. — Убить надо было твоего отца, когда он собирался тебя зачать! Арестовать! Арестовать и поместить в тюрьму крепости Махерон! Исполняйте!

«А то моя женушка истребит всех в этом царстве — кого надо и кого не надо», — подумал Антипа.

Конечно, он был неглуп и понимал, кто пытался отравить Иоанна Крестителя. Но как дерзко! Так могла поступить только Иродиада. Обида и гнев застилали ей глаза — ее можно понять. Какой-то нищий зверь оскорбил, оклеветал ее перед народом Галилеи. Но проклятье младенцев не давало Антипе покоя. Уж лучше спрятать этого Иоанна в темнице — пусть подохнет там, — чем убивать в открытую. Но каков этот негодяй алхимик! Плетет какие-то интриги у царя за спиной! Ничего, Антипа узнает. Он все узнает…

Царь налил себе вина и пристально посмотрел на дно чаши. «В Галилее неспокойно. Уже боишься пить вино в собственном дворце». С этими мыслями он отхлебнул пару глотков и не умер. Ну, уже хорошо.

Сириусу и Антипе было невдомек, что пока царь раздавал указания легионерам, Иродиада почти бегом кинулась в женскую часть дворца. Там у фонтана с золотыми статуэтками сидели девушки, обслуживавшие царицу.

— Афенди! — властно крикнула жена Ирода Антипы.

Одна из девушек встала.

— Немедленно отправляйся к алхимику. Скажи ему, пусть спасается — бежит, куда глаза глядят. Быстро!

Стройная красавица с тонкими чертами лица и длинными волосами только кивнула в ответ. Она сняла хлопчатобумажную накидку и осталась в рубище водоноса. Да, это была не просто служанка царицы, а женщина-скороход, всегда готовая исполнить любое указание своей повелительницы. Афенди накинула платок-куфию, отчего стала больше похожа на мальчика из низшего сословия, и выскользнула из дворца незамеченной. Она прекрасно знала Тиберию и понеслась к лавке аптекаря кратчайшим путем. Для нее, чьей прыти, как говорили, мог бы позавидовать и разогнавшийся верблюд, это было всего лишь разминкой.

Итак, Сириус медленно подошел со своим отрядом к лавке алхимика Васыляки. Был знойный день, но дверь в заведение аптекаря была закрыта. На стук ответа не последовало. Сириус огляделся вокруг. Народу почти не было, лишь из-за угла выехал какой-то чужеземец на ишаке, с лысой головой и странным пучком волос, торчащим прямо из макушки. На нем были непомерно широкие штаны синего цвета и красные кожаные сапоги до колен.

— Послушай, чужеземец! — обратился к нему Сириус на латыни, но тот посмотрел на трибуна пустыми глазами, не поняв ни слова.

— Послушай, чужеземец, — повторил римлянин на арамейском, но странник только пожал плечами, а затем что-то сказал на непонятном языке. Вынул из корзины, притороченной к ишаку, короткую белую льняную рубаху с красивой вышивкой вокруг разреза для головы.

Он протянул свой товар Сириусу, как бы предлагая купить.

— А, езжай отсюда! — разозлился римлянин, махнул куда-то рукой и для пущей убедительности схватился за короткий меч.

Странный лысый торговец спрятал товар обратно в корзину и, пришпорив ишака, ускакал прочь по каменной дорожке.

— Трибун! Здесь есть запасной ход! — подбежал к Сириусу легионер, которого отправили на разведку вокруг дома.

— Половина здесь, остальные со мной! — скомандовал Сириус и приказал разведчику: — Показывай, где это.

С тыльной стороны дома дверь была полегче, чем в лавке.

— Ломайте! — приказал Сириус. — И хватайте мерзавца. Первым, кто схватит, плачу серебром!

Четверо крепких воинов сцепили руки и, разбежавшись, одним мощным клубком выломали дверь черного хода. Но то, что ждало их внутри, заставило содрогнуться. Прямо в коридоре висел человеческий скелет, прибитый к одной из дверей гвоздями, а стены были измазаны кровью. Легионеры замерли от неожиданности. Вдруг из дальнего коридора на них кинулась огромная крыса величиной с верблюда. Грызун непомерных размеров целеустремленно летел прямо в гущу столпотворения незваных гостей, на что воины отреагировали по-разному: кто-то кинулся обратно на улицу, кто-то упал, закрыв голову руками. И лишь двое самых отважных римлян выставили копья вперед, желая дать отпор страшному чудовищу. Крыса-великан была уже совсем рядом, и мужественные легионеры зажмурились от страха. Только Сириус не испугался. Крепкой рукой он что было силы метнул свое тяжелое копье прямо в громадную пасть чудовища. Послышался звон разбитого стекла, и наваждение сгинуло. Двухметровый монстр исчез, как будто его никогда и не было. Опешившие римляне окаменели.

Но это было еще не все. Внезапно непонятно откуда на них налетел рой диких пчел. Всем известно, как страшны дикие пчелы в своем гневе. Их яд не раз становился смертельным для несчастных путников, желавших полакомиться медом в горах. Пчелы принялись кусать всех без разбору, и испуганные легионеры кинулись из ужасного дома наутек. Но не всем удалось спастись. Двое смельчаков, оставшихся на ногах во время нападения чудовищной крысы, приняли на себя удар пчел первыми. Это было жестоко и страшно. В диких муках боли они неистово катались по полу коридора, закрывая лица руками. Но пчелы были везде и жалили всюду. Жалили и тут же гибли, жалили и гибли. Их было так много, что, казалось, им нет конца.

— Закройте дверь! — скомандовал запыхавшийся Сириус уже на улице, и спасшиеся легионеры повиновались.

Где-то внутри слышались предсмертные крики их товарищей.

— Сжечь. Все сжечь, — тихо произнес Сириус.

Столб черного дыма повалил с места разыгравшейся трагедии. Он поднимался над горящим домом в лазурный августовский небосвод. Из окрестных домов выскочили испуганные горожане, но, увидев легионеров, равнодушно смотрящих на пожар, понемногу успокоились.

— Сегодня мы спасли город, — объявил Сириус. — В этом доме жил колдун, который получил свое.

Алхимик Васыляка с далекого холма наблюдал за тем, как горит его дом. Да, он был тем самым странным лысым торговцем на ишаке, которого не узнал ни один римлянин. Помогла весточка, которую принесла служанка Иродиады, быстроногая Афенди. Помня, как неспешно римляне идут строем, алхимик успел подготовиться к встрече гостей.

— Эти дикари не знают, что такое преломление света, и не знают, что такое зеркала, — смеясь, рассказывал Васыляка своему ишаку.

Скажем ради справедливости, что о зеркалах, а тем более о светопреломлении, в те времена на Земле знали единицы. А к тому же спрятать за зеркалами обыкновенную крысу, так расставить отражающие поверхности по всем коридору, так увеличить мелкого грызуна не каждому из ученых пришло бы в голову. Это мог, пожалуй, только Васыляка — скиф со странным именем, незаурядной внешностью и умом, опережающим время. Кроме того, покидая свое жилище, за зеркалом он успел повесить улей с дикими пчелами, которых берег для своих опытов.

— Эх, опять все придется начинать сначала, — вздохнул алхимик, оделся во все иудейское и снова стал похож на местного жителя.

Затем он лихо вскочил в седло и его ишачок послушно поплелся куда-то по горной дороге.

6

Неприступная крепость Махерон на горе у Мертвого моря стоит как памятник Ироду Великому. Именно он окружил эту вершину высокими стенами, выстроил башни наблюдения и роскошный дворец в самом центре Моавитского нагорья с удивительной архитектурой и богатыми покоями. Здесь, в крепости, в самой дальней темнице уже вторую неделю томился проповедник Иоанн. «Мудрец чувствует себя свободным и в заточении» — старая, как мир, истина полностью соответствовала поведению Крестителя. Он молился и молчал, не требуя ни воды, ни пищи, — надсмотрщики все приносили сами, когда им заблагорассудится.

В одну из душных иорданских ночей, когда влажность моря не давала дышать, а затхлый воздух подземелья заставлял глаза выкатываться из орбит, засовы на двери вдруг сдвинулись. Кто-то открыл запоры, и к Иоанну вошла… Саломея, которая так и не успела принять обряд святого водного крещения.

Она принесла истощенному учителю все самое вкусное: римский хлеб и нежирную сочную баранину, вяленую рыбу Галилейского моря, лучшие фрукты Кинеретской долины, восточные сладости, привезенные торговцами из Сирии и Египта, и, конечно, вино.

— Я не пью, — сухо сказал Иоанн.

Но и к еде он даже не притронулся, ибо нет пищи сильнее духовной, нет еды чище Святого Духа, нет веры, сильнее веры в Господа.

Всю ночь Саломея внимала речам Иоанна, как завороженная. Всю ночь он укреплялся в своей любви к ближнему и прощал тех, кто неволил его, ибо не ведали, что творили. Наконец Саломея взяла слово, пытаясь убедить учителя в том, что главная его ошибка — неравноправие между мужчиной и женщиной.

— Чем виновата Ева? Тем, что родила Адаму сыновей и дочерей, откуда пошел род людской? — с обидой восклицала Саломея.

— Тем, что вкусила запретный плод в саду Эдемском, и изгнал Господь непослушных детей своих из рая! — твердо ответил проповедник.

— Но если бы они остались в раю, мы сейчас не жили бы на свете. Не было бы человечества! — возразила строптивая идумейка. — Не было бы городов, людей, меня и тебя…

— Я родился волею Господа! Знамением архангела Гавриила! — повысил голос пророк.

— Ты родился от отца с матерью! Как можно узы любви, в которых рождается дитя, считать грехом? Прекращай говорить глупости. Откажись от этих слов… и я… выведу тебя отсюда, чего бы мне это ни стоило.

— Безбожница! Распутница! — окончательно рассердился Иоанн.

— Я просила тебя только об одном — о равноправии между мужчиной и женщиной. Подумай о том, во что превратится этот мир, если женщины станут ненавидеть мужчин, а мужчины — презирать женщин, как презирают рабынь…

— Даже если я покину мир живых, я не откажусь! Мои мощи будут исцелять, спасать и крестить. А мое крещение станет для мира благом — очистит его, и все начнется заново…

Наступал рассвет, и Саломея, уже понявшая, что эту глыбу ей не сдвинуть, тяжело вздохнула:

— Что ж, это твой выбор, учитель…

— Не называй меня своим учителем! — продолжал сердиться Креститель. — Не искушай меня своими телесами и лакомствами, диавол!

— Ты действительно сумасшедший. Антипа был прав, — печально вздохнула Саломея и постучала в дверь.

— Изыди, распутница! — хрипло кричал ей вслед Иоанн, и стены камеры содрогались.

«Распутница-а-а!» — еще долго отдавалось гулким эхом в закоулках темного подземелья, когда идумейка возвращалась наверх.

Боль и обида терзали строптивую девушку. Никто и представить не мог, на что она сможет решиться.

* * *

На дне рождения Антипы гости были пьяны и веселы. Тиберия гудела, отмечая всенародный праздник. В честь дня рождения царя самые бедные получили лепешки и рыбу, а те, кто побогаче, — щедрую денежную премию. Город славил великодушного Ирода Антипу — повелителя и благодетеля.

Царь был доволен собой, и когда пьяные гости убрались, а Иродиада уснула от выпитого вина, предался утехам. Перед ним танцевала наложница с лицом, скрытым вуалью. Прекрасное тело иудейки могло ввести в раж кого угодно, а тем более властителя, который, как и его покойный отец, был падок на доступную любовь. Энергичный танец наложницы подхлестнул Антипу, и он, не в силах сидеть спокойно, приплясывал вместе с молодой танцовщицей. Это был просто сказочный подарок ко дню рождения. На танцовщице было немного нарядов, и ее ровная смуглая спина с четко очерченной ложбинкой позвоночника, в меру широкие бедра и стройные, будто созданные хорошим ваятелем ноги не давали покоя стареющему царю.

Он прямо-таки пожирал девушку глазами.

— Танцуй, красавица, танцуй, — лепетал Антипа, а музыканты в углу продолжали наигрывать сладкую, как патока, мелодию танца живота.

Девушка была настоящей профессионалкой и могла украсить любой праздник не только в Иудее, но и в Риме.

— Открой лицо, покажись, — захлебываясь от похоти, пробормотал изрядно выпивший царь.

Вдруг девушка одним движением сняла вуаль. Это была Саломея. Красавица Саломея — точная копия своей матери, только гораздо моложе. Та Саломея, которая не давала Ироду покоя со дня своего приезда и по сей день. Та Саломея, которая все время отказывала ему, а теперь раскрылась, как весенний цветок, как сладкий плод, в честь его праздника. Антипа был в восторге. Он бросился в пляс рядом с падчерицей, предвкушая ночь страсти, будто вернулась его молодость или открылось второе, третье, четвертое дыхание. Жизнь прекрасна! И этим нужно пользоваться!

По древнему обычаю Саломея, исполнив танец наложницы, была обязана отдаться Антипе. За этим она и пришла. День рождения властителя закончился ночью любви. Крики, вздохи и сладострастные возгласы тонули в роскошном саду царского дворца. Они таяли, как возраст, которого боятся все стареющие правители, как молитвы неверующих в жизнь, как тает солнце каждый вечер в глубинах бескрайнего Иудейского моря…

— Проси, чего хочешь! — вымолвил рано утром усталый, но счастливый Антипа.

Он знал свой долг властителя — щедро вознаградить рабу любви поутру. Это был непререкаемый закон того времени, а слово царя незыблемо.

— Хочу… голову Иоанна Крестителя! — выпалила юная красавица.

Антипа потупил взор, горько задумавшись.

— Ну что застыл, властитель? — игриво спросила Саломея, обнажив бедро из-под шелкового покрывала на все видавшем царском ложе.

— Будь по-твоему! Да будет так! — прорычал Антипа и бросился в объятия своей юной любовницы.

* * *

К обеду голова учителя лежала перед Саломеей на подносе. Девушка долго и пристально смотрела на посиневшие мертвые губы, которые еще прошлой ночью произносили: «Мои мощи будут исцелять, спасать и крестить, мое крещение станет для мира благом — очистит его, и все начнется заново…»

— Никто и ничто не очистит, если я этого не захочу, учитель, — надменно прошептала внучка Ирода Великого мертвой голове.

Да, внучке грозного царя Иудеи удалось сделать то, с чем не справился ее дед.

— Что это? — воскликнула Иродиада, появившись в дверях.

— Это подарок, — хищно улыбнулась Саломея. — Голова твоего врага.

Глаза Иродиады вспыхнули ярким пламенем.

— Ах, вот ты, проклятый!

Царица-мать схватила меч, висевший на стене в светлице Саломеи, подбежала к подносу, размахнулась и…

Крик боли, ярости и бессилия потряс стены комнаты. Иродиада выронила меч и ничком упала на персидский ковер. То ли силы покинули ее, то ли высшая воля уберегла голову Иоанна от вторичного надругательства. Иродиада не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, лишь лежала и шептала:

— Ну наконец-то… Я отомщена… отомщена…

Заботливые служанки, подбежав, стали поднимать царицу, а Саломея, не теряя выдержки, совсем как ее мать в молодости, улыбнулась:

— Не волнуйся, мама, я сама уничтожу голову. Я тебе обещаю…

* * *

Помня о том, что случилось с матерью, Саломея не решалась разрубить голову Иоанна мечом. Она все-таки верила в чудеса. Боясь навлечь на себя гнев мандеев и своего возлюбленного Филиппа, Саломея пыталась втайне от всех сжечь голову, но синее пламя на останках Крестителя не желало разгораться. Утопить голову тоже не удалось. Несмотря на тяжелый груз, голова всплыла, как только ее выбросили с ладьи в Кинеретское озеро.

В отчаянии Саломея втайне от всех закопала голову пророка в безлюдном месте, но ее тут же нашли с помощью рамки, когда искали воду.

С этим проклятием Саломея продолжала жить много лет, но не говорила о нем никому, даже Филиппу, за которого все-таки вышла замуж. Недолго пришлось им наслаждаться своей любовью. Вскоре Филиппа сгубил медленно действующий яд, который когда-то заказал Ирод Антипа у алхимика Васыляки. Филипп умер совсем молодым, не оставив наследника.

Но и братоубийца Ирод Антипа не остался без наказания. Переворот, которого он так боялся, начался там, где его ждали меньше всего. На престол Рима сел новый император — Калигула, и Ирод Антипа был изгнан из Галилеи вместе с Иродиадой.

Нет, Иоанн Креститель ошибался, эта женщина не была безнравственной блудницей. Она и вправду любила Антипу и предпочла умереть с ним в изгнании.

А предприимчивая Саломея, унаследовав царство Филиппа, вышла замуж за двоюродного брата своей матери — Аристобула, царя Северной Сирии, и объединила Сирию в одно государство.

Слова пророка всю жизнь преследовали несчастную идумейку. Чтобы избежать беды, она спрятала десницу Иоанна в Сепфорисе, а голову в Дамаске. Лишь в старости, на смертном одре, она рассказала младшей дочери Саломее Второй свой страшный секрет…