— И ты веришь во всю эту чушь? — со своей обычной иронией спросил Виктор Светлану, выслушав ее длинный исторический рассказ.
Они уже час тряслись в крытом кузове пикапа, добираясь до израильского кибуца Генисар. Девушка молча посмотрела на Лаврова, словно хотела пояснений.
— В то, что сушеную… то есть длань можно приложить к черепу… голове Иоанна, и все начнется заново? Ты в это веришь?
— А ты? — удивленно переспросила Светлана.
— Я верю. А вот ты — не знаю. Поэтому и спросил.
— Ну вот как с тобой разговаривать, вредина? — В шутливом гневе она набросилась на беззвучно смеющегося Лаврова.
Она принялась щипать его за ключицы и за шею, отчего Виктор втянул голову в плечи, продолжая смеяться.
— Ты долго надо мной будешь издеваться, заноза ты такая? — игриво возмущалась девушка, продолжая атаковать журналиста. — Я с ним о вечном, а он…
— Ну отругай, отругай меня. Мне будет приятно! — подзадоривал ее Виктор.
— Ах, тебе приятно! — притворилась сердитой Светлана.
Действительно, после всех приключений на Голанских высотах им была нужна разрядка, и они нашли ее. Жизнь продолжалась, никто их не убил, они избежали крупных неприятностей, и это радовало. Наконец Светлана, переводя дыхание, прижалась щекой к крепкому плечу Виктора.
Конечно, после десятков лет путешествий можно было перестать удивляться всему, пресытиться этим миром. Можно было прекратить работать и, почивая на лаврах, ходить на всякого рода презентации, чтобы поддерживать пиар вокруг своей персоны; посещать светские рауты и званые ужины с миллиардерами, чтобы с умным выражением лица пробовать деликатесы и зарабатывать «сушеные плюсы»: дескать, я пил арманьяк с миллионерами. Но Виктор был не таков. Он не боялся запачкать ноги в грязи африканских болот, не брезговал отведать жареного агути с дикими племенами Амазонии, не гнушался выпить на брудершафт с вождем племени людоедов в Папуа — Новой Гвинее. Он лез в горы и исчезал в пещерах, рисковал жизнью под ледяной толщей Антарктиды и играл в футбол на Северном полюсе. Принимал роды у полинезиек и лечился мочой мула в Непале. Что еще? Самое главное!
Он принимал участие в таких обрядах, которые были за гранью научного объяснения и человеческого понимания в целом. Чего только стоили попытка открытия ворот в Шамбалу или воскрешение нацистского вождя в Южной Америке! И после этого его спрашивают, верит ли он в крещение мощами Иоанна? Конечно, верит! «Ибо каждому будет дано по вере его…» — совсем по-монашески думал бывший инок Ермолай, а ныне опять журналист-следопыт Виктор Лавров.
— Святилище в национальном парке Цепори — это и есть тайный храм города Сепфорис! — вдруг объявила Светлана.
— Ты смотри, а я и не знал! — изображая наивность, ответил Лавров.
— Там раньше и хранилась длань Иоанна Крестителя, — не обращая внимания на иронию Виктора, серьезно сказала девушка.
— И как она попала в Черногорский монастырь?
— Не знаю, — пожала плечами Соломина, — но только там можно спрятать десницу, чтобы остановить зло. Витя… Отдай мне длань.
Светлана замолчала и пристально посмотрела на Лаврова.
— С какого это перепугу? — искренне удивился тот.
— Отдай мне десницу. Я отнесу ее туда.
— Эм-м-м… — Лавров отрицательно покачал головой. — Я не могу. Отец Лука просил вернуть ее христианскому миру.
Он расстегнул заплечную сумку и достал продолговатый бронзовый тубус, похожий на термос. Светлана смотрела на артефакт, как заколдованная.
— Витя… Длань уже была у христиан, ты же видел, что из этого получилось. Отдай ее мне. Я отнесу ее туда, где ей надлежит быть.
— Да меня анафеме предадут! С ума сошла?
— Ты носишься со своим камнем, как дурак с писаной торбой, и ничего! Никто не предает тебя анафеме. А ведь подголовный камень Иешуа — тоже артефакт.
— Ты… Откуда?..
Виктор потерял дар речи, даже не сумев толком задать вопрос. Что же, его плинфа — это тайна, известная всем?
— Откуда ты знаешь? — повторил Лавров после долгой паузы.
— От верблюда… который тебя возил. Он мне шепнул на ушко.
— Откуда ты знаешь, сознавайся! — приказал Виктор.
Светлана хитро улыбнулась:
— Ты мне сам рассказал.
— Не ври! Я ничего тебе не рассказывал!
— Рассказывал, рассказывал. — Девушка, продолжая улыбаться, взяла ладонь Виктора в свои руки. — Мужчина во сне расскажет всю правду, если взять его за мизинец и спросить…
И Светлана взяла Лаврова за мизинец.
Тот опешил, в одной руке держа заветный тубус, а другую оставив Светлане.
«Так-так-так… Разведчик, мать-перемать… — сконфуженно думал Виктор. — Прокололся?»
Он никак не мог поверить, что долгие годы тренировок, специальная подготовка разведшколы, развивающая навыки сопротивления гипнозу, — все рухнуло в один момент только благодаря какой-то девчоночьей забаве.
— Ладно, ладно. Шучу я, — сжалилась девушка, — я сама не верю в эти глупости.
— А откуда узнала о подголовном камне? — неуверенно спросил Виктор.
— Неужели ты думаешь, что только ты один о нем знаешь? — засмеялась Светлана.
Виктор опять замолчал. Кто мог знать о камне, кроме него и еще трех-четырех человек? Да к тому же один из них, Густав Стурен, был уже мертв. От кого же Светлана получила информацию?
— Ладно, — нарушила она молчание. — Предлагаю баш на баш: я молчу о камне, ты отдаешь мне длань.
— И вся любовь? — спросил Виктор.
Эти слова подействовали на девушку, словно известие о большой беде. Она залилась краской, на глазах выступили слезы. Дыхание перехватило, сердце заколотилось, а руки задрожали. Она совсем не думала, что разговор повернет в это русло.
— Ты идиот, Лавров, я действительно люблю тебя, — едва не рыдая, пробормотала Светлана. — Мне просто очень нужна эта длань.
— Вот только не надо мне рассказывать, что она спасет человечество. Мы ведь не в Голливуде, — примирительно проворчал Виктор.
— Да плевала я на твое человечество! Это нужно мне! Было нужно… Но если я при этом потеряю тебя…
Внутренняя борьба не позволяла девушке толком выразить мысль. Ее раздирали какие-то противоречия, о которых молчала. Но она была готова отказаться от длани ради мужчины, которого любила.
— Куда ж от тебя деваться! — громко выдохнул Лавров. — Длань я тебе не отдам. Но! Если это тебе так нужно, мы пойдем вместе и спрячем ее!
— Правда? — еще до конца не веря своему счастью, спросила Светлана, глядя в глаза Виктору.
— Правда-правда, — скороговоркой ответил он.
Светлана бросилась в объятия к своему великодушному спутнику.
Дорога бежала вдоль большого безбрежного водоема. Издалека виднелась на северном берегу озера нарядная церковь монастыря Двенадцати Апостолов. Купола этого православного храма окрашены вопреки греческой традиции не в синий, а в красный цвет. Здесь царит необычная патриархальная атмосфера: почти запущенный, но богатый сад; куры, павлины и другая домашняя живность. Тенистые аллеи, беседки и изумительные пасторальные пейзажи Кинерета.
У этого прекрасного озера много названий. Одно из них — Галилейское море. Для христиан всего мира оно самое святое на планете. На современном иврите озеро называется Кинерет — от древнего музыкального инструмента кинор. Для израильтян это название действительно звучит, как музыка.
В древности слово «кинор» обозначало не скрипку, как в современном иврите, а арфу, которой Кинерет подобен своими очертаниями на карте. Может быть, звучание арфы напоминает и плеск его волн?
В Капернауме, который в начале I века нашей эры был процветающим рыбным портом, Христос поселился после изгнания из Назарета. Согласно Евангелию, в синагоге Капернаума Иисус совершал чудеса исцеления и воскрешения. Здесь он обрел многих своих учеников и последователей. В том числе двух будущих апостолов — рыбаков Петра и Андрея, которых к нему направил Иоанн Креститель из своей общины мандеев. Почему Иоанн решил избавиться от этих двух молодых парней, мы теперь уже никогда не узнаем.
Над фундаментом древней римской церкви, которую называют Домом святого Петра, и более позднего византийского храма возведена современная католическая церковь. Руины большой Белой синагоги обнаружили францисканцы в XIX веке во время строительства монастыря. Полностью ее раскопали уже в ХХ столетии. Белая синагога построена в III–VI веках, видимо, на месте той самой синагоги в Капернауме, где Иисус проповедовал перед рыбаками.
Даже полуразрушенная, эта удивительная базилика из мрамора и белого доломита считается самой роскошной синагогой Галилеи. Два ряда коринфских колонн служат опорой для второго этажа и крыши. Внешние стороны центрального зала обрамлены выступающими рельефными колоннами, напоминающими архитектуру иудейского храма.
Вместе с Белой синагогой были раскопаны остатки окружавшей ее рыбацкой деревни. С причалами для лодок, жилыми домами, с маслодавильнями и винодельнями из черного базальта.
В первой половине VIII века во время землетрясения Капернаум был полностью разрушен и с тех пор лежит в руинах. Видимо, сбылось предсказание Иисуса: «И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься».
В местечке Табха, по свидетельству евангелистов, Иисус совершил чудо, накормив пять тысяч мужей пятью хлебами и двумя рыбами. В церкви Табхи, построенной на руинах древнего византийского храма IV века, есть красивый двор с фонтаном. А внутри центрального зала — знаменитая мозаика «Преумножение хлебов и рыб».
В четырех километрах от Табхи возвышается гора Благовещения, где по преданию Иисус произнес знаменитую Нагорную проповедь. На вершине горы стоит прямоугольная католическая церковь Благовещения. С галереи храма открывается потрясающий вид на Галилейское море.
Одно из имен озера — Генисаретское, по названию прибрежной долины Генисар. Так же назван кибуц, основанный евреями, сбежавшими из нацистской Германии в 30-е годы прошлого века. Кроме гостиницы, летних домиков и отличного песчаного пляжа, которые есть во многих кибуцах на берегу озера, в Генисаре имеется музей одной лодки. Это очень древнее еврейское рыбацкое судно, затопленное и покрытое толстым слоем ила и ракушек, нашли возле Генисара. Очистили, отреставрировали и создали музей.
— Из тебя получился бы неплохой гид! — совершенно искренне похвалила Виктора Светлана.
Он действительно разошелся не на шутку, демонстрируя прекрасное знание истории, архитектуры и даже древнеарамейского языка.
— Меня бы сразу выгнали, — отшутился Виктор, — я слишком много знаю. Даже того, чего нет в книгах.
— Откуда?
— От верблюда, который меня возил! — передразнил он девушку.
Светлана скорчила гримаску и показала язык:
— Бяка!
— Бог благосклонен к нам! — уже по-монашески смиренно воскликнул Лавров, подставляя лицо влажному ветру с озера. — Покатаемся на лодке по Кинерету и к ночи доберемся в Тверию. Пойдем же скорее, сестра! Нас ждут великие дела!
Им удалось вместе с другими туристами занять место в прогулочном катере под названием «Лодка апостола Иуды Фаддея».
Кинерет — главный источник пресной воды в Израиле. Вот почему так отчаянно дрались евреи с сирийцами за это озеро. Здесь вылавливают две трети всей пресноводной рыбы на израильские столы. Водятся в озере и сомы, и толстолобики, и кефаль, но восемь из десяти выловленных рыб — это уникальная кинеретская сардинка, небольшая рыбка, которая обитает только в Кинерете.
Пятнадцать речек впадает в Кинерет, и самая большая из них — Иордан. Она берет начало от подножия горы Хермонона, вливает в озеро две трети всей воды; правда, благополучно ее и уносит, вытекая из Кинерета на юге по направлению к Мертвому морю. В Иордане, согласно Новому Завету, Иоанн Предтеча крестил Иисуса, и теперь христиане всего мира стремятся пройти обряд крещения в заводи Ярденит, которую воспроизводят на Крещение в реках и озерах Украины и России, делая 18 января проруби во льду.
А в Израиле это место специально выделено для проведения обряда крещения паломниками всех течений христианства — католиками, протестантами, евангелистами, православными. На реке Иордан это единственное оборудованное место с хорошим подходом к воде, с достаточной глубиной для погружения и с чистой водой. Ежегодно тут омываются более полумиллиона паломников со всего мира. Вода не холодная, здесь и зимой температура не опускается ниже четырнадцати градусов.
Здесь много веков назад случилось первое покушение на Иоанна Крестителя, но неудачливый наемник сам стал жертвой поднесенного пророку яда. Наверное, только воды этого озера да камни помнят тот злополучный день, когда Саломея, дочь царицы Иродиады, так и не приняла святого водного крещения.
В Новом Завете озеро именуется Галилейским морем, поскольку находится оно в нижней Галилее. А Тивериадским его назвали благодаря Тверии — древнему городу на его берегу. Да, это была та самая Тиберия, которую построил царь Ирод Антипа в честь великого римского императора.
В честь галилейской Тверии (Тиберии) через тысячу сто восемнадцать лет назвали на Руси город Тверь.
Единственная на Кинерете, Тверия раскинулась на западном берегу озера. Ее население — около сорока тысяч человек — иногда увеличивается вдвое, ведь гостеприимный и уютный белый город принимает большинство приезжающих на Кинерет израильтян и туристов.
Трудно себе представить, что когда-то этот уютный курортный городок был форпостом Галилеи, соединяющим два мира — еврейский и арабский…
Здесь жили многие иудейские мудрецы, поэтому Тверия — один из четырех святых для евреев городов. Это город горячих источников и чудотворных могил. Возле набережной в самом центре города — археологический парк. Во время земляных работ при строительстве отеля были обнаружены остатки древней синагоги, городских стен времен крестоносцев и руины византийской церкви с мозаичным полом. А еще останки Римского театра, где почти две тысячи лет назад в царской ложе кипели нешуточные страсти и Саломея, дочь Иродиады, царицы Галилеи, впервые встретилась глазами с Филиппом Вторым и решила остаться в этих краях навсегда.
Вся эта старина прекрасно сочетается с роскошными пляжами и уютными прибрежными ресторанчиками, где всегда можно отведать свежей, только что выловленной в озере рыбы.
— Может быть, и наши предки две тысячи лет назад ели точно такую же рыбу, — задумчиво сказала Светлана, поливая филе карпа, жаренного на гриле, лимонным соком.
— Наши? — удивился Виктор. — Вообще-то наши предки жили чуть-чуть северо-восточнее…
— Если верить Библии, то все мы евреи, — продолжала Светлана.
— Особенно я, — ответил Виктор, глядя на свое отражение в металлической крышке на кастрюле с горячим блюдом, которое только что принес официант.
— Ну, судя по характеру, — да, — фыркнула Светлана.
— Дорогой мой, принесите, пожалуйста, одно пиво, — попросил Виктор официанта на чистом иврите.
— Ты действительно еврей? — удивилась девушка.
— Я и индонезиец, и папуас, и мексиканец, и масай, и бушмен… Я журналист, — улыбнулся Виктор.
— И инок Ермолай, — добавила Светлана.
— Еще какой инок, — согласился Лавров, приступая к ухе.
— И все-таки, для чего ты отправился в эту поездку? — спросила девушка, пристально глядя на Виктора.
— Для того чтобы следить за тобой! Ешь давай! — спокойно ответил Лавров, с удовольствием поглощая великолепно приготовленное первое блюдо. — А то твоя рыба остынет! Наши предки две тысячи лет назад так не поступали.
Да, вопрос, который задала девушка, попал, что называется, в десятку. Виктор не знал на него ответа. Спасти православную святыню — честь для каждого инока. Но какое же это спасение, если Лавров решил помочь спрятать длань в Сепфорисе? Да, может быть, он уезжал из монастыря Святого Иоанна именно с этой миссией и по зову сердца. Но сколько воды утекло с тех пор! «Времени прошло немного, а вот воды утекло…» — подумал Виктор. Он встретил девушку… и она стала им командовать. Смешно? А может быть, и нет. Влюбился? А как она выглядит, эта любовь? Кто ее видел? Кто даст ей определение?
Так что же это? Непреодолимая страсть к путешествиям? Даже без фотокамеры, без задания телеканала он рвался в Сирию, будто последние пару лет провел не в монастыре, а в темнице. Два года назад он бежал от этой суеты, от всех этих заданий, от шумных городов, от смены континентов. Бежал от самого себя.
А теперь? Он вернулся туда, без чего, как оказалось, просто не мог жить. Кто-то не может жить без штурвала самолета, кто-то ходит без страховки по краям крыш самых высоких небоскребов, а Лавров не мог жить без путешествий. Он опять бежал от рутины, но уже монастырской. От постоянных поучений священников, умных и не очень, от безлюдья, от нелюдимости, от лицемерия «якобы монахов», от точно такой же коррупции, как и в мирской жизни.
А если проще… он опять бежал от себя самого. Хотя прекрасно понимал, что это бесполезно.
Единственное, о чем Виктор жалел в данный момент, — о своей маленькой гуцульской кобылке Мелари, которую оставил в конюшне при монастыре. Как она там? Кормят ли ее, поят ли? Надо будет обязательно вернуться. Хотя бы ради нее.
Кинерет, Тивериадское озеро, Галилейское море… Трудно найти место, где тело и душа, не ревнуя и не завидуя друг другу, пребывали бы в таком согласии. Не случайно иудейские мудрецы утверждают, что Мессия придет через Кинерет. А он-то места знает…
Но Лаврову сейчас было не до пришествия Мессии. После сорока восьми часов без сна, после сытной еды и под властью изнуряющей жары и тряски в грузовиках так приятно было опустить голову на гостиничную перьевую подушку и мысленно сказать всем: «Абонент недоступен». Однако самые главные мысли порой посещают на пороге сна, тем самым его лишая.
В темном гостиничном номере рядом с Лавровым мирно посапывала его спутница и, должно быть, видела десятый сон. Но измотанный Виктор никак не мог уснуть. Даже эти двое суток без сна и отдыха не заставили его забыть чудовищные события на Голанских высотах.
Он вспоминал убитого им Фарраджа, проклятый самосуд у минных полей близ Кунейтры с ржавыми минами. Трухлявые мины с изъеденными коррозией детонаторами! О, как же детонаторы похожи на его сердце, его душу! Такие же ржавые, непредсказуемые…
«Не кляни себя», — убеждал Виктора его внутренний голос.
Его самоирония, его спасение в трудную минуту, когда не с кем посоветоваться… Без предрассудков, без религии, но и без атеизма. Виктор мысленно разговаривал с собой. Может быть, это и был настоящий Бог? Его совесть?
— Не кляни себя. Ты ведь защищался?
— Но я и убил.
— Ты ведь убивал на войне.
— На войне я защищал родину.
— Где? В чужой стране?
— Но я принимал присягу и не мог иначе!
— А здесь ты мог иначе? Когда на волоске висели десятки, а может, и сотни жизней? Из-за одного ублюдка-фанатика могла разразиться бойня между палестинцами и друзами.
Виктор снова и снова возвращался к событиям трехдневной давности. Ухмыляющееся лицо Фарраджа смотрело на него, как живое.
Нет, Виктор никогда не забудет этого.
— Спасти человека из трясины, чтобы потом убить его? — продолжал он терзать самого себя.
Извечный вопрос, что лучше — пожертвовать одной жизнью, чтобы спасти сотни, или следовать заповеди «Не убий», сохранять себя в чистоте, зная, что при этом погибнет несоизмеримо большее количество людей? Сколько тогда детей не дождутся отцов? Сколько матерей будут оплакивать сыновей после кровопролития? Предотвратить, но самому стать убийцей?
Это как вопрос, чтобы было раньше, яйцо или курица. Этот как извечный спор бессмертных героев детектива: «вор должен сидеть в тюрьме» или «не пойман — не вор».
Что выбрал бы для себя сильный мужчина — убийство или пожизненное самобичевание за то, что не предотвратил бойню? За Виктора решила судьба. Повинуясь инстинкту самосохранения, он нажал на спусковой крючок пистолета…
Лавров встал с постели, запустил руку в рюкзак и выудил оттуда продолговатый предмет, похожий на термос. Странно, глядя на него, Виктор впервые испытал страх. А еще сожаление и, может, растерянность. Почему? Он сам не знал. Древняя бронза приятно холодила разгоряченный лоб. Вот если бы и вправду возложить десницу на голову Иоанна в Дамаске и одним движением зачеркнуть гражданскую войну в Сирии, и Вторую и Первую мировые войны, и костры инквизиции… И убийство Фарраджа…
А если наоборот? Что будет с человечеством? Человечество станет надеяться только на небеса и перестанет развиваться. Лозунг «На все воля Божья» превратит людей в стадо овец. Женщина ничего не будет значить для мужчины — останется лишь самкой, которая живет «во грехе». Человек перестанет бороться за себя, не захочет решать свои насущные проблемы — ведь есть Небеса. И тогда начнутся эпидемии, голод, войны за право любить Небеса, миллионы каинов убьют сотни тысяч авелей… смерть, ужас, невиданная катастрофа…
Виктор опустился в кресло. За окном было тихо и темно, как в гробу. Ни одной звезды, ни единого проблеска — ничего. «Как после катастрофы», — мелькнула страшная мысль, и его сотрясла мелкая дрожь.
«Иегова! Это же просто мандейский миф! Лавров, ты слаб, — безмолвно воскликнул Виктор. — Может быть, потому, что все еще чего-то жду, на что-то надеюсь? А значит, живу! А значит, нет и не будет никакой катастрофы! Прятать десницу, Лавров! Только прятать!»
Он положил реликвию обратно, тихо, чтобы не разбудить Светлану, задвинул сумку под кровать, лег на свое место и погрузился в глубокий сон.
Она сидела за маленьким круглым столиком в тесном и темном номере, одетая в легкое европейское платье, с непокрытой головой. Наконец-то в Израиле можно себе это позволить. У молодой женщины красивые тонкие, резкие черты лица и большие темные глаза. Ее назвали Саломеей в честь иудейского царя Соломона. Так звали ее маму и ее бабушку, и прабабушку тоже звали по-еврейски Шломит. Она не еврейка, но умело ее изображает. Ей двадцать восемь. Когда ей было четырнадцать, ее мама погибла в Белграде от гуманитарных бомбардировок авиации США. Она с отрочества одна, если не считать бабушки, и любит делать то, что хочется, но рождена на свет делать то, что обязана. Недавно с ней случилось то, что стало кошмаром для ее матери, бабушки и долгой череды прапрапрабабушек.
Все окна номера были закрыты легкими пластиковыми жалюзи. Но утренний свет кое-где пробивался, поэтому можно было увидеть углы цветных простыней на разворошенной постели. Маленькая комнатка гостиничного номера была декорирована диковинными предметами, купленными на разных распродажах. Круглый стол уже почернел от старости, и полировка с него слезала. В детстве в ее доме тоже стоял круглый стол, которому было больше ста лет. В 1932 году этот стол и еще целый вагон имущества привезла из Берлина прабабушка и поселилась в Дединье — самом престижном, дорогом и красивейшем районе Белграда. Большая круглая столешница держалась на одной толстой, покрытой изящной резьбой ножке, которая книзу разветвлялась на три массивных «пальца».
Маленькая Шлема любила залезать под стол и сидеть там, что-нибудь выдумывая или разглядывая резьбу — головки ангелов в растительном орнаменте. Больше всего ей нравился один ангел, казавшийся самым слабеньким, потому что у него полировка слезла с носа. Она жалела его. И взрослые часто потом замечали, что нос у ангела заклеен пластырем или кусочком синей изоленты.
Тонкие длинные пальцы открыли уже распечатанный конверт. Лист с наказом отца Луки, настоятеля Цетинского монастыря, сам по себе разложился в ровный прямоугольник без каких-либо усилий с ее стороны. Она настолько привыкла к этим рукописным строчкам, что читала, уже почти не глядя.
В юности она мечтала сделать всех счастливыми. Творить добро для людей. Жить только для них. И поступила на психологический факультет для этой благой цели. Отучилась, как положено, окончила вуз с отличием. Знакомые помогли ей продолжить обучение у доктора Хасана ат-Тураби в Судане. Условия там оказались ужасными. Но она терпела и все еще пыталась сделать людей счастливыми.
Прихожане в мужском монастыре Рождества Пресвятой Богородицы бывали самые разные. Мужчин, правда, приходило намного меньше. В основном женщины — от совсем юных девочек до старушек в платочках. И все они просили у Богородицы счастья, скорого богатства… Может быть, конечно, Саломея, служившая полицейской в охране монастыря, не совсем правильно их понимала, но люди в конечном счете оказались неблагодарными.
И начались бесконечные мытарства в поисках десницы. Наконец они обрели ее заново, вот только в Черногорию возвращаться было уже нельзя. Она делает то, что должно, хотя ни от кого вроде бы не зависит. Нигде не найдешь свободу, если клетка внутри тебя. Можешь всю жизнь прожить на одном месте или странствовать, но всегда будешь ощущать в сердце эту пустую и серую несвободу. Душную, вроде бы прозрачную и какую-то даже ненастоящую, но крепко сидящую внутри, словно проросшую и пустившую корни, которые так больно и сложно из себя выдирать. А главное — страшно, ведь никогда не знаешь, что ждет тебя впереди.
Но вот она встретила мужчину. Может, единственного сильного мужчину на своем пути — не только телом, но и духом. С ним не страшно и спокойно, ему веришь, как самой себе. Может быть, этого чувства просили у Господа прихожанки там, в монастыре Пресвятой Богородицы? Кто знает. Но сейчас рядом был мужчина, ради которого она…
«Что это в голову лезет? — одернула себя Светлана. — Ты должна быть сильной и помнить о своей миссии! Ты для этого родилась!»
Прямоугольник инструкции игумена Луки белел в ее пальцах, рассеянный свет из щелей жалюзи падал на «подлинные артефакты», оставляя на стенах причудливые тени. Вьющаяся черная прядь выбилась из копны волос, блестели слезы в больших темных глазах, обрамленных длинными пушистыми ресницами. А внизу с ножки стола хитро поглядывал маленький ангел с облупленным носом.
«Но где же Виктор?» — словно очнулась Светлана.
Проснувшись, она не увидела его рядом с собой и вот уже битый час приводила в порядок свое тело и душу. Но пора… Она спустилась на первый этаж гостиницы к завтраку. Там за столиком кафе ее ждал Лавров.
— Как ты? — спросила Светлана.
— Все хорошо. Правда, в туалете нашего номера есть датчик движения, но свет загорается, только если поднять правую руку вверх. Вот так, как на известной фотографии Фредди Меркьюри, — показал Виктор.
— Ты уже заказал завтрак?
— Да, две порции яичницы с беконом и тосты с конфитюром.
— Чудесно! — обрадовалась девушка. — Что тебе принести, кофе или чай?
Лавров захотел чаю. Светлана вернулась с двумя чашками кипятка и двумя «утопленниками» на ниточках.
— Они не заваривают, — виновато объяснила она.
— Издавна, если чай доставлялся в страну по морю, то жители этой страны называли напиток tea. А если по земле, то chai. Потому что в приморском Фуцзяне говорили te, а в мандаринском Китае — chá. А как назвать чай, если его доставила красавица-сербка?
Но Светлана не услышала шутки Виктора. Она задумалась о Сепфорисе. Во сне она часто видела этот город. Ходила по тихим безлюдным улицам, окутанным предрассветной дымкой. Здесь не слышно грохочущих по асфальту машин, да и самих машин нигде нет. Как нет и асфальта. Вместо него под ногами булыжная мостовая. По обе стороны — высокие каменные дома и множество пальм. Их листья чуть слышно шелестят на ветру, а в кронах оживленно щебечут птицы. Скоро рассвет. Один за другим гаснут фонари, ажурные, словно из сказки. Здесь вообще все как из сказки. И такое же зыбкое, нереальное. Одно неосторожное движение — и все рассыплется в прах, словно и не было вовсе.
Кажется, она кого-то должна здесь встретить. Вот только никак не может вспомнить, кого именно. Кого-то очень хорошо знакомого. Он скоро появится. Обязательно появится.
Она идет дальше. Мимо парка. Мимо роскошных вилл, прячущихся в тени деревьев. Мимо огромного белого дома с колоннами. Мимо серой многоэтажной громады амфитеатра. Мимо пересохшего фонтана…
Постепенно гаснут круглые головки фонарей. Под ногами — большие квадратные светло-серые плиты. Звук ее шагов разносится эхом. В небе кричат чайки. Здесь так же сонно и безмолвно. Нет ни души.
И вот где-то далеко впереди раздаются сначала неясные, а потом все более отчетливые шаги. Из тумана выступает темный расплывчатый силуэт. Он постепенно приближается, и вскоре уже можно различить высокую фигуру в плаще из верблюжьего волоса. Саломея замирает в ожидании. Сердце ее начинает биться сильнее в предвкушении долгожданной встречи. Он все ближе. Она уже различает кожаный пояс на его чреслах. Еще немного — и она сможет разглядеть его лицо. Кажется, все вокруг тоже замирает вместе с ней. Даже ветер стихает. Проходят бесконечные томительные мгновения. И она уже как будто смутно видит черты его лица… Но вдруг они расплываются. Человек в одеяниях из верблюжьего волоса постепенно растворяется в воздухе вместе с небом и самим городом. Она бежит за ним, а он разворачивается и уходит все дальше. Наконец, в тумане остается белеть лишь остов потухшего фонаря. Отовсюду наплывают знакомые, резкие и такие ненавистные звуки реальности. И она просыпается…
— Проснись, Маугли! — потеребил ее за плечо Виктор.
И правда, ее чай давно остыл, а Лавров уже позавтракал.
У Моисея было две жены. Первую, темнокожую эфиопку, он привез из военного похода. А вторую нашел среди мадианитян, у которых укрывался от преследования фараона. Правда, при завоевании евреями земли обетованной Моисей приказал всех мадианитян убить, а незамужних женщин изнасиловать. Сепфорис — птица. Так звали вторую жену Моисея — мадианитянку. Женское имя Ципора (уменьшительное от него Ципи) встречается в современном Израиле. В русском языке от слова «сепфора» произошло название птицы «цапля». И как котенок — детеныш кота, так и цыпленок — изначально детеныш цапли. Не удивительно, ведь даже восклицание «кыш!», которым мы разгоняем птицу, по-арабски означает «прочь!».
В вавилонском Талмуде написано: «Ципори восседает на холме, словно птица». Город был основан еще при Иисусе Навине — заместителе Моисея, а назван в честь его второй жены. Сепфорис видел греков и римлян. Он был столицей Галилеи до того, как Антипа построил Тиберию.
В свое время, прибыв в греко-иудейский Сепфорис, римляне решили, что, как и в любом уважающем себя римском городе, в Сепфорисе должен быть солидный запас воды. Они построили грандиозную систему водоснабжения, которая поставляла воду с гор Назарета в Сепфорис. Вода шла в город по системе акведуков, попадала в водосборную яму, откуда поступала в резервуар. Этот резервуар длиной одиннадцать метров находился под землей, его объем составлял более четырех тысяч трехсот кубических метров. Но этим резервуаром дело не ограничивалось. Отсюда вода продолжала свой путь по тоннелю, потом по свинцовым трубам поступала в шахту, а уже дальше выходила наружу и текла в город по акведукам.
В этом городе жили Аким и Анна. В один прекрасный день у них родился внук, которого их дочь Мария назвала Эммануил, что значит «С нами Бог». Хотя более он известен человечеству под именем Иисуса из Назарета.
Во времена римского владычества Сепфорис стал столицей Нижней Галилеи. Его называли «город-убежище». В нем заседал синедрион, то есть горсовет; имелось восемнадцать синагог, то есть домов культуры; множество бейт-мидрашей, «домов учения». Раби Ханина бар Хама прославился как врач, его ученики тоже стали врачами.
Тротуары главных улиц Сепфориса были украшены мозаикой. Проезжая часть улицы шириной в целых четырнадцать метров была вымощена огромными плитами. На одной из мозаик можно увидеть традиционную менору — иудейский семисвечник. А на других — греческие надписи. Бабушка и дедушка Иисуса свободно говорили по-гречески, ведь в Сепфорисе процветала греческая культура. Здесь была основана одна из первых в мире школ мозаичного искусства. Археологи нашли здесь мозаики, которые считаются прекраснейшими мировыми шедеврами.
«Мозаика Нила» на полу общественного здания изображает празднество египтян при разливах Нила. Бог Нила сидит на гиппопотаме, из пасти которого вытекает река. Разнообразные охотничьи сцены радуют глаз. Женщина с обнаженной грудью и рогом изобилия олицетворяет Египет. Однако самым поразительным шедевром признано изображение женщины на фигурной рамке вокруг центральных сюжетов. Ее называют Моной Лизой Галилеи, или Венерой из Сепфориса. Сегодня она стала символом древнего города. И ее сходство со Светланой Соломиной просто поразительно!
Сепфорис был последним пристанищем крестоносцев. В июне 1187 года их войска встретились в кровопролитном бою со своим злейшим врагом Салах ад-Дином. Крестоносцы несли огромные потери. Предводитель крестоносцев Ги де Лузиньян и рыцарь Рено де Шатильон решили оставить крепость в Сепфорисе и броситься на выручку к своим.
Арабы нанесли крестоносцам сокрушительное поражение. Тысячи людей погибли, король был взят в плен, рыцарь Рено де Шатильон казнен. Через несколько месяцев пал Иерусалим.
В 1745 году шейх Захир аль-Омар захватил Галилею и построил новую крепость в Сепфорисе на месте древней.
— Ты вообще знаешь, куда идти? — спросил Лавров у Соломиной, когда они пробирались по огромным каменным подземным цистернам-водохранилищам, находящимся под арабской цитаделью.
— Я с детства знаю дорогу, — заверила его Светлана. — Каждая Саломея знает. Это часть посвящения.
— Каждая Саломея? — удивленно переспросил Лавров.
— Да, Соломина — это не фамилия, это имя, — огорошила его спутница. — По-настоящему оно звучит как «Саломея LX», что значит «шестидесятая». И я — хранительница десницы Иоанна.
— Фигассе, — сдавленно пробормотал Лавров.
— В 1799 году Мальтийский орден рыцарей-иоаннитов передал десницу в Россию, когда император Павел I стал великим магистром ордена, — продолжала удивлять его Светлана. — С тех пор Саломеи, став Соломиными, хранили ее, покуда не перевезли в Югославию… Это здесь.
Соломина-Саломея остановилась, всматриваясь в еле заметные знаки на каменных стенах.
— Только тут можно укрыть десницу, — протараторила она и бросилась в глубину каменных лабиринтов.
— А я ждал золотых статуй, водопадов, — ворчал Лавров, еле поспевая за резвой Саломеей.
Туристы привыкли ходить тут в темноте, как вампиры. От солнца на коже остаются ожоги. От знаний остаются раны. Мысли выжигают клейма на ребрах. В подземелье горят только ночники цвета абсента. Но можно закрепить на лбу маленький фонарик и просто гулять по подземным улицам, не думая ни о чем…
Наконец он нагнал Светлану, которая стояла на коленях прямо в луже воды, скопившейся в каменной цистерне.
— Отдай мне десницу, и я отнесу ее туда, — попросила Саломея, поднимаясь с колен.
Виктор посмотрел на нее испытующе. Есть такая магия — помнить о человеке сквозь время и других людей. Та, первая Саломея, взглянула на Лаврова из зрачков Светланы. Он достал бронзовый тубус и вложил в ее протянутую руку. Она улыбнулась чуть торжествующе, как показалось ему.
— Не урони, Шлема! — произнес он ее имя на иудейский манер.
Саломея молча двинулась вглубь подземных переходов. Прочитать бы известковую кору на камне, как пергамент, как старую рукопись… Сколько пальцев писали новую азбуку в этих изгибах и трещинах? Сколько горя, горечи, гари, пепла и белой муки они запасли? Все перемелется, вырастет новая крепость…
— Есть еще главный завет, — сказала Саломея Лаврову, когда тот догнал ее в очередной раз.
— Какой еще завет? — переспросил тот.
— Я должна остаться здесь навсегда.
— Ты должна стать здесь экскурсоводом? — не понял Виктор.
На глаза Саломеи навернулись слезы, и она двинулась дальше.
— Ты… с ума сошла? — заикаясь от шока, спросил Лавров.
Лавров то ли услышал краем уха какой-то шорох, то ли увидел краем глаза какое-то движение, но остановился и, как хищник, принюхался, прислушался к окружающему пространству.
— Стой там, где стоишь! — приказал ему голос по-русски, и из мрака тени на свет налобного фонарика Лаврова вышел лысый казах Абу Ислям аль-Казаки. Канадский пистолет «Пара Орднанс Р14-15» в правой руке казаха был направлен в живот украинца.
— Послушай меня… — Виктор протянул вперед руки с растопыренными пальцами.
— Отдай руку пророка Яхья! Отдай десницу, если в тебе осталась хоть капля чести!
— Я не убивал Густава Стурена, отравленную чалму мне подсунул сирийский генерал Иссам Захреддин, это он убийца!
— Значит, ты якшался с сирийской политбезопасностью? — прорычал аль-Казаки. — Решил, что ты самый умный, да?
Лавров услышал сдавленный вскрик Саломеи. Судя по всему, ее тоже схватили боевики «Ан-Нусры».
— Захреддин хочет моей смерти, враг твоего врага — твой друг! — мягко, даже заискивающе произнес Виктор.
На лице казаха мелькнула тень заинтересованности.
— Ты знаешь это, верно? Стурен говорил тебе обо мне? У нас с ним было все не так гладко, аль-Казаки. Бывает хорошо, когда после долгих лет разлуки находятся прежние знакомые. Знаешь, жизнь сводит с разными людьми. А потом разводит. Иногда навсегда. И оттого кажется, что и жизни той не было. Потому как свидетелей нет. Но тут появляется человек из прошлого, и прошлое оживает…
«Воспоминания подобны легкой дымке или вовсе незаметны, но как только начинаешь разворачивать их, погружаться в их глубину, появляется и жизнь, и запахи, и чувства, и слова, казалось бы, давно позабытые, сказанные тебе кем-то, кого, как ты думал, уже и не вспомнишь», — подумал аль-Казаки, но вслух произнес недоверчиво:
— Красивые слова под прицелом пистолета?
— Вспомни, что говорил Густав в тот вечер: «Семья, братские узы — вот то оружие, что хранит наши народы». Как ты думаешь, аль-Казаки, пошел бы я на убийство своего товарища, зная, что это так опасно?
Казах задумался, потом дал знак своему приспешнику, чтобы отпустили Саломею.
— Иссам Захреддин хотел твоей смерти, но аль-Джуляни приказал привезти тебя живым, — заявил казах.
— Я стал мешать Захреддину, и он привлек «Шабиху», чтобы не оставить мне шансов. Он боится того, что я могу рассказать про десницу пророка.
Лицо Абу Исляма аль-Казаки вдруг смягчилось.
— Расскажи мне, брат! — проникновенно попросил он.
В эту секунду в нескольких метрах за его спиной раздался вскрик боли — так кричит человек, пораженный острым металлическим лезвием. Казах бросился на звук, но не успел он сделать и четырех шагов, как из темноты прилетели четыре метательных ножа и впились ему в грудь. Воин «Ан-Нусры» зашатался, с удивлением посмотрел на рукоятки ножей, торчавших из его тела, и со сдавленным стоном рухнул на спину.
— Аль-Казаки! — воскликнул Лавров и, присев на корточки, попытался забрать из его руки пистолет.
Из темноты прилетели еще два метательных ножа и выбили каменную пыль в стене у того места, где только что стоял Виктор. «Второй раз так не повезет», — мелькнуло в голове у Лаврова, в кувырке поменявшего дислокацию.
Устраивать перестрелку в каменном мешке было небезопасно — рикошетом к тебе вернется твоя же пуля. Нападавшие дрались с боевиками «Ан-Нусры» на длинных кинжалах. Вторые, не привыкшие к такого рода фехтованию, явно проигрывали. Двое боевиков, захвативших до того Саломею, были зарезаны практически сразу, двумя-тремя движениями. Женщина, подобрав кинжал-джамбию одного из убитых, оказала более ожесточенное и непреодолимое сопротивление.
— Береги десницу! — крикнул ей Лавров, вступая в бой со вторым нападавшим, в то время как Саломея зарезала одного из них.
Женщина ушла в тень уступа и исчезла. Виктор, сбив с ног своего противника, шагнул на ее место и разгоряченной кожей лица почувствовал легкий холодок из замаскированной тьмой щели.
— Света! Не делай этого, они уже знают место! — крикнул Лавров в темноту, еле-еле различая светлую блузку Саломеи.
— Только хранитель может спрятать десницу в камне так, что ее никто не найдет! — ответила ему из полумрака девушка. — Это даже не в твоих силах, Виктор.
Они находились в небольшой рукотворной пещере с ровным, как перевернутая чаша, куполом, под ногами хлюпала мелкая лужа, нагромождение камней посереди лужи скрывало какую-то секретную камеру. Лавров встал между Саломеей и этими камнями.
— Дай хоть поцелую тебя на прощание, пока ты не стала рабыней этого подземелья!
Саломея, попав под очарование момента, медленно приблизилась к нему и запрокинула голову, подставляя губы для поцелуя. В этот момент из темноты, со стороны входа в пещеру, со свистом вылетел кончик хлыста-арапника и обжег женщине руку с тубусом. Бронза с бульканьем ушла в неглубокую лужицу. Саломея отпрянула, поскользнулась и упала в ту же лужу на спину, гулко стукнувшись затылком о камни.
Второй удар хлыста предназначался уже Лаврову, но владелец хлыста ориентировался на звук, а Виктор уже давно переместился. Неизвестный нападающий имел хороший слух, так что третий удар хлыста достиг цели, хотя и пришелся по касательной. Лавров бросился вперед к нападающему, чтобы сократить дистанцию. Взмах арапником — и Лавров с подсеченной ногой повалился на каменный пол. Все-таки ему удалось быстро подняться и еще раз попытаться сократить дистанцию. Но тщетно, боец, противостоящий ему, был весьма опытен и предусмотрителен. Единственное, что его остановило на какое-то время, — это удачно брошенный Лавровым камень. Метательный снаряд размером с мужской кулак угодил в корпус и позволил Виктору выскользнуть из тайного святилища.
Нападавший с арапником после небольшой заминки бросился за ним, предвкушая победу, но внезапно кто-то выдернул хлыст из его руки. Тогда он выхватил пистолет и выстрелил в белеющего в темноте Лаврова. Не попал. Пуля с противным визгом отскочила от стены, выбивая каменную крошку. Снизу раздался еще один выстрел и разворотил лицо человека с арапником в фарш. Это аль-Казаки истратил последние жизненные силы на то, чтобы защитить Лаврова.
— Аль-Казаки! — бросился к нему Виктор.
— Витя, прости… — Казах выкашлял изрядную дозу кровяных сгустков. — Это «Серые Волки». Спаси десницу…
— Где их искать? — спросил украинец.
— Нигде, — был ответ.
— Где? — переспросил Виктор. — Где?
Но Абу Ислам аль-Казаки бессильно откинул голову. Он был мертв.
Лавров услышал шаги за спиной, отпрянул от мертвеца, чтобы принять еще один бой, но это была Саломея с потерянным лицом.
— Где десница? — спросил у нее Виктор, еще надеясь на чудо.
— Она украдена, — вяло произнесла хранительница. — Конец всех надежд…