Палестинцы и верблюды облепили края большого, но мелкого бассейна квадратной формы. Периметр бассейна был укреплен неровными камнями. И люди и животные наслаждались холодной мутной водой. Верблюды пили, а палестинцы умывались, мыли руки, не заботясь о том, что рукава одежд намокали до локтей. Ночью в пустыне зябко, но холода никто не чувствовал, лишь пальцы стыли и немели, удерживая горлышко кожаного бурдюка.
Бассейнов было несколько — одни квадратные, другие круглые, но такие же мелкие и с каменистым дном. Четверо палестинцев быстро управлялись с «журавлем» колодца, вычерпывая воду и выливая ее тут же в каналы, по которым она разбегалась по бассейнам так, чтобы хватило сразу полусотне верблюдов, чтобы они не дрались друг с другом.
Лишь один так и не напоенный верблюд отдыхал за несколько километров от колодца, стоя под нетяжелой всадницей, которая чутко вслушивалась в предрассветную тишину. Наконец ей почудилось какое-то движение на горизонте, чуть освещенном первыми лучами восходящего солнца. Соломина пнула дромадера, тот осклабился, но сделал шаг вперед. Девушка постучала хлыстом его по шее, и верблюд пошел порезвее.
Да! Да! Да! На горизонте проявилось черное вертикальное пятнышко. Светлана растормошила своего скакуна и подняла его в галоп. Она мчалась навстречу Лаврову, который, напротив, приближался не спеша, так как на его верблюде были два всадника — позади Виктора сидел Фаррадж, крепко обнимавший его за талию.
— Лавров! — закричала девушка и подняла свой белый хлыст в утреннее небо, как саблю.
— По следам! По следам! — кричал Виктор, размахивая хлыстом над головой.
Но всадница не слышала его. Ее верблюд разогнался так, что проскочил идущего ему навстречу собрата, потом, метров через двадцать, развернулся по большой дуге и лишь после этого маневра позволил поравняться Соломиной и Лаврову. Виктор облегченно перевел дыхание. Ведь в любой момент могла случиться беда, а на то, чтобы вытащить Светлану, сил у него уже не оставалось.
— Ты плакал или так сильно потел? — спросила девушка, всматриваясь в лицо Лаврова.
— Это я мироточил, — устало ответил тот.
— Инок Ермолай! — с нарочитым укором выдохнула Светлана.
— Смирись, дитя, смирись, чадо. Отец твой духовный зело оборзел! — изображая батюшку, затянул Виктор.
А далее были долгие объятья и затяжной поцелуй, прямо на верблюдах. Фаррадж, сидевший за Виктором, беспомощно хлопал глазами: мол, я-то тут что делаю?
Али аль-Хариш сидел на кошме, расстеленной под сухим кустом саксаула, который, в свою очередь, был накрыт шерстяным одеялом для защиты от ветра. Среди камней дымил костерок, подогревая закопченный чайник. Бедуин всматривался туда, откуда могли вернуться европейцы.
Он с досадой сбивал хлыстиком редкие былинки перед собой.
«Фаррадж!» — вдруг раздался вопль дозорного.
Молодой палестинец попытался быстро сбежать с бархана, но его стопы увязли в песке, и он скатился вниз кубарем. Но не растерялся, а тут же бросился, сверкая босыми пятками, навстречу двум верблюдам с тремя всадниками.
Али поднялся, взял чайник и пошел вслед за дозорным.
Вопли дозорного и движения предводителя каравана всполошили весь бивуак. Отдыхающие на земле верблюды палестинцев встревоженно задрали головы. Хамасовцы поднялись со своих лежбищ и скорым шагом направились к двум измученным дромадерам, на одном из которых сидели двое мужчин в пыльных разорванных одеждах, с лицами, изборожденными потоками давно высохшего пота.
Дозорный схватил Фарраджа за ногу, но тот был настолько измучен, что не мог самостоятельно спешиться. Лавров спустился сам и направил своего корабля пустыни к колодцу. Тогда дозорный, не зная, как еще быть полезным, взял чембур из руки Светланы и повел ее верблюда туда же — к бассейнам с водой.
Подбежавшие палестинцы подхватили Лаврова под руки — он не мог идти, как и спасенный им Фаррадж, которого облепили другие его соплеменники.
— Тише, черти! Затаскаете до смерти! — перевела властный окрик аль-Хариша Светлана.
Виктора усадили там, где он стоял, подложив несколько одеял.
— О-у-у! — простонал Лавров. — Какой кайф!
Сладкая истома растеклась по всему телу, и он готов был уснуть прямо здесь.
Вдруг палестинцы стихли и расступились, давая пройти аль-Харишу. Улыбающийся во все зубы Али подошел к Виктору, налил из закопченного чайника в маленькую белую чашку знаменитый бедуинский чай, заваренный из листьев чая и пустынных трав «хабак» и «мармарея», уважительно подал Лаврову таким жестом, каким подавал кофе шейху Халафу Ахмеду.
Виктор, не ожидавший такого обращения, принял чашечку обеими руками и произнес запекшимися губами:
— Предначертания нет.
Затем выпил горячий крепчайший чай несколькими глотками. Вкус «хабака» немного напоминал вкус шалфея.
— Ты не человек! Ты — шайтан! — сказал аль-Хариш Лаврову вместо приветствия, хотя, конечно, был очень доволен спасением товарища.
— Человек глуп, — спокойно ответил Виктор, отдышавшись после чаепития. — Аллах умен. Он дал человеку жизнь. И не спасти чью-то жизнь, будучи рядом, пусть глупую, но жизнь, — обидеть Аллаха.
— Это слова, достойные пророка, но не человека. Я же говорю, ты шайтан, украин! — взволнованно промолвил аль-Хариш.
— Украинец, — улыбаясь, поправил Виктор, едва ворочая языком.
— Украинец, — согласился бедуин, улыбнулся и тут же посмотрел на присутствующих, сказав по-арабски: — Отныне я буду называть нашего друга аль-Лавров!
— Аль-Лавров! — с огромным уважением произнес один из них и поклонился.
— Аль-Лавров, — повторил другой. Широким жестом он указал на свободный путь перед украинцем, как бы уступая ему дорогу.
В толпе «арафатовцев» послышалось: «Аль-Лавров», «Аль-Лавров», «Аль-Лавров». Все присутствующие подхватили новое имя Виктора.
Аль-Хариш жестом указал европейцу на свою кошму, расстеленную под кустом саксаула с шерстяным одеялом на ветвях, защищавшим спальное место от ветра.
— Отдыхай, брат.
Виктор содрал с головы платок-куфию, трясущимися руками расстегнул пуговицы форменной куртки и попытался встать, но упал без чувств на одеяла и отключился.
Он очнулся, лишь когда полуденное солнце стало светить ему в глаза, а пустой желудок потребовал пищи. Нестерпимо чесалась кожа под щетиной на подбородке. Рядом на кошме сидел по-турецки Али и так же невозмутимо потягивал кофе, подливая себе в чашку из своего неизменного чайника.
— Светлана! — только и произнес аль-Хариш.
Перед Виктором возникла чаша с кускусом и переваренной солониной. Украинец, ни слова не говоря, принялся уплетать кушанье, даже не вставая с импровизированного ложа.
— Аль-Лавров, — обратился к нему предводитель каравана, — некоторые люди сами составляют предначертания.
Украинец проглотил еле пережеванный кусок, чтобы не отвечать с набитым ртом, мягко улыбнулся и ответил:
— Я не аль-Лавров… просто Лавров…
— Аль-Лавров лучше, — спокойно возразил Али.
— Правда, — согласился Виктор, продолжая трапезу.
— Твой отец тоже просто Лавров? — поинтересовался предводитель каравана.
Виктор оторвался от чаши с кускусом, откинулся головой на верблюжье седло и вспомнил своего отца — Петра Федосеевича.
— Мой отец работал бригадиром на стройке.
— Когда он умрет, ты тоже будешь начальником строителей? — уточнил аль-Хариш.
— Нет.
— А-а-а, — понимающе протянул бедуин, — у тебя есть старший брат…
— Нет, — односложно ответил Лавров.
— Но как же…
— Али, мой старший брат пропал без вести.
— Ясно, — ответил бедуин, хотя ничего ему было не ясно.
— Вот так…
— Выходит, ты можешь сам себе выбрать занятие и имя?
— Выходит, так, — согласился Виктор.
— Аль-Лавров лучше, — удовлетворенно заключил аль-Хариш.
— Ладно, пусть будет аль-Лавров, — смирился Виктор, — только дай мне еще немножечко поспать.
Он спрятал голову в убежавшую тень от одеяла, висевшего на ветвях саксаула. А бедуин, совсем как мама в детстве, стащил с его ног берцы, а с плеч — изодранную форменную куртку. (В какой-то момент Лавров использовал ее как буксировочный трос, когда спасал Фарраджа из песчаного плена.)
Аль-Хариш освободил карманы рваной куртки от содержимого и бросил тряпку в костер. Пистолет «Глок-18» он отдал Светлане без особых эмоций, будто это было не оружие, а портсигар. Светлана, присматривавшая за огнем, недоуменно посмотрела на бедуина. Тот приложил палец к губам — помалкивай, мол.
«Хорошо, что я сумку с него сняла прошлой ночью, — подумала Светлана. — А то бы и длань обнаружили…»
Когда Лавров окончательно проснулся, бедуин предложил ему вместо старой, изодранной и провонявшей экипировки спецназа «Бармица» белоснежные бедуинские одежды — шуруки. Надо сказать, этот наряд впечатлял.
Рубаха-мантиян с рукавами из полосатой ткани… У шаровар-сирвал имелась пара вышитых карманов по бокам. Поверх рубахи надевали очень длинный, до самой земли, шелковый кафтан-гунбаз, а на кафтан — жилетку-сидрийю. Кафтан перевязывали шелковым поясом. А поверх всего набрасывали плащ-палатку абайю из белой шерсти. На голову — белый платок-аймемма, удерживаемый на месте при помощи черного обода — агала.
Аль-Хариш помог украинцу облачиться во все эти новенькие одежды и сообщил:
— Это платье бедуинского шейха!
Палестинцы одобрительно улыбались, наблюдая за тем, как отдохнувший и умывшийся европеец одевается в древнейший костюм, известный с библейских времен, с самого хананейского периода. Али покрутил пальцем в воздухе, давая Виктору понять, чтобы тот повернулся против часовой стрелки.
Лавров повернулся, слегка расставив руки, как маленькая девочка в детском саду, впервые надевшая костюм Снежинки к новогоднему утреннику.
— Красиво! — сказал он, ощупывая вышитую полу белого жилета-сидрийи. — Это честь!
— Это честь для нас! — ответил спасенный Фаррадж. — Салам, шейх!
— Салам! — Виктор приложил ладонь ко лбу, потом к животу и слегка поклонился.
Палестинцы радостно засмеялись.
— Это дозволено? — спросил Лавров у аль-Хариша.
Тот кивнул головой.
— Салам! Салам! Салам! — поприветствовал украинец остальных палестинцев, поворачиваясь по полукругу.
— Тот, кто свободен от предначертаний, может создать свое племя, — пояснил ему предводитель каравана и также склонился, протягивая двумя руками широкий восточный кинжал-джамбию с рукоятью из слоновой кости и с загнутыми ножнами из белой кожи.
Фаррадж подвел к Виктору белую верблюдицу, заставил ее лечь на колени и приглашающим взмахом ладони указал на красное, расшитое золотом и камнями седло.
Лавров чинно опустился в седло и почувствовал себя Иисусом Навином, заместителем патриарха Моисея — ни больше, ни меньше. Верблюдица поднялась и пошла. «Хат-хат-хат», — пришпорил ее всадник в белых одеждах. Животное побежало рысью. Палестинцы заулыбались и захлопали в ладоши. Отъехав метров на пятьдесят, Виктор хотел было вернуться, но бедуины заголосили, как на скачках, и замахали руками:
— Еще, еще, пробуй, пробуй!
Украинец уехал за сторожевой холм, остановил верблюдицу и вытащил из ножен джамбию. В широком отполированном лезвии отразилось его лицо с красным обгоревшим лбом. Ветер раздувал полы абайи молочного цвета. Тень всадника как будто махала крыльями.
Откуда ни возьмись, к нему подскакал всадник в грязной синей абайе, на вороном коне, голову которого украшал плюмаж из черных орлиных перьев. Голова всадника была обмотана черной куфией.
— Что ты делаешь, европеец? — спросил всадник по-английски.
— Сам видишь! — ответил Виктор, приветственно взмахнув рукой, и спросил: — Ты один?
— Почти!
Синий всадник пришпорил коня и коротким кентером объехал вокруг белой верблюдицы. Лавров рассмотрел вальтрап под его седлом. Он был длинный, скорее даже это была попона цвета индиго с орнаментом, напоминающим следы животных на песке. Змеиные извилистые полосы, тройные пятна, оставленные лапами каракала, цепочки трасс, словно после маленького танка, — это скарабей катил навозный шарик. Попона заканчивалась тяжелыми темно-синими кистями на толстых шерстяных шнурах.
— Ты здесь с теми псами, что пьют из моего колодца? — опять спросил всадник, указав за спину Лаврова.
— Он твой? — вопросом на вопрос ответил Виктор.
Всадник вытащил из-за пояса огромный револьвер и выстрелил в воздух. Конь под ним занервничал и завертелся. Верблюдица под Лавровым, напротив, вообще никак не отреагировала на резкий звук, пронзивший небо над пустыней.
— Я Дауд, — представился незнакомец в синем.
— Я знаю другого человека с таким именем, — сказал Виктор, имея в виду библейского царя Давида.
— Другого? — заинтересовался стрелок и спрятал револьвер за широкий пояс.
— Тот, кого я знаю, не нуждается в помощи, чтобы охранять колодцы! — добавил Лавров.
— Он, должно быть, герой? — поинтересовался Дауд.
— Да, — подтвердил Виктор, — он дал бы напиться пришедшим из зыбучих песков!
— Неужели? Это кто-то другой… — Всадник в синем оглянулся на приближающегося коня. — Вот моя подмога!
К ним таким же коротким кентером подскакал подросток в абайе цвета индиго и красно-белой арафатке. Увидев европейца в одеяниях бедуинского шейха, отрок поприветствовал его традиционным жестом с поклоном.
— Сын, — обратился к нему Дауд и указал сложенной пополам плеткой на Лаврова, — чье это облачение?
— Хариша, отец!
— Какого он ранга?
— Шейх, мой отец!
— Он хариш?
— Нет, отец, европеец!
Дауд издевательски рассмеялся. Виктор снова почувствовал себя, словно на школьном утреннике, когда все пришли в обычной одежде, а он вырядился одноглазым пиратом с картонной саблей.
— Сын, — опять обратился Дауд к мальчику, — они крадут нашу воду, скажи им, пусть придут.
Так Дауд дал понять Виктору, что не воспринимает его как человека, с которым можно вести дела. Сын кочевника пришпорил каракового жеребца и галопом умчался к колодцу. Отец еще раз издевательски рассмеялся и поскакал следом.
Револьверный выстрел переполошил бивуак палестинцев. К колодцу на полном скаку мчались два вооруженных всадника. Бедуины бросились к своим лежащим верблюдам, где под попонами у каждого были припрятаны автоматы Калашникова и карабины Симонова.
Дауд на ходу выхватил у одного из палестинцев мягкое резиновое ведро и демонстративно вылил из него воду на землю. Он грозно осмотрел мужчин, вставших у своих верблюдов с оружием наизготовку, и коротким кентером обскакал колодец. К этому времени подоспел Лавров на своей резвой верблюдице. Сын Дауда, наставив на него маузер, велел остановить движение и поднять руки.
Фаррадж выхватил кинжал и бросился к мальчишке, но был остановлен крепкой хваткой Светланы.
Всадник-отец приблизился к палестинцу, поившему верблюда, и, указывая плетью на резиновое ведро с водой, велел:
— Вылей это!
— Нет! — крикнул безоружный предводитель каравана.
Всадник выпрямился в седле, подбоченился и объявил:
— С тобой говорит Дауд из друзов!
— Али ибн аль-Хариш отвечает!
Всадник на вороном коне и прямой, будто кол проглотил, облаченный в черное бедуин двинулись навстречу друг другу. Метров за десять Дауд ловко спешился и подошел к Али на расстояние двух шагов.
Предводитель каравана рассматривал его патронташ, надетый через плечо, кавказский кинжал-кама в серебряных ножнах и потертый револьвер системы Смита-Вессона III образца 1871 года.
— Ты хариш? Али… твой отец Халаф Ахмед еще ворует?
— Нет. Дауд принял меня за своего ублюдка? — дерзко ответил безоружный аль-Хариш.
Дауд уперся руками в бока:
— Нет! Ничего общего… Ты похож на своего отца.
— Дауд, ты мне льстишь!
— Легко тебе польстить, я знал твоего отца, — ответил друз и пошел обратно к коню.
— А своего знал? — бросил ему вслед бедуин.
Возмущенный друз резко развернулся, схватившись за кинжал.
— Дауд! — закричал по-арабски Виктор со все еще поднятыми руками. — Нас пятьдесят! Вас двое. Мы вас застрелим!
— Друзы вам отомстят! — бесстрашно ответил Дауд и обратился к остальным вооруженным палестинцам: — Хотите?
— Израильтяне, выгнавшие друзов и палестинцев с земель ваших отцов, только спасибо вам скажут! — перейдя на английский, предупредил его Лавров. — Пусть твой сын перестанет в меня целиться!
— Отставить! — махнул сыну Дауд. — Они того недостойны!
Мальчик убрал маузер за пояс и тронул лошадь. Караковый жеребец подскочил к вороному коню, а белая верблюдица — к предводителю каравана.
— Я только начал его обучение, — миролюбиво, как ни в чем не бывало, объяснился Дауд.
— И чему ты его научил? — спросил Лавров, спешиваясь. — Правилам гостеприимства?
— Не умничай, европеец! — осадил его друз и спросил у бедуина: — Кто он?
— Я украинец! — ответил за бедуина Лавров.
— Вы просите о гостеприимстве? — спросил Дауд у аль-Хариша.
— Да! — ответил за бедуина Лавров.
— Он твой язык? — возмутился друз.
— Да, мы просим! — подтвердил предводитель каравана.
— Хм… Тогда вы его получите, — заверил Дауд сварливым голосом и рассмеялся. — Понадоблюсь — ищите меня на нашем стойбище. Как по мне, это жалкое место, но некоторым оно кажется прекрасным!
Один из палестинцев подвел к нему вороного коня. Друз вскочил в седло и уже сверху провозгласил:
— Завтра я, возможно, продам вас сирийцам, друзья Украины, а пока… отужинайте со мной! — Дауд склонился и посмотрел на Лаврова с аль-Харишем. — Отужинай со мной, украинец! Разломи хлеб с друзом, хариш! — Всадник выпрямился и крикнул, обращаясь ко всему каравану: — Я приглашаю вас поужинать в Джебель-Друз!
Конечно, это была хоть маленькая, но победа над своенравным и тщеславным предводителем друзов. Виктор был рад, что именно его слово помогло выиграть в этой битве интересов. Но предстояло еще более сложное противостояние. Как свести за одним столом мусульман харишей и язычников друзов? Как заставить их идти к одной цели ради своих интересов? «Эх, вот сейчас бы с подголовным камнем посоветоваться!» — думал Виктор, собираясь в дорогу, как вдруг его как будто обожгло. Его рюкзак! Где он? Он в растерянности остановился как вкопанный. Эта потеря ставила крест на всем — на поездке, на возвращении домой, на дальнейших целях в жизни…
— Эй, шейх! Не это ли ищешь? — задорно сказала Светлана, вынимая из поклажи своего дромадера заплечную сумку Виктора.
От перепада эмоций Лавров сел на землю.
— Фух-х-х… Ты меня до кондратия доведешь.
В этот момент к ним подбежал палестинец и затараторил так, что Светлана едва успевала переводить.
— Уважаемый аль-Лавров, Али аль-Хариш просил передать, что мы выдвигаемся. Он ждет вас во главе каравана.
— Скажи: едем! — коротко ответил Виктор и по привычке забросил свою сумку за плечи.
Светлана разразилась хохотом. Вид у журналиста был довольно нелепый.
— Шейх с рюкзаком — это приблизительно как раввин в Печерской лавре, — сказала она.
— Да ну его к черту! — рассердился Виктор и, быстро скинув плащ, надел под него сумку. — Пусть будет как в анекдоте: вы или рясу снимите, или штаны наденьте.
Но не так просто оказалось приспособиться. В этот раз Лавров выглядел уже как горбун.
— Ну и пусть, — буркнул он, карабкаясь на верблюда под смех Светланы.
— Не переживай, брат Ермолай. Я тебя и таким люблю.
— Угу, — озадаченно хмыкнул Виктор. — Ну что? Поехали, что ли?
— Подожди.
Светлана протянула Лаврову его «Глок-18».
— Аль-Хариш отдал.
— Ну, и куда я его засуну? Ладно, давай! А твой где?
— Хм… Не знаю, — пожала плечами девушка. — Кажется, в Эль-Кутейфе обронила.
— Как можно! — возмутился Виктор. — Обронила! Это же оружие, а не косметичка!
— Эй, шейх! — поддела его Соломина. — Ты, случайно, не помнишь, кто тебе твой пистолет отдал?
Виктор долго возился, но все же сумел спрятать оружие в складках своего «карнавального» костюма, сердясь про себя: «Лавров, ты клоун!» Наконец он справился и взял в руку хлыстик.
— Хат-хат-хат! — И верблюдица рванулась вперед.
Верхние Голаны от нижних отделяет долина Васан. Нижнюю часть Голан называют Хаураном. Базальтовые холмы перемежаются здесь большими равнинами, многие из которых пригодны для обработки. Когда иудеи пришли на землю обетованную, Голаны достались колену Менаше. Говорят, еще Моисей завещал, чтобы на Голанах основали три города-убежища для «убивших человека неумышленно». Город Голан в Васане был одним из них. Со временем название города распространилось на весь горный район. Иудеи поселились здесь, когда вернулись из вавилонского плена. Они освоили новые земли, даже те, которые раньше нельзя было возделывать, убрали с них камни и подвели воду. К поселкам проложили дороги.
С тех пор много воды утекло. В Средневековье по этой горной цепи проходили международные торговые пути арабов. Заселенные с древнейших времен Голаны являлись перевалочным пунктом в Малую Азию. В новое время Голаны заселили потомки хеттов — друзы. В мусульманских странах друзов преследовали из-за их религии. Поэтому друзы стали специально селиться вдали от больших городов, в основном в горных районах, чтобы до них было сложно добраться. После оккупации Израилем Голанских высот большая часть населения покинула их.
Друзы — язычники и верят в переселение душ. Они считают библейского Авеля — сына Адама, убитого братом Каином, — одним из друзов, чья душа часто перерождается в друзских вождей. А так как душа оживает в новом теле, то смерть не пугает друзских воинов, которые идут в атаку со знаменитым возгласом «Во чреве матери [я вновь появлюсь]», наводившим ужас на противников — от крестоносцев до израильтян.
Выстрелом в воздух Дауд предупредил стойбище друзов о своем приближении. Второй выстрел прозвучал из маузера его сына, во всем подражавшего отцу. Вместе с двумя конными всадниками к стойбищу друзов приближался отряд палестинцев на полусотне верблюдов.
Друзы ждали возвращения своего вождя, и с десяток всадников на лошадях устремилось навстречу верблюжьему каравану. Шатры друзов были разбиты на обширном плато, поросшем саксаулом и пустынной травой. Со всех сторон плато галопом приближались все новые вопящие всадники. Вскоре их набралось не менее пятидесяти. Они кружились на своих скакунах вокруг верблюдов бедуинов. Правительство Сирии часто оказывается не в состоянии разрешить земельные споры между друзскими общинами и окрестными бедуинскими племенами, что приводит к столкновениям. Вот почему караван палестинцев так взволновал воинов-друзов.
Пыль из-под копыт друзской конницы мешала дышать всадникам на верблюдах, но Али аль-Хариш, весь в черном, и Виктор Лавров, одетый в белое, сохраняя достоинство, ехали во главе своего каравана вслед за Даудом и его сыном. За ними следовала Светлана, стараясь не отставать. Они добрались до самого большого и красивого шатра, где их встретила супруга Дауда.
Друз может иметь только одну жену, в отличие от бедуина. Религиозный друз не должен курить, пить вино, употреблять наркотики. Ему запрещено сбривать усы, однако он должен брить голову. Молитва может быть заменена медитацией и не является обязательной, вместо поста друзы практикуют периоды молчания. Они не едят свинину, как мусульмане и иудеи, но и не обрезают мальчиков, как это делают названные народы.
Друзы считают, что число душ их народа неизменно, поэтому не принимают в свою общину никого извне. Они верят, что друзом может стать лишь человек, рожденный у друза-отца и друза-матери, и убеждены, что души их умерших соплеменников после смерти переселяются в тела новорожденных малышей.
На ужин гостям предложили друзскую питу с козьим сыром и специями, салат из баклажанов с зернами граната, очень вкусный рассыпчатый рис, баранину с местными приправами. А на десерт — сладчайшие восточные лакомства и крепкий кофе с кардамоном.
— Это нападение на Кунейтру, — произнес Дауд, обжигаясь кофе, — какая вам от него выгода?
Виктор мягко улыбнулся и ничего не сказал, обернувшись к Али.
— Это ради справедливости. Хариши не ищут выгоды, — уклончиво ответил бедуин.
— Если человек рожден быть земледельцем, аль-Хариш, он отыщет себе землю, но я не хочу быть земледельцем.
— Ты смирился с тем, что израильтяне прогнали друзов с Голан? — спросил Лавров.
— Да, я не против! — резко ответил ему Дауд и залпом выпил кофе из маленькой чашки.
Виктор, который возлежал на верблюжьем седле, приподнялся на локте, поискал чашечку с кофе, дотянулся до нее, вдохнул аромат и неспешно произнес:
— Мы поступаем так не ради огородов.
После этих слов он сделал большой глоток, смакуя вкус настоящего, собранного с диких кустов кофе, какого не достанешь в Европе.
— Нет? — склонился к Виктору хозяин шатра. — Ради «Аль-Каиды»? Ради палестинцев? — задумался Дауд. — Я знаю рувалла джебалия, хашимитов, даже харишей знаю. А палестинцы… Что это за племя — палестинцы?
Виктор рассмеялся притворному невежеству вождя друзов и ответил:
— Племя изгнанников. Название долины Васан переводится с иврита как «изгнание».
— Они мне чужие, — заявил Дауд. — Мое племя — друзы.
— Искатели выгоды, — вставил аль-Хариш.
— Да, сирийцы ублажают меня, — с вызовом ответил друз.
— А тебе нравится служить сирийцам? — спросил Лавров.
— Служить? — с досадой повторил Дауд и воскликнул, приблизив лицо к украинцу: — Я служу?!
— Ты слуга, — невозмутимо подтвердил европеец, — которому платят.
Друз с негодованием вскочил на ноги и оглядел сидящих перед ним гостей его шатра. Время от времени каждый достает из бочки своего Диогена.
— Я Дауд аль-Атраш! — стукнул он себя в грудь кулаком. — Потомок Фахр ад-Дина Маана, в Пальмире находится замок моего предка. Это Дауд служит?!
— Нет! — отозвались друзы-воины.
— Дауд аль-Атраш служит?! — снова выкрикнул хозяин шатра.
— Нет! — хором отозвались его воины.
Лавров, аль-Хариш и Соломина, сохраняя спокойствие на лицах, смотрели на возмущенно зароптавших друзов.
Дауд опять обернулся к гостям и заявил:
— У меня двадцать три раны, все получены в боях. Я убил своими руками семьдесят пять воинов. Я обращаю врагов в бегство и забираю их стада! Сирийцы платят мне долларами, но я беден, потому что я как река для своего народа! И это служба?!
После этих слов чинно сидевшие друзы вскочили со своих мест и возмущенно заголосили каждый свое, грозя неизвестно кому кулаками и плетками.
— И это служба?! — еще раз повторил Дауд.
— Нет, — без всякого сомнения откликнулся Лавров.
Вождь друзов повернулся к ним и воздел руки к небу. Со спины в своей абайе он был похож на синий квадрат. Друзы стихли и снова уселись.
— Но годы дают Дауду знать о себе, он потерял вкус к битве, — негромко заметила Светлана, когда вождь друзов возвращался на свое место.
Аль-Хариш с недоумением посмотрел на девушку. Ее допустили к мужскому столу как европейку, но слова не давали. Светлане же было решительно наплевать, кому она нравится, а кому нет. Тем более этим «диким племенам» — такое определение в данный момент крутилось у нее в мозгу.
— Радуйся, что ты сказала это в моем шатре, увядающий тюльпан, — прорычал Дауд.
Светлана настолько изменилась в лице, что Виктор взял ее за руку и тихо шепнул:
— Терпение, девочка. Иначе Израиля нам не видать как своих ушей.
— Такой тюльпан не удалось сорвать ни «Аль-Каиде», ни политбезопасности, — поддержал Светлану Али.
— Они просто не позарились! — не поверил Дауд. — Что ж, я скажу, как они мне платят, а вы скажете, так ли одаряют слуг. Они платят мне каждый год ровно сто тысяч долларов! Наличными!
Друзы одобрительно загудели.
— Ровно сто двадцать, Дауд, — еле слышно уточнил Лавров.
— Кто тебе сказал? — поразился вождь друзов.
— У меня хороший слух, — объяснил Виктор.
На самом же деле Лавров, как грамотный журналист, хорошо подготовился к поездке. Еще в Киеве он созвонился со своими друзьями-востоковедами и получил информацию из некоторых источников, которые разглашать не принято.
— У тебя длинные уши и при этом такой же длинный язык! — проворчал Дауд.
— На самом деле, уважаемый Дауд, в мире есть слуги, которые получают не в пример больше тебя, — продолжал давить на самолюбие жадного друза Виктор. — Сто или сто двадцать тысяч — не имеет значения.
— Это ничто, мелочь для твоих огромных табунов в этих бесплодных землях Эд-Друза, — вступил в беседу аль-Хариш. — А в Кунейтре огромные пастбища сочной травы, куда почти пятьдесят лет не ступала нога человека.
— В Кунейтре?.. — задумался Дауд. — Вы смущаете меня, как женщину…
Лавров делано рассмеялся и обернулся к своему бедуинскому товарищу:
— Здравый смысл — это нож, который отрезает крылья мечте. Мы глупцы, друзья. Дауд не пойдет на Кунейтру.
— Нет! — подтвердил вождь друзов.
— А за деньги? — уточнил Али.
— Нет! — отрезал Дауд.
— За Авеля? — спросила Светлана.
— Нет! — отказал хозяин шатра.
— Чтобы прогнать израильтян? — попробовал угадать аль-Хариш.
Аль-Атраш молча покачал головой.
— Он пойдет, если захочет тучных пастбищ для своего народа, — наконец сказал Лавров.
— Твоя душа прошлую жизнь, наверное, провела в теле рыси-каракала, — ответил ему Дауд. Его глаза разгорелись, в душе затрубили походные трубы. И упрямый вождь все-таки сдался.
Друзы очень привязаны к своей земле, но на сегодня из их поселений на Голанах сохранились лишь четыре деревни: Мадждаль-Шамс, Масаде, Буката и Эйн-Киния.
Вы можете подумать, что вы совсем маленький человек и ничто не зависит от вас в этом большом мире. Но кто-то пьет каждый день чай из кружки, которую вы подарили ему на день рождения. А кто-то, услышав песню, улыбается, потому что она напомнила ему о хорошем времени, проведенном с вами. А кто-то прочитал книгу по вашей рекомендации, и теперь она стала основой для его поступков. И кто-то произносит, как свою, поговорку, которую впервые услышал от вас. Не исключено, что кто-то сейчас справился с трудным делом, потому что вы его когда-то вовремя похвалили. Неверно полагать, что от вас ничего не зависит. Ваше влияние, которое вы оказываете порой одним лишь своим присутствием, невозможно отрицать.
У выдающихся людей каждый день знаменательный. Тогда все — и палестинцы на верблюдах, и друзы на лошадях, и женщины, остающиеся в Джебель-Друзе в своих запыленных шатрах, — почувствовали, что день наступил особый. Возможно, такой, о котором долго потом будут рассказывать детям.
Полсотни друзов-мужчин на горячих низкорослых арабских лошадях ждали команды от своего вождя. Дауд аль-Атраш от них не отличался ни одеянием цвета индиго, ни экипировкой. Он поднял руку с плетью в небо и прокричал:
— Пусть Бог ведет вас… в Эль-Кунейтру!
Утренний свежий ветер развевал свободные концы куфий на головах его воинов, как флажки.
— В Эль-Кунейтру! — закричали конные друзы, поддерживая своего вождя.
— В Эль-Кунейтру! — подхватили клич второй волной палестинцы на верблюдах.
Они двинулись медленным шагом, дабы не поднимать пыли в стойбище. Дауд, проезжая мимо шатров с остающимися женщинами, детьми и стариками, отсалютовал им сложенной вдвое плетью:
— Да будет с вами Бог!
Проезжая мимо палестинцев, ожидавших своей очереди тронуться в путь, он также благословил своих недавних врагов:
— Да будет с вами Бог!
Верблюды харишей тотчас двинулись за конницей, как только та покинула пределы стойбища. Ни боевых знамен, ни сабель, никакого оружия не выставляли напоказ, всадники были не в военной форме, а в национальных одеждах кочевников. И все же они смотрелись грозно — пять десятков мужчин на лошадях и столько же на верблюдах. Как они ни старались пылить поменьше, мелкий песок поднялся из-под копыт лошадей и верблюдов до уровня лиц всадников.
Друзские женщины под шерстяным тентом никак на это не отреагировали, их лица уже были закутаны до глаз, а волосы покрыты темно-синими бурками. Они сидели на кошмах, между ними копошились годовалые ребятишки, куры и козлята. Неожиданно Лавров заметил старуху в невообразимом тряпье, с клюкой и маленькой собачкой, которая сидела на ее плече, как птица. Фурия вперила в него очень недобрый взгляд. «Ох ты ешкин кот! Смерть друзского разлива…» — Виктор постарался заглушить иронией свой внезапный испуг.
Джебель-Друз — вулканический массив на юге Сирии, бывшей Ассирии. Эд-Друз, как его еще называют, компактно расположился между плодородными долинами Голанских высот и полукружием выжженной солнцем Иордании. Все хребты и вершины Эд-Друза состоят из вулканических пород, которые своим темно-серым базальтом резко отличаются от соседних возвышенностей, сложенных из светло-серого известняка. Оригинальные формы рельефа и пейзажные красоты Эд-Друза могут поспорить с самыми замечательными уголками Йеллоустонского парка в Скалистых горах Северной Америки.
Когда верховой отряд, состоящий из сотни всадников, пылил мимо причудливых базальтовых скал, Лаврову сначала почудился боевой клич индейцев, который он сам издавал в детских играх, постукивая ладошкой себя по губам. Но через несколько секунд Виктор понял, что ему не послышалось. На скалах стояли девушки-подростки в бурках цвета индиго и голосили на манер североамериканских индейцев из киновестернов с Гойко Митичем в роли Чингачгука.
Рядом с Джебель-Друзом живут бедуины-сунниты. С язычниками-друзами они всегда враждуют и поэтому, когда придет ИГИЛ, вырежут их при первой же возможности, причем с удовольствием. Тем более что в качестве боевого трофея им достанутся тысячи девочек-подростков. Это заставляет в страхе биться сердце каждой друзской девочки. Вот почему молодые друзки приветствовали кличем вождя, который повел их старших братьев на разведку боем в Голанские высоты. В огне суннито-шиитского конфликта первыми пострадают друзские девочки. Эхо их «индейского» клича металось среди скал, как раненая чайка.
Разнообразные и необычные формы рельефа вулканического массива Эд-Друз возникли при выветривании и разрушении камня временными водными потоками. Пологий, плоский континентальный склон защищен от разрушения мощным обширным языком застывшей лавы. А противоположный склон, обращенный к Голанским высотам, совсем иной. Он сильно расчленен и труднопроходим, изрезан ущельями и опоясан наклонными лавовыми грядами, вытянувшимися в струнку вдоль склона.
Только друзы знают здешние проходы. Ни бедуинам, ни патрулям ООН земли друзов неподвластны.
Израиль вынашивает планы создать в районе Джебель-Друз независимое друзское государство. Концепцию создания буферного друзского государства между Израилем и Сирией Игаль Алон продвигал сразу после Шестидневной войны. Так что идея эта не нова. Другой вопрос, сколько друзов вырежет до этого момента ИГИЛ…
От Джабель-Друза до Голанских высот всего полсотни километров. К середине ночи верховой отряд спешился в маленькой долине, которую Дауд выбрал по одному ему ведомым признакам. Али ибн аль-Хариш велел Виктору оставить своего верблюда на попечение Светланы, а сам чуть ли не за рукав потащил украинца на ближайшую гору высотой с полкилометра. Внизу, с другой стороны горы, белел под луной заброшенный город Эль-Кунейтра. Его полукольцом обрамляло ожерелье из четырех хребтов, обрывающихся к зеленой долине огромными скалами. Гора, с которой рассматривали город Али и Виктор, была отделена от этих хребтов перевалом на северо-западе, а на северо-востоке — балкой, заминированной в 1967 году.
— Эль-Кунейтра, — выдохнул Лавров, наведя бинокль на полуразрушенные дома и разграбленные магазины.
— Завтра мы ее возьмем! — радостно заверил его аль-Хариш.
— Точно возьмем? — с сомнением переспросил Виктор, заметив блокпосты и пулеметные гнезда Сил Безопасности ООН.
— Да! Глаза боятся, а руки — базуки, — подтвердил Али. — Если Дауд прав насчет проходов в минных полях.
Их беседу прервал звук выстрела. Бивуак под горой всполошился, люди принялись бегать и кричать, лошади биться, верблюды, растревоженные лошадьми, вскочили на ноги.
Спускавшимся с горы Виктору и Али было хорошо видно, как друзы в синих абайях с двумя черными широкими полосами, так похожими на армейские байковые одеяла, полукольцом сгрудились у тела своего соплеменника. Тот лежал на спине, широко раскинув руки, абайя распахнулась, явив луне кроваво-красный шелковый кафтан-гунбаз. Ноги в белых шароварах-сирвалах были согнуты в коленях. Друз был мертв. Рядом его соратники, согнув в три погибели какого-то палестинца, вязали ему задранные к луне вывернутые руки.
— Он убил — он умрет! — заявил аль-Харишу суровый Дауд, заставив того остолбенеть.
— Забудь об Эль-Кунейтре! — только и сказал Али Лаврову.
— Один из наших убил их человека! — пояснила Виктору подбежавшая Светлана.
— За что?!
Виктор был как в тумане, как во сне… или как после автомобильной аварии. Ему казалось, что все это происходит не с ним, не здесь и не сейчас.
— Может, из-за религии или из кровной мести, кто знает, — ответила Светлана.
— Али! — окликнул Виктор покидавшего их хариша, но тот не отреагировал.
— Это давняя история, — вздохнула Светлана.
— Теперь они примутся убивать друг друга?! — возмутился Лавров и бросился к друзам, отыскивая глазами их вождя аль-Атраша.
Горцы уже выстроились в боевую цепь, достав из седельных сумок карабины и автоматы. Дауд снял с предохранителя свой СКС.
— Таков закон, аль-Лавров! — сказал он, предупреждая вопрос Виктора.
— Закон велит убить обидчика? — уточнил Лавров. — Его смерть успокоит друзов?
— Да, — кивнул головой Дауд.
И друзы, и «арафатовцы», приготовив оружие, стояли в нерешительности. Как быть, когда интересы обоих племен выше, чем законы этого дикого мира? Рано или поздно кто-то первый нажмет на спусковой крючок и польется кровь… Вот-вот начнется…
— Есть только один выход, — сказал Дауд.
— Да-да, только один! — подтвердил Али аль-Хариш, словно прочитав мысли Дауда.
— Это какой же? — с подозрением спросил Виктор.
— Ты из другого народа. У тебя нет племени, — коротко сказал Дауд.
— Если ты убьешь его, это успокоит друзов, — обыденно произнес хариш.
— Вы что, предлагаете мне его убить? — Глаза Виктора округлились от возмущения.
— Да-да, — подтвердил Дауд.
— Да-да, — повторил за ним аль-Хариш.
— Люди! Вы что? С ума сошли? — прокричал Виктор. — На земле двадцать первый век. Вы что?! Одумайтесь, люди!
Но оглядев присутствующих с автоматами в руках, он не нашел поддержки. Палестинцы с горечью смотрели на своего соплеменника, а друзы жаждали крови. И те и другие были готовы разорвать друг друга.
— Вы — сумасшедшие дикари! — вырвалось у Виктора. — Я его лучше отпущу!
Широкими шагами, насколько позволяла его белая рубаха-мантиян, Виктор устремился к убийце. Друзы, державшие преступника, поспешно отбежали к своим.
— Аль-Лавров! — крикнул вслед хариш. — Убей его!
— Аль-Лавров, будь мужчиной! Убей его! — добавил Дауд.
Виктор подошел к хамасовцу. Тот сидел на коленях, и его плечи тряслись мелкой дрожью. Руки были связаны за спиной. Он поднял голову. Это был Фаррадж.
Лавров изменился в лице:
— Фаррадж?!
«Арафатовец» с заплывшим глазом и выбитыми передними зубами смеялся.
— Ну что ты сделаешь, неверный? Убьешь меня, да? — на ломаном английском просипел он.
— Зачем ты это сделал? Как ты мог?
— Я знаю свой долг мусульманина! — прокричал Фаррадж. — И не тебе, неверной собаке, учить меня!
— Разве твой долг убивать ближнего? — грустно спросил Виктор.
— Тебе этого не понять. Ты же не мужчина, европеец, — сквозь смех продолжал палестинец. — Ты даже убить не можешь. Только спасти.
— Но я спас тебя, парень… — удивился Виктор.
— Чего стоит твое спасение, когда по моей земле гуляют неверные собаки? — визжал Фаррадж. — Награда им за это только смерть. И тогда я попаду к Аллаху…
— Ты не попадешь к Аллаху, муслим, — спокойно сказал Виктор. — Ты предал его. Ты сгоришь в аду. Но сначала ты помучаешься здесь. На этой грешной земле. Я… отпускаю тебя…
— Витя! Не отпускай его! — крикнула Светлана на русском.
Но было поздно. Лавров вынул нож и разрезал путы на убийце. Затем показал веревки и палестинцам, и друзам.
— Слушайте все! Я, аль-Лавров, говорю вам: он будет жить! Так должно быть! Нельзя кровью смыть кровь! Нельзя горем убить горе! После этого душа становится пустой и черной! Пока вы этого не поймете, не станете людьми! Так и будете убивать друг друга! И умирая, будете проклинать убийц за свою и за их глупость!
Палестинцы и друзы молчали, пораженные, будто ждали кары небесной. Виктор же направился к «своим». Вдруг Фаррадж подпрыгнул, выхватил из-за пояса кинжал, который у него почему-то не отобрали, и бросился на Виктора. Все произошло так быстро, что никто не успел и вскрикнуть. Фаррадж с размаха ударил Виктора кинжалом в спину. Раздался крик Светланы, боевики с обеих сторон громко вздохнули… Железный клинок лязгнул обо что-то твердое. Подголовный камень в заплечной сумке спас журналисту жизнь. Лавров резко развернулся и ловким движением перехватил руку палестинца с ножом, затем отвел ее в сторону и ударил костяшками кулака по внешней стороне кисти, держащей оружие. Кинжал выпал и ударился о камень. Виктор толкнул Фарраджа ладонью в лоб, тот потерял равновесие и упал, но тут же перекатился в сторону и, подбежав к кому-то из палестинцев, вырвал у него из рук автомат Калашникова.
Все происходило настолько быстро, что люди не успевали реагировать. Виктор же молниеносно выхватил из складок своей одежды трофейный «Глок-18» и, опередив передергивающего затвор палестинца, прицельно выстрелил ему в голову. Фаррадж ударился оземь без лишних движений, выронил автомат и раскинул руки в стороны.
Гром оваций и одобрительных возгласов разнесся по горам, отражаясь многократным эхом. Только Виктор смотрел на открытые глаза Фарраджа и дырку между ними.
— Прости, Фаррадж, — прошептал он, — ты сам этого захотел…
Соплеменники Фарраджа, удостоверившись, что казненный мертв, отправились к своим палаткам. Виктор, держа разряженный пистолет стволом вверх, двинулся куда-то с невидящим взглядом. Когда он поравнялся с Даудом, вставшим у него на пути, то услышал:
— Хорошо, аль-Лавров! Ты настоящий воин.
Но Виктор обошел его, как дерево, и побрел себе дальше.
— Что с украинцем? — спросил вождь друзов у предводителя бедуинов.
— Он убил человека, которого спас в зыбучих песках, — пояснил аль-Хариш.
— Это предначертание! — объявил Дауд и, посмотрев на убитого друза, добавил: — Напрасно спас!
Психическое благополучие возможно, если человек способен жить с тремя фрустрациями. Во-первых, он не может быть счастлив постоянно. Часто ему будет «так себе» и даже «плохо». И это нормально. Во-вторых, он не сможет всегда получать то, что хочет. В-третьих, никто ничего ему не должен, в том числе беречь его чувства.
Светлана поравнялась с Виктором, который шел куда глаза глядят с пистолетом, который держал на манер дуэлянта.
— Это казнь, Виктор, она не постыдная! — попыталась утешить его девушка.
Лавров опустил руку с пистолетом.
— Это было необходимо! — продолжила она, показывая на друзов, мирно беседовавших с палестинцами.
Лавров остановился.
— Ты дал ему жизнь, ты и забрал, — утешала его Светлана. — Иногда надо пожертвовать жизнью одного, чтобы спасти ее многим…
Виктор посмотрел ей в лицо, перевел взгляд на «Глок».
— Пересвет сражался своим оружием в открытом бою, а не казнил связанных, стоящих перед ним на коленях, — сказал он.
— В конце концов ты так и поступил.
Дауд аль-Атраш был прав. На следующее утро никто не ждал нашествия кочевников на лошадях и верблюдах со стороны минных полей. Лишь однажды сработала старая мина, оторвав лошади переднюю ногу. Животное завалилось на бок, но всадник успел выдернуть ноги из стремян и выскочить из седла, впрочем, тут же попав под копыта других лошадей.
Солдат ООН на дозорной вышке доложил по рации своему командованию о захвате кварталов Кунейтры невооруженными всадниками на верблюдах и лошадях. Еще один палестинец погиб, когда въехал на верблюде в заминированный двор богатого дома.
Юридически Эль-Кунейтра была возвращена Сирии по Договору о разделении сил между Израилем и Сирией от 31 мая 1974 года. Но сирийские власти не разрешили населению вернуться в город к своей обычной жизни и с тех пор демонстрируют мировому сообществу руины города как результат израильского «беспрецедентного терроризма и жестокости». Действительно, почти каждый магазин и каждый дом в Кунейтре были разграблены уходившими евреями. Некоторые здания они после этого подожгли.
Лавров и Соломина на своих неторопливых верблюдах въехали в зеленеющие сады Кунейтры.
— Чудо свершилось! — улыбнулась девушка осунувшемуся спутнику. — Ты, как Моисей, привел объединенный народ из пустыни в плодородную землю.
— Знаешь, Света, — откликнулся Виктор, наблюдая, как его верблюд срывает с ветвей молодые листочки, — Моисей известен тем, что увел евреев из Египта. Он получил от Бога десять заповедей, и шестая из них — «не убий». Но после победоносной битвы против предков курдов, которые спасли его когда-то от преследований фараона, Моисей отдал приказ убить всех младенцев мужского пола и всех женщин, познавших мужа на ложе.
— Да, знаю, — вздохнула Светлана, — седьмая заповедь гласит «не насилуй», ее ошибочно перевели, как «не прелюбодействуй». Всех мадианитянских девочек и девушек, не познавших мужа, евреи оставили в живых для себя. То есть все маленькие девочки в городах мадианитян были изнасилованы по приказу Моисея.
Однако, к ее удивлению, Лаврова, видимо, вполне удовлетворил ее рассказ. Он больше не задавал вопросов, а просто сидел на верблюде и задумчиво глядел перед собой. «Стоит открыть ящик Пандоры, — размышлял Лавров, — и пространство наполняют чужие жизни, чужие беды и радости, гадости, преступления и наказания. Им нет конца и начала нет. Им нужно укрыться, спрятаться, свить гнездо в твоей голове. И так постепенно в ящик Пандоры превращается твоя голова».
У слова «романтик» нет женского рода. Светлана сидела рядом на верблюдице и выцарапывала ногтем по пыльной корке на своем бедре незатейливый бедуинский орнамент. Ей нравилось трогать мужские волосы, особенно короткий «ежик», рукодельную шероховатую бумагу, старинные арабские монеты, холодную воду на листьях, нос верблюда и растрескавшуюся пыльную корку. А потом она решила, что пора уже идти к военным ООН, чтобы договориться о переправе в Израиль. Светлана тронула хлыстиком шею верблюдицы и развернула ее морду, потянув влево чембуром. Дромадер Лаврова тоже отправился следом, встряхиваясь и зевая.