Солнце садилось, окрашивая сирийскую пустыню во все оттенки красного, пока три всадника на верблюдах ехали все дальше на запад от автотрассы Эль-Кутейфа — Дамаск.
Старик Метушелах оказался своим парнем и любезно согласился одолжить двух своих дромадеров и быть проводником, причем всего за тысячу долларов.
— Ничего себе добряк, — ворчал Лавров.
— Прекрати! Если бы не он, я бы тебя никогда не нашла, — успокаивала Виктора Светлана.
Виктор только что узнал, как вернувшаяся из вынужденного вояжа Светлана не нашла своего спутника у входа. В стороне от дороги шло стадо верблюдов. Его гнал на водопой старый знакомый сириец, которого они встретили с козлом у караван-сарая Хан-аль-Рус. Он и сообщил Соломиной о «ядовитой» пещере, в которую отправился Виктор. Можно себе представить, чего стоило миниатюрной девушке, хоть и спортсменке, и восьмидесятилетнему старику вытащить стокилограммового мужчину в бессознательном состоянии из достаточно далекого ответвления пещеры. Им приходилось то и дело выбегать на воздух, чтобы не угореть самим.
И вот они уже были в пути.
Впереди на верблюде, богато украшенном бедуинскими коврами с тяжелыми кистями, ехал старик Метушелах. Верблюд управлялся чембуром, привязанным к недоуздку слева, и длинной палочкой-хлыстом, которой по его шее постукивали справа. За ним на таком же красавце-дромадере ехала Светлана. Благодаря праздным девицам из Эль-Кутейфы она была одета довольно пестро и ярко: в длинный халат цвета индиго, открытый спереди и демонстрирующий разноцветное платье, подвязанное поясом, дающим возможность укоротить длину одежды для удобства передвижения. Голову она замотала на манер бедуинских женщин — платком из плотной ткани, не слишком заботясь о том, чтобы волосы были закрыты полностью, и из-под него выбивались пряди. Однако она предпочла закрыть лицо, оставив только глаза. На третьем верблюде, ничуть не уступавшем первым двум, в спецназовской полевой форме «Бармица» и сирийской красно-клетчатой арафатке, намотанной на голову, ехал Виктор Лавров. Так что никто не замечал, как он дремал.
Виктор имел удивительную способность спать в любом положении, если того требовали обстоятельства. Этому еще в молодости обучали в школе разведки. Сколько раз их группа попадала в ситуации, когда на отдых были выделены лишь минуты. Иногда приходилось даже засыпать стоя, главное — найти точку опоры. Сейчас Лавров нашел точку опоры в высокой спинке своего седла. Он знал, что в ближайшее время полноценно отдохнуть не придется, поэтому использовал время с максимальной пользой. При этом его рука с палочкой-хлыстом машинально постукивала верблюда по шее, чтобы тот не остановился.
Подремав около часа, он почувствовал себя гораздо лучше.
— В пустыне ощущают себя в своей стихии лишь бедуины и боги, — сказал он, поравнявшись со Светланой. — Мы к ним не относимся. Поверь, для обычного человека это большая жаровня.
— Чуть меньше десяти градусов тепла, — возразила ему девушка. — Не так уж и жарко, надо заметить.
Тем не менее Лавров был прав: песок, который постоянно нес ветер, забивался во все щели и не позволял дышать иначе, как через ткань платка.
Девушка держалась стойко. Она смогла преодолеть свой страх перед «кораблем пустыни» и все ерзала, пытаясь устроиться, то свесив ноги по бокам, как на лошади, то сидя в слишком широком седле по-турецки.
— Правой ногой удерживай левую ногу, как всадница на картине Карла Брюллова, — посоветовал бывалый путешественник Лавров. — Когда захочешь ехать побыстрее, ударь ею и скажи: «Хат-хат!»
Девушка так и поступила, ее дромадер воспрянул, рванул во всю прыть и, обогнав проводника, скрылся за ближайшим гребнем бархана. Виктору, чтобы догнать их, пришлось «угостить» верблюда хлыстом по крупу. За барханом он увидел стоящего в ожидании дромадера и девушку, сидящую в похожем на пудру песке.
— Спасибо, посоветовал, — обиженно ворчала Светлана.
— Сегодня это сложно, — утешил ее Лавров, — завтра будет легко.
— Если вы будете так ездить, то зачем вам проводник? — недовольно сказал подоспевший старый сириец. — Я ваш проводник, а не гонщик на верблюдах. Не в том возрасте!
Виктор и Светлана хором извинились перед стариком. В конце концов он один знал дорогу, и не стоило его раздражать.
Соломина настояла на том, чтобы добираться обратно не через Турцию, как предлагал до этого Виктор, а через Израиль. Для этого нужно было всего лишь проехать на верблюдах по Сирийской пустыне до Голанских высот, а там пересечь почти прозрачную границу с Израилем.
С 1944 года Голанские высоты являлись частью Сирии. Затем две трети Голан были захвачены Израилем в ходе Шестидневной войны в июне 1967 года. Фактической линией размежевания между Сирией и Израилем, которые де-юре пребывают в состоянии войны, оставалась нейтральная демилитаризованная полоса, на которую из-за мин с 1967 года не ступала нога человека. Там не было ни израильских, ни, что особенно важно, сирийских пограничников. Развал Османской империи после Первой мировой войны стал крупным геополитическим катаклизмом, едва ли не большим, чем развал СССР. До сих пор на османской земле идут войны.
Лавров счел план Соломиной вполне реалистичным, но для пущей безопасности предложил ехать по ночам.
Путешественники совершили короткий привал, чтобы немного отдохнуть от непривычной езды на верблюдах. Виктор даже не стал разводить костер, да и, по правде говоря, дрова искать было негде.
— К утру мы должны добраться до колодца Мастура, там пересидим день, и до Голанских высот останется еще одна ночь, — тихо, словно самому себе, сказал старик Метушелах, достав из сумки, притороченной к его верблюду, несколько ячменных лепешек, бутылку козьего молока и несколько кусков вяленого мяса.
Он разложил все на плотном полосатом покрывале и пригласил гостей к столу.
— В пустыне без еды нельзя, — многозначительно сказал сириец.
«А где можно? — весело подумал Виктор и тут же сам себе ответил: — Не юродствуй, Лавров. Что он видел, кроме пустыни, этот старик? А сердце доброе… Мог бы и тайком все сожрать, прямо в пути».
Светлана и Виктор многозначительно переглянулись. Впору было расчувствоваться. Ведь с прошлого вечера у них не было и маковой росинки во рту.
— Сердечный старик, — сказал Виктор Светлане по-русски. — Ой, блин!
Вяленое мясо было настолько жестким, что Виктор чуть не сломал зубы. А Светлана, не успев надкусить лакомство, засмеялась. Метушелах же улыбнулся:
— Смотри, как надо!
Он взял кусок мяса и принялся его сосать, как ребенок соску, затем отправил в рот кусок лепешки и запил молоком.
— Ясно как? — засмеялась Светлана и последовала примеру старого сирийца.
— Мясо вприглядку. Такого я еще не видел, — вымолвил Лавров, хмыкнув от удивления, но все-таки больше есть это блюдо не пробовал даже таким способом. Поди знай, сколько раз это мясо до него уже жевали. Он ограничился куском лепешки и маленькой пиалой молока.
— О-о-о, а вкусно! — обрадовалась Светлана, размочив мясо до того состояния, когда его стало можно жевать.
— Да. Очень вкусно. Это верблюжатина, — подтвердил сириец и разоткровенничался: — Старый Али-Али уже не мог ходить в караване, пришлось забить.
Виктор едва сдержал смех, а Светлана, подскочив, убежала куда-то в темноту.
Вернувшись, она увидела, что Метушелах и Виктор уже собираются в путь.
— Если меня кто-то когда-нибудь еще раз заставит пойти в зоопарк, я прежде всего задам вопрос: а верблюды там будут? Ненавижу… — ворчала девушка. — Скорей бы эта, как ее… Кунейтра. Там отдадим верблюдов старику, и адью!
— Если он сам нас не съест до этого, — ответил Виктор, глядя, как старик собирает недоеденное мясо.
— Ну вот, ты уже и отошел, — обрадовалась девушка. — Я рада за тебя.
И правда, Виктор, который едва не погиб, достаточно легко справился с последствиями отравления. Но даже его железный организм в любую минуту мог дать сбой, поэтому, едва сев на своего дромадера и поймав темп маленького каравана, он опять уснул.
Белый песок под лунным светом был схож со снегом, словно зима сбежала со свадьбы и накрыла все вокруг подолом белоснежного платья. Птички на ветках саксаула напоминали подтаявшие леденцы. Ветер столетиями шлифовал известковые камни-останцы и за века превратил этих толстых «снеговиков» в стройных, подтянутых «снежных баб».
Колодец они нашли на рассвете. Это была полуметровая в диаметре дыра в земле, огороженная почти развалившимся поребриком. Чтобы напоить верблюдов, Метушелах на веревке опустил в колодец мягкое резиновое ведро, сделанное из секции автомобильной камеры.
Пока мужчина поил животных, девушка в его бинокль рассматривала столб пыли, появившийся на горизонте.
— Машина? — спросил у нее Лавров и взглянул вдаль.
На границе, где сливались бледно-желтые, почти белые пески и зыбь бледно-голубого неба, появился вертикальный черный столбик.
Испуганный Метушелах с прытью, достойной юноши, запрыгнул в седло и заорал:
— Хат-хат! — И что есть мочи пустился вдаль.
— Что? Куда? — вскрикнул Виктор.
Светлана в замешательстве посмотрела на спутника.
— Что это с нашим проводником?
Ответ не заставил себя долго ждать. Вскоре черный столбик на горизонте превратился во всадника на верблюде.
Под боками дромадера колыхались тяжелые кисти шерстяных украшений, не таких, как у верблюдов Метушелаха. Его хозяин был в черной накидке-абайе и черном платке-куфии. В двухстах метрах от колодца он снял с плеча карабин и выстрелил, Светлана взвизгнула.
— Спокойно, — обнял ее за плечи Виктор. — Если бы он хотел убить, убил бы. Просто пугает. Сейчас узнаем, что ему нужно.
Виктор успокаивал девушку, а сам держал руку на рукояти «Глока». Если что, он готов был выстрелить прямо из кармана.
Всадник не доехал до них метров пятнадцать. Верблюд остановился и аккуратно, будто оберегая хозяина, опустился на колени, затем стал приседать. Бедуин спешился и походкой хозяина направился к путешественникам. Подойдя к колодцу, он забавным жестом обхватил ведро одной рукой и сверкнул глазами.
— Это мой колодец! — заявил бедуин, на плече которого висел карабин.
«Эх, пальнуть, что ли? — подумал Виктор, вновь трогая «Глок» в правом кармане. — Ладно, не буду. Не бандит же…»
Бедуин левой рукой освободил кончик платка, закрывавший лицо, ткань повисла и обнажила усатую физиономию мужчины лет тридцати, весьма хищно улыбавшегося.
— Это мой колодец! — повторил он.
— Мы не пили из него! — заверила девушка.
— Можете пить на здоровье! — предложил бедуин, и его улыбка изменила оттенок. — Но верблюдам нельзя.
— Это почему? — поинтересовалась Светлана.
— Ваши верблюды в попонах хашимитов! — пояснил человек в черном.
Виктор и Светлана переглянулись.
— Видимо, дело в застарелой войне между кланами хашимитов и харишей, — вполголоса сказал Виктор Светлане по-русски. — Это у них свято.
— Ты русский? — с удивлением спросил боевик на русском же языке, но с приличным акцентом.
— Нет, украинец. Виктор Лавров, — представился журналист, отпустил пистолет, вынул руку из кармана и протянул ее незнакомцу.
— Ты прав, европеец. Ни хашимиты, ни их верблюды не будут пить из колодца харишей. Я Али ибн аль-Хариш! — ответил бедуин, не подавая Виктору руки.
«Почти Гассан Абдурахман ибн Хаттаб, — злился Виктор. — Врезать бы тебе».
На груди хариша красовался патронташ с патронами калибра 7,62 для самозарядного карабина Симонова, на левом боку в большой кобуре оттягивал ремень тульский пистолет системы Токарева.
— Ну, что здесь делают верблюды хашимитов? — спросил бедуин-хариш у Лаврова, заметив, как тот разглядывает его вооружение.
— Мы едем на них в Кунейтру, — ответил Виктор.
— Кунейтра контролируется силами ООН. Город необитаем, — сообщил хариш, продолжая говорить по-русски, и спросил: — Ты из Москвы?
— Из Киева.
— Я был в Москве, учился там, — объяснил бедуин. — Умею читать и писать по-русски.
Али дал ведро Виктору и на правах хозяина колодца обратился к девушке:
— Как твое имя?
— Мое имя для отца! — ответила Светлана и кивнула на Лаврова.
— Ты злая, женщина, — сказал бедуин и направился к своему дромадеру.
Животное неуклюже поднялось на ноги, когда бедуин взгромоздился в седло.
— Верблюдам хашимитов нельзя пить из этого колодца, — еще раз сказал по-русски хозяин колодца. — А вы можете пить. Салам!
Бедуин постучал хлыстиком по шее своего скакуна: «Хат-хат!»
— Али ибн аль-Хариш! — окликнула его Светлана. — Пока бедуины будут драться друг с другом, они навсегда останутся второсортным народом, глупым, жадным, варварским и жестоким! Как ты!
Услышав это, бедуин развернул верблюда обратно.
— С ума сошла? — зашипел на девушку Лавров.
— Извини, вырвалось, — оправдывалась Светлана.
Виктор зачерпнул воды из резинового ведра, плеснул себе в лицо и вытерся.
— Твоя дочь или глупа, или не знает страха, украин? — надменно спросил всадник, глядя сверху вниз на пешего Лаврова.
— Украинец, — поправил Виктор.
— Страх останется при мне, — гордо ответила Светлана. — Если идти, то до конца.
Бедуин хмыкнул и посмотрел на Виктора:
— Ты тоже не боишься меня?
— А чего тебя бояться? — улыбнувшись, спросил Виктор. — Ты же не убийца, чтобы стрелять в безоружного.
— Верно! Все верно… Едем со мной! — предложил хариш. — К нам на стойбище, мы кочуем на запад, в Израиль.
Виктор посмотрел на Светлану, как бы безмолвно советуясь с ней.
— До Кунейтры день пути, но вы не найдете проходы в минных полях, а значит, погибнете, — заверил их аль-Хариш.
— Поехали! — тряхнул головой Виктор.
— А как же старик? — прошептала Светлана.
— Никак. Остались бы с ним, погибли бы на минах, — ответил Лавров. — Приедем — найду, как отправить ему верблюдов обратно. У меня есть друзья в Израиле. Аль-Хариш! — обратился Виктор к черному бедуину. — Верблюдов бы напоить. Животные все-таки.
— Это верблюды хашимитов, — уперся Али.
— А если я с них поклажу сниму и седла хашимитские? — провокационно спросил Виктор.
— Ладно… пои, — немного подумав, сказал Али аль-Хариш. — Но только если кто-то спросит, скажешь, что ты в моем колодце хашимитских верблюдов не поил…
Пустыня была усеяна валунами, обломками кремния и известняка, гранитными плитами. Когда-то это было дно озера-моря, затем долина, подвергавшаяся мощным наводнениям, теперь же — необъятная пустыня, созданная солнцем и ветром. Вечно печальная равнина, на которой, казалось, выжжен всякий признак жизни. Но это только на первый взгляд. Как много теряют люди, не посмотрев более пристально! Это место, покой которого ничто не нарушает, но где идет постоянная борьба за существование.
— Пустыня — мой дом, — рассказывал Али, мерно покачиваясь на верблюде. — Здесь я родился, здесь вырос. В общей сложности я провел в пустыне двадцать пять лет. За исключением тех пяти, что учился в Москве.
— А что оканчивал? — попытался завязать контакт Виктор, но хариш, не услышав, увлеченно рассказывал:
— Я люблю пустыню той любовью, какой любит человек ту местность, где он родился.
Их верблюды неторопливо преодолевали участок, покрытый россыпью камней средней величины. Любой автомобиль в этом месте убил бы трансмиссию за полчаса.
Али продолжал свой рассказ о пустыне. Он говорил, что люди обычно не думают о том, чтобы переделать горы и океаны, но почему-то многие считают, что пустыни необходимо уничтожать и заполнять фермами и агропредприятиями.
— Конечно же, — говорил аль-Хариш, — мы должны бороться с расширением пустыни, созданной по вине человека, но необходимо беречь и сохранять настоящую пустыню, созданную природой. У вас есть пустыни?
— Да, самая большая в Европе, — отвечал Лавров. — Называется Алешковские пески, находится в низовьях реки Днепр.
— Большая?
— Более ста шестидесяти тысяч гектаров. Очень засекреченное место. Когда-то это была территория для отработки точности бомбометания летчиками стран Варшавского договора.
— Вот видишь, — грустно сказал Али, — и у вас пустыню уничтожают, как и у нас.
Большинство людей считают, что пустыня безжизненна, но это не так. Ранним утром три всадника на верблюдах слушали пение птиц. Повсюду деловито сновали насекомые. В зарослях саксаула путешественники заметили семейство ласок. Пустынная ласка — быстрый и ловкий хищник, наблюдать за которым одно удовольствие. Ласка — акробат пустыни. Бегает так, будто зверек работает на трамплине. Бывалые охотники рассказывали, что если ласка заметит человека, который в нее целится из ружья, в нее так просто не попасть — сбежит. Она успевает услышать, как курок срабатывает по бойку, и молниеносная реакция позволяет зверьку скрыться.
Самка выбирает прекрасное место для своего гнезда — побеги старого саксаула создают отличную защиту от зимнего ветра, а главное, летом дают густую тень.
После зарослей саксаула верблюды миновали колонию мышей-песчанок — охотничьи угодья ласок. Песчанки селятся в кустарниковых участках пустыни. Они роют в песке лабиринты там, где достаточно корма. Песчанка и ласка — самые мелкие из плотоядных животных, однако это кровожадные хищники. Или кровощедрые. Кому как нравится считать.
Но не только ласки полагают, что песчанки — это вкусная пища, так же думает и каракал. Он меньше обычной рыси, и его окрас больше соответствует цветовой гамме пустыни. Большинство местных хищных птиц, а также крупные пустынные змеи питаются песчанками. К счастью, песчанки весьма плодовиты и поддерживают пищевые запасы хищников на хорошем уровне.
Все выше поднималось солнце. Али, Виктор и Светлана уходили все дальше в пустыню, и к двум последним всадникам постепенно приходило понимание, как большинство существ, обитающих здесь, выживают на такой жаре. Пустынный еж, в отличие от своего европейского собрата, имеет длинные ноги, от перегрева его спасают крупные тонкие уши. Почти каждое животное пустыни находит способ избавиться от жары.
Самый легкий из них — глубоко закопаться в песок, куда не достигают солнечные лучи. Температура песка на поверхности может достигать восьмидесяти градусов, но она резко падает по мере погружения в песок. Например, пустынный таракан проводит в песке всю жизнь на глубине нескольких сантиметров. Скорпионы умеют закапываться в песок за считаные секунды. А песчаные муравьи собирают семена, листочки, веточки в своих обширных подземных кладовых, где трапезничают в прохладных и комфортабельных помещениях.
Находясь на спине верблюда, вы увидите значительно больше, чем двигаясь на каком-либо другом виде транспорта. Особенно рептилий. Пустыня — их собственное королевство. Самая элегантная из рептилий — палестинская гадюка. Когда эта змея, случайно потревоженная кем-то, поднимается в полный рост — а это больше метра, — она как раз может и ударить на это расстояние. В зависимости от подъема верхней части туловища возрастает ее агрессивность. Ее яд смертелен для человека, однако при встрече с верховыми верблюдами палестинские гадюки не проявляют агрессии и стараются уползти.
Варан — самая большая ящерица из всех, которые живут в Сирийской пустыне. Его крупные челюсти перемалывают все, что угодно. Он питается гадюками, ласками, обитающими на земле птицами, истребляет он также и злосчастных песчанок.
— Волк среди ящериц, — охарактеризовал его Али аль-Хариш.
— Я теперь понимаю, какой ты факультет окончил, — улыбнулся Виктор.
— Да, зоология мне всегда нравилась, но я лечу верблюдов, — ответил бедуин.
«Ну вот парень как парень, — думал Виктор. — А то: верблюдов поить не дам, хашимиты наши враги… Детский сад просто. А ведь ты его мог и хлопнуть, Лавров».
На гребнях песчаных барханов за всадниками следили крупные ушастые круглоголовки, которые при приближении верблюдов быстро зарывались в песок вибрирующими движениями тела. Когда агама обеспокоена, она скручивает колечком, а затем раскручивает хвост, а когда хочет отпугнуть врага, то ртом и темно-розовыми ушами имитирует огромную распахнутую окровавленную пасть.
Дюны в пустыне перемещаются под действием ветра, словно волны в океане. Но песчаные волны все же ненадолго застывают на месте, и всадники успевали прочесть оставшиеся на них следы. По ребристой поверхности бархана можно узнать направление ветра и сколько времени оно не менялось. А по цепочке следов легко угадать, кто пробегал здесь совсем недавно.
Больше всего следов оставляют на земле вездесущие жуки-навозники или, как их уважительно называют, скарабеи — один из самых почитаемых символов Древнего Египта. Это жуки-санитары, они содержат пустыню в образцовом порядке и чистоте. Самка должна отложить яйца точно в середине навозного шарика. Малыши появятся на свет среди обильной пищи, достаточной для их роста. Куча навоза, оставленная на краткосрочном привале одним из трех верблюдов, исчезла буквально на глазах. Жуки ожесточенно дрались за кусок верблюжьего кала. Самка, отбив себе кусок экскрементов, формирует шарик, чтобы укатить его прочь. Затем много усилий она тратит на то, чтобы найти подходящее место, дабы закопать навозный шарик.
— Интересно, они покопают немного, потом прекращают, потом опять роют, — комментировала вслух Светлана. — Может быть, песок для них слишком горячий?
— Если два жука катят дерьмо, значит, это супружеская пара, — счел нужным пояснить бедуин.
Для кого-то шарик навоза в лапках жука-скарабея — это кусок дерьма, а для кого-то — символ солнца. Древние египтяне считали, что даже тело умершего несет в себе зародыш новой жизни — бессмертную священную душу, которая после смерти тела освобождается и воскресает в другом мире, продолжая свое путешествие по небесным дорогам. Скарабей всегда считался символом импульса, который получает душа для небесного полета, для возрождения в мире духовном, после чего все материальное начинает умирать и разлагаться.
Скарабей олицетворял сокровенную силу сердца — ее человек должен был пробудить в себе, чтобы родиться, умереть и воскреснуть, одолев любые препятствия, ожидающие в жизни и после смерти.
Символ скарабея в Древнем Египте имел еще одно значение — этот беспокойный жук стал воплощением философа на его пути к мудрости. Подобно тому, как скарабей неустанно и настойчиво превращает бесформенную вязкую массу навоза в шарик, чтобы заложить в него семя жизни, философ, идущий путем мудрости, должен трансформировать бесформенную и вязкую массу своих мыслей в совершенную, как шар, систему, которая отображает устройство вселенной.
Страны бедуинов нет ни на одной карте, она никем не признана, даже ими самими, потому что им не нужна страна и не нужно государство. Они живут сегодняшним днем. Каждый день цивилизованного человека состоит из ожиданий — пока закипит чайник, подействует таблетка, освободится туалет, прогреется машина, придет лифт, переключится светофор, подойдет очередь, приедет курьер, перезагрузится компьютер, наберется ванна, закончится стирка, уснут дети, проснется вдохновение… Мы ждем благородных поступков и первых шагов, подходящих моментов и удачных поводов. Мы ждем новую жизнь и собственную радость. Бедуины ничего не ждут. Они живут здесь и сейчас.
Незамысловатый ландшафт сирийской пустыни усыплял, но дневная жара закончилась, и Лавров почувствовал, что вскоре они прибудут в конечную точку сегодняшнего перехода.
— Откуда знаешь? — удивился Али аль-Хариш.
— Не нужно быть зоологом, чтобы понимать, когда верблюд чувствует приближение своего дома, своих самок и знакомые запахи очага, пусть и кочующего, — скромно ответил Виктор.
— Но у вас верблюдов не держат, — надменно хмыкнул Али аль-Хариш.
— Зато у нас держат коров, — нашелся Лавров.
— Ладно, ладно, — снисходительно засмеялся бедуин. — Значит, так. Слушайте внимательно. У нас есть шейх Халаф Ахмед. Он настоящий хариш, настоящий воин! Все его чтят. И я вам советую делать то же, иначе вы просто умрете.
— Могу тебя успокоить, Али аль-Хариш, мы очень хотим жить, — с иронией ответил Виктор.
— Не перебивай! — рассердился Али, сверкнув глазами.
— Молчу, молчу, уважаемый, — кивнул Виктор, а Светлана недовольно взглянула на своего спутника.
— Еще есть достопочтенный кади аль-Бути. Это вообще, как у вас говорят, наше все, — продолжал Али аль-Хариш. — Утверждают, что ему открылся сам Аллах.
— Это как? — наигранно удивился Виктор, едва удержавшись от колкости, а Светлана, почувствовав это, подъехала ближе к Лаврову и пыталась схватить его за руку.
— Аль-Бути — наш вождь и учитель. Он долгое время бродил по пустыне один. Отшельником. И голодал, когда одна из его жен ждала первенца.
— Хм… чем-то не тем занимался, когда жена на сносях была, — проворчал Виктор.
— Что ты хочешь сказать, европеец? — заносчиво спросил бедуин.
— Нет-нет, ничего, уважаемый аль-Хариш. Просто подумалось: голодал человек так, что чуть с Аллахом не встретился…
Светлана накинула на лицо платок и отъехала в сторону.
— Ты просто невыносим, Лавров, — давясь от смеха, бросила она.
Аль-Хариш не заметил иронии Виктора.
— Да! Достопочтенный аль-Бути голодал полгода, прежде чем получил от Аллаха откровение…
— Сколько? — удивился Лавров.
— Полгода! — гордо заявил аль-Хариш.
Полгода голодания! Так не бывает. Виктор отлично знал функциональные особенности организма человека. Он кому угодно мог прочитать лекцию по выживанию и знал, что происходит с голодающим, от начала и до конца. В школе разведки Лавров когда-то проходил целый курс.
Пять дней голодания — еще ничего. Человек теряет вес без особого вреда для организма. Разве что могут возникнуть головная боль, нарушение режима сна и легкая слабость. Ну, у особо впечатлительных начинается нервное расстройство.
Но вот через десять дней, после уничтожения запасов глюкозы и жирных кислот, приходит время мобилизовать свои последние резервы. Белки — строительный материал человеческого тела. Их истощение ведет к разрушению зубов и ногтей, начинают ломаться волосы, которые не получают необходимого питания, скелетная мускулатура уменьшается в объеме и теряет былую силу сокращений.
Нарушается функция надпочечников и половых желез, прекращается синтез таких биологически активных веществ, как тестостерон и эстрогены. Функция репродуктивной системы угнетается полностью, а при голодании свыше двух недель полное ее восстановление становится практически невозможным.
На третьей неделе голодания происходят тяжелые нарушения со стороны желудочно-кишечного тракта, начинаются галлюцинации и помутнение рассудка.
На четвертой неделе наименее важные для поддержания жизни функции организма отключаются. Дыхание ослабевает, пульс на периферических артериях не прощупывается.
Атрофические изменения внутренних органов к этому времени становятся необратимыми даже при введении в организм питательных веществ. Голодовка же, длящаяся более 28 дней, нередко приводит к смерти.
— Двадцать восемь дней, Али! Двадцать восемь дней не поешь — и каюк! Запомни эту цифру. А ты говоришь — полгода голодания? Так не бывает, — повторил Лавров аль-Харишу. — И кому, как не тебе, зоологу с высшим образованием, этого не знать, Али? Не будь дикарем. Ты же лечишь верблюдов по науке, которую получил в Москве. Почему же веришь всякой чепухе?
— Ну, за эти слова меня могли бы и обезглавить, — задумчиво сказал Али Хариш.
— Во-о-от! Это уже ближе к истине, — понимающе и даже сочувственно произнес Виктор. — Ладно, не обидим мы твоего кади, не трясись. Пятна на тебя не бросим. Слово украинского казака.
Это имело особый смысл, и аль-Хариш приободрился.
А тем временем все трое подъехали к стойбищу.
Всадники не успели спешиться, как в нос им ударил резкий запах скота. В стойбище, помимо людей, жили овцы, козы, ослы, гуси и, разумеется, верблюды. Скотина обитала под брезентовыми навесами. Люди размещались в больших шатрах из черной шерсти.
Большинство бедуинов Сирии сторонятся населенных пунктов. Старики учат детей чтению Корана. Женщины занимаются хозяйством, мужчины пасут скот или охотятся, а днем сидят в тени под тентами без движения, размышляя. Не верилось, что за пределами пустыни наступила эпоха, когда человечество успешно запускает в космос огромные тяжелые ракеты, наблюдая за этим в прямом эфире.
Трапеза состояла из свежих огурцов, разрезанных помидоров, отварной ягнятины и вареной капусты с клецками. Все это ели руками у костра и пили кофе.
— Кофе должен быть крепкий, как любовь, и горький, как жизнь, — заметил шейх Халаф Ахмед.
Бедуины стойбища собрались вокруг своего шейха. Это традиция — пить кофе, разговаривать ни о чем и покуривать то, что в городе открыто не покуришь. Кроме шейха поговорить с приезжими европейцами захотел кади, человек, который решал в клане все и которого принято было беспрекословно слушаться.
— У нас все делается естественно, как-то само собой, — рассказывал восьмидесятичетырехлетний аль-Бути своим гостям. — На то я и кади. Всегда разрешу все вопросы. Я вижу, кто из сторон конфликта врет, и мое решение неоспоримо. Я никогда не повышаю голос и умею красноречиво говорить. Кто умеет хорошо говорить — уже богатый человек.
Али аль-Хариш, Виктор Лавров и Халаф Ахмед внимали ему, сидя на толстых шерстяных кошмах, опираясь локтями на верблюжьи седла.
«В ходе эволюции возникло пять способов самовыражения: речь, изготовление орудий, музыка, искусство и религия, — думал Виктор. — Возможно, лежание на диване — тоже способ самовыражения. Стоит ли выделить его в отдельную категорию или же отнести к религии либо к искусству?»
Даже Светлане разрешили присутствовать на благочестивой беседе, но не только как переводчице украинца, а прежде всего как студентке знаменитого доктора Хасана ат-Тураби, и обращались к ней соответственно «имам Соломи`на», как кавказцы называют первую исповедующую ислам переводчицу Корана на русский язык «имам Прохорова».
— Перечитывайте Коран до тех пор, пока не проникнетесь, — поучал аль-Бути. — Бог знает, что среди вас есть немощные, тогда как другие странствуют по миру в поисках Его милости. Кто-то сражается во имя Его… Читайте же, пока не проникнетесь. Повторяйте молитвы. Это будет ваша лучшая награда. Вы обретете прощение. Поистине Бог добр и милостив. Вспомните первое убийство в Коране.
— Охваченный гневом и ревностью Каин убивает своего брата Авеля, — поддакнул Лавров. — Его изгоняют, он обречен скитаться в одиночестве.
— Первое убийство в Коране и Библии — это братоубийство. Иными словами, любое убийство — это убийство брата, — поддержала беседу «имам Соломина».
— Эта история полна загадок. Бог предпочитает одного брата другому, — пыхнув самокруткой, отозвался шейх Халаф Ахмед. — Первое убийство в Писании и первое убийство, когда брат поднимает руку на брата. Это урок не только для одной семьи, но и для всех людей.
— Легенда о Каине и Авеле не для слабонервных, жестокая и краткая, поместившаяся всего в шестнадцати стихах Священного Писания, и каждая ее деталь окутана тайной, — присоединился к беседе Али аль-Хариш и уважительно подал старому кади кофе в маленькой чашке без ручки.
«У-у-у, понеслась…Теперь хоть бери ноутбук и успевай набирать текст. Что-то для бедуинов они больно грамотные», — думал Виктор.
— Что же вы живете, как цыгане, если такие умные? — сказал вполголоса Лавров по-русски, как бы делясь эмоциями со Светланой. В следующую минуту он пожалел о сказанном.
— Умение думать не зависит от образа жизни и образования, — вдруг сказал аль-Бути на русском языке. — Образование совсем не прибавляет ума, поверь мне, европеец. А порой и знаний. Вот ты, например, наверное, два института окончил? Ты не знаешь моего языка, а я твой знаю…
Лавров почувствовал себя мальчишкой, который залез в чужой сад за черешней и нарвался на хозяина: все внутри похолодело, а щеки залил румянец. Он посмотрел на Светлану. Та, едва сдерживая смех, попыталась оправдать Виктора в глазах старика:
— Мистер Лавров просто хотел спросить, почему Иегова предпочел одну жертву другой, одного брата — другому?
— Значит, вегетарианство не угодно Богу, — ответил старый кади, улыбаясь в седые усы.
— Ну да, ну да, — согласился Лавров. — Любое мясо придает капусте смысл…
— Как? — еще шире улыбнулся старик. — Мясо придает капусте смысл? Это интересно, интересно…
Присутствующие бедуины не понимали, о чем речь, поскольку Лавров и Светлана от волнения перешли на родной язык, а аль-Бути спокойно отвечал им.
С чашечками крепкого кофе, дымя самокрутками, они продолжали обсуждать эту историю уже на арабском языке.
— Каин, полный ревности к своему более удачливому брату, набросился на него, — с горечью произнес аль-Бути.
— Если раньше никого не убивали, откуда Каин знал, как убивать? Понял ли он вообще, что натворил? — интересовалась Светлана. — И что значит убийство в мире бессмертия?
— Когда дьявол пришел к Еве, которая еще не знала, что ее младший сын погиб, он рассказал ей об этом: «Твой сын Авель не вернется к тебе». — «О чем ты говоришь?» — «Он умер, он убит». — «Что значит “убит”, что значит “умер”?» И тогда дьявол пояснил: «Он никогда больше не заговорит с тобой. Он никогда не вернется. Он не будет есть, не будет смеяться, не будет дышать». И вот тут Ева разрыдалась.
— Как это ужасно, — поежилась Светлана.
— Что ужасно? — спросил аль-Бути.
— Я просто представила себя на месте Евы в тот момент, — ответила девушка.
— У тебя же нет детей, — вдруг обратился кади к Светлане и хитро прищурился: — Что же ужасно?
— Любая мать боится потерять своего ребенка, даже если это будущая мать, — заявила Соломина.
— Слезы Евы — первые слезы, пролитые человеческим существом. Это первый случай смерти, убийства, братоубийства и горя. Первый страшный опыт, — задумчиво произнес Лавров, глядя на огонь.
— И вот спустя две тысячи лет братья восстали друг против друга из-за семьи, наследства, крови и ревности, — тихо произнес шейх Халаф Ахмед, подбросив в костер сухого верблюжьего навоза.
— Думаю, эта легенда очень значима, — раскрылся Виктор, — потому что она устанавливает принципы войны и мира, доброй воли и ненасилия и двух существующих представлений о мире — мире с войной и мире без войны.
Старый кади посмотрел на Виктора и одобрительно покачал головой, глубоко затянувшись самокруткой.
— Вы хотите попасть в Кунейтру? — обратился Халаф Ахмед к Лаврову, неожиданно сменив тему.
— Да, — подтвердил тот.
— Скажи мне, украинец, ты любишь свою родину?
Услышав это, все вокруг замолчали, будто вопрос предназначался им. Виктор кашлянул, подумав: «Хочешь пафоса, шейх? Будет тебе пафос…», а вслух сказал:
— Знаешь, уважаемый Халаф Ахмед, у нас в стране этот вопрос считается не то чтобы некорректным, скорее не требующим ответа. Настоящий украинец любит свою родину, впитав это чувство с молоком матери, и живет с ним до последнего вздоха. Я люблю путешествовать, люблю мир, вашу пустыню тоже люблю. Но родина для меня превыше всего. И как бы мне ни было хорошо за границей, я все равно вернусь в родной Киев. Пусть даже небо упадет на землю.
«Вот завернул! Даже у самого слезы выступили. Да в конце концов, это же правда. Почему я так волнуюсь?» — размышлял Лавров в окружении курящих бедуинов. Светлана опустила взгляд куда-то вниз, в чашку, будто гадала на кофейной гуще.
— Что ж… Я думаю, вы достойны сопровождать Али аль-Хариша в Израиль, — торжественно произнес Халаф, нарушив долгое молчание.
Время и вправду относительно. Семь часов слишком мало для сна, одна минута достаточно длинная, чтобы еще поспать. Но Лаврову за счастье были и эти семь часов, и эта минута. Он впервые за несколько дней спал безмятежно, беззаботно и без задних ног, даже не думая о собственной безопасности. «Кто только что чуть не отравился газом, в те же сутки не умрет», — иронизировал Виктор. На самом же деле он прекрасно понимал, что сон ему необходим для жизни, поэтому решил отпустить ситуацию и просто расслабился. И не ошибся. Ночь прошла прекрасно.
— Мне нравится бедуинский сыр, — сказала за завтраком Светлана, — не только из-за вкуса, но и из-за характерных дырочек разной формы и разного размера. Смотри, на отрезанных кусках часто получаются рожицы — то грустная, то удивленная, то довольная. Сразу они незаметны, но если разглядеть, то есть становится интересней.
— Марья Ивановна, мне б твои проблемы, — ответил Виктор, позавтракав и поднимаясь. — Ладно, схожу-ка я к нашему Али. Надо понимать, куда он нас тащит. Пафос — это, конечно, хорошо, но здравый рассудок им не заменить.
— Пятьдесят человек? Против голубых касок ООН? — удивленно воскликнул Виктор.
Он стоял у навесов, где ночевали верблюды. Аль-Хариш, который ростом был ему чуть ниже плеча, старался напустить на себя грозный и воинственный вид.
— Если мы пройдем на Голанские высоты, к нам присоединятся еще пятьдесят человек из племени друзов.
— Но они же, мягко говоря, ненадежные люди, — дипломатично заметил Виктор, давая понять, что неплохо осведомлен о недостатках местных племен.
— Да, бандиты! Да, предатели! Зато хорошо знают проходы в минных полях, — ответил Али. — К тому же новые минные поля расположены на севере, со стороны горы Хермон. А с юга минные поля уже давние, им сорок шесть лет, мины заржавели и не срабатывают.
— Убедил, — хмыкнул Виктор.
— Да, еще одна мелочь, — добавил аль-Хариш. — С юга в Кунейтру идти тоже не очень комфортно. Там зыбучие пески… но мы все равно дойдем. Мы же не какие-то там хашимиты. Мы — хариши!
— Детский сад. Мы хариши, поэтому не тонем… — злился Виктор, собираясь в дорогу.
— Что с тобой? — поинтересовалась Светлана.
— Да ничего, — ворчал Виктор, залезая на дромадера, которого кто-то уже успел переодеть в снаряжение харишей. — Этот аль-Хариш просто пацан какой-то… Связались на свою голову. Ты вспомни, каким был Ахмад аль-Гизаи из «Ан-Нусры», и сравни его с этим чижиком.
— У аль-Хариша есть существенное преимущество перед Ахмадом. Он жив, — злорадно сказала Светлана и шлепнула своего дромадера хлыстиком.
Виктор стегнул своего верблюда и быстро догнал ее.
— Света, я чего-то не знаю? Что случилось в Эль-Кутейфе? — спросил он.
— Встретила Антуанетту, забрала документы, — засмеялась девушка, — побегала чуть-чуть, попрыгала. Несколько кульбитов, три-четыре сальто… ну и, похоже, прибила этого Ахмада. Нечего к дамам приставать.
Только тут Виктор понял, что поездка в Эль-Кутейфу для Светланы стала нелегкой прогулкой. Он за чередой событий упустил это. Нет, у него еще не было такой спутницы. Были дочка миллионера, спортсменка-кайтеристка, журналистка, ученая, даже принцесса древнего племени, но… чтобы вот так прихлопнуть крепкого мужчину, как за завтраком пару яиц и сосиску…
— Что стал? Вперед, папик! — засмеялась Светлана, подхлестнув своего верблюда. — Хат-хат!
Караван верховых верблюдов отправился на юг, вдоль линии разъединения, в северной части которой был развернут австрийский батальон, а в южной, в лагере Зиуани, — польский.
Вместе с племенем бедуинов-харишей кочевало полсотни палестинцев. Они хотели покинуть Сирию, где шла гражданская война, чтобы обосноваться в Израиле. Их взялся проводить туда Али аль-Хариш, с ними отправились и Лавров с Соломиной.
Они шли днем. Верблюды двигались неторопливо, всадники на их спинах покачивались, сгорбившись, удерживая чембур в левой руке и мерно постукивая животное по шее палочкой-хлыстом, который у каждого был в правой. Когда какой-нибудь палестинец засыпал, верблюд переставал ощущать это постукивание и останавливался. Подъехавший сзади всадник ударом хлыста будил уснувшего, и они двигались дальше.
Али аль-Хариш внимательно осматривал горизонт и окрестности, опасаясь индийского или непальского патруля из ООН. Виктор скучал в седле и размышлял, что было бы неплохо повстречать какой-нибудь патруль словаков или поляков, с которым можно было бы договориться и уехать в их базовый лагерь, лишь бы не попасться в лапы сирийских пограничников. Однажды он заметил приближающееся со стороны линии разъединения облако песчаной пыли, и крохотная надежда затеплилась у него в груди. Но аль-Хариш не обращал на поднявшуюся пыль никакого внимания.
Через непродолжительное время песчаное облако превратилось в светлый столб с загнутой осью вращения.
Смерч шел стороной, и Виктор устал за ним наблюдать, так как солнечный свет нестерпимо резал глаза. Лавров перевел взгляд на тень своего верблюда. Склонив голову, он следил за этой раскачивающейся тенью, плывущей по песчано-каменистой пустыне, покрытой редкими жесткими травинками.
Впереди колонны темный силуэт аль-Хариша слегка сливался с горизонтом, на котором можно было рассмотреть какие-то деревья и дома, но это был не более чем мираж. Тяжелые кисти шерстяной попоны верблюда Али раскачивались справа налево и навевали непреодолимую дрему. День прошел монотонно. Опять наступила усталость.
Лавров опустил взгляд на шею своего верблюда, по которой легонько и мерно постукивал палочкой. Ритмичные движения белого хлыста, как маятник настенных часов, тоже гипнотизировали его и отключали сознание. Виктор поднял взгляд на идущего впереди колонны всадника. Что-то неуловимо изменилось в нем. О! Это уже был не Али.
«А где же Али?» — сонно и равнодушно подумал Лавров и посмотрел налево, где к нему кто-то приблизился. Это и был Али аль-Хариш с таким выражением лица, какое бывает у старшины роты, заметившего клюющего носом дневального «на тумбочке».
Али остановил караван и собрал всех вокруг себя.
— Спим три часа! — объявил он. — Отныне будем двигаться по ночам и спать несколько часов днем.
Ночью заметно похолодало. Караван снова отправился в путь, не опасаясь, что его засекут разведывательные беспилотники голубых касок ООН. А наутро палестинцы снова рассредоточили на большой площади своих верблюдов так, чтобы они казались мирным стадом. Уставшие после ночного перехода дромадеры с ворчанием улеглись на потрескавшуюся землю. Всадники устроились в их тени, пряча головы от ярких лучей солнца.
Светлана полусидела, опершись на верблюда спиной, и сонно размышляла, облизывая горькие от пота губы: «Что я знаю о соли? То, что она соленая? То, что слезы превращаются в соль на губах? Что соль — это концентрированная печаль? Маленький слоник, солонка, Солоники. В доме всегда найдется соль, чтобы насыпать на раны…»
Аль-Хариш прятался от солнца под своей черной абайей, поставленной шалашиком на палочку-хлыст. В какой-то момент он высунулся из укрытия, посмотрел на солнце, определяя, который час. Счел, что пора, встал, разминая плечи и ноги. Али осмотрел ближайших к нему верблюдов. Всадники тоже поднимались на ноги, заметив движения предводителя. Али указал дежурному по бивуаку на мирно спящего Лаврова. Тот лежал на мягкой овечьей шкуре, одну руку положив под голову, а другую зажав между подогнутыми ногами.
Виктор сквозь сон почувствовал, что к нему кто-то подошел, и привстал на локте. Сверху на него смотрел и снисходительно улыбался Али в черной бурке-абайе на плечах и такой же черной куфии, аккуратно намотанной на голову. Предводитель каравана ничего не сказал, но Лавров и без слов понял, что пора в путь.
Безбрежная пустыня создавала впечатление, что, пока они спали, пески и камни расползлись по всей планете. Верблюды недовольно ревели, преодолевая препятствия в виде бесчисленных неустойчивых камней величиной с арбуз. Всадники спешились и повели дромадеров под уздцы, так как животные решительно не хотели ломать мозолистые ноги о булыжники. Наконец каменистый участок хамады закончился, караван остановился в нерешительности перед плато с мелким и мягким песком.
— Здесь встанем на привал? — поинтересовался Виктор у нагнавшего его Али.
— Остановок не будет, — буркнул бедуин, — вода кончилась.
Они оба вглядывались в темнеющий горизонт.
— Сколько туда добираться? — спросил Лавров.
— Не знаю, — признался бедуин, — но нужно дойти до захода солнца — это зыбучие пески.
На планете есть много мест, в которые лучше не попадать случайно. И намеренно туда попадать тоже надо осмотрительно. Одно из таких мест — зыбучие пески Сирийской пустыни. Хариши успели рассказать Лаврову много леденящих душу историй про это место. По их словам, есть пески, которые могут поглотить человека прямо с верблюдом за несколько минут. Более того, чтобы погибнуть, одинокому путнику в зыбучих песках не обязательно утонуть в них с головой. Достаточно провалиться по колени — и ноги окажутся словно залитыми в бадье с бетоном. Несчастный будет не в состоянии выбраться, и его, умирающего от жары и жажды, съедят падальщики.
Выглядит зыбучий песок как самый обычный, но под толщей его на глубине нескольких метров протекает вода. Двигаясь с Голанских высот, потоки воды бегут по каналам, проточенным внутри известняковых скал. Где-то они пробивают камень и устремляются вверх. Когда на пути воды встречается слой песка, то поток, идущий снизу, может стать колодцем, а может и превратить это место в зыбучие пески. Солнце меняет верхний слой почвы, на нем образуется тонкая твердая корка, на которой даже вырастает трава. Но стоит лишь ступить на него, и земля проваливается под ногами.
Песчинки сверху двигаются вместе с телом наступившего. После этого структура песка вокруг нарушившего их покой становится совсем другой — плотно сжатые влажные песчинки создают капкан. При попытке вытащить ногу образуется разрежение воздуха, тянущее ногу назад, потому что сила атмосферного давления стремится вернуть предмет на прежнее место, и создается ощущение, что зыбучий песок засасывает свою жертву.
Первым на опасный участок ступил верблюд Али аль-Хариша, за ним выстроились по парам верблюды палестинцев. Вначале они двигались с особой осторожностью, зорко глядя вперед и под ноги. Но уже через пару часов, во время которых ничего необычного не происходило, строй разрушился, и всадники полусонно сгорбились, покачиваясь на спинах дромадеров и лениво постукивая их по шее хлыстиком на каждом шагу.
Светлане приснилось, что библейская Ева распустилась внутри нее, словно нежный цветок. Но потом превратилась в венерину мухоловку и сожрала с десяток случайных мужчин. Девушка вывалилась из седла, уснув крепче, чем обычно. Она проснулась уже в полете, упала, успев сгруппироваться, и под издевательские смешки палестинцев бегом выбралась из-под ног идущих сзади верблюдов. Догнала своего дромадера, шагающего так, будто ничего не случилось. На ходу уцепившись рукой за латунную луку, она ловким прыжком взлетела в седло.
Лавров посмотрел на свои наручные часы с запиликавшим будильником, так досаждавшим ему когда-то в келье монастыря Святого Иоанна Русского. Виктор поерзал в седле, устраиваясь так, чтобы поменьше ныла затекшая поясница. Неудержимый зевок разорвал рот в буквальном смысле, а пересохшие губы потрескались с ощутимой болью. Зато эта боль взбодрила его на какое-то время. Однако к полудню сознание снова поплыло, загипнотизированное слепящим солнцем, колыбельным покачиванием, унылым пейзажем, тенями верблюдов под ногами.
Вода поднимается из земли Сирии. Набухли ею вены пустыни. Холодный поток горячее сердце превращает в кипяток. По песчаной глади ходят босые пророки, поджигают автозаправки, курят травку и предсказывают новый всемирный потоп…
«Фу, какая дурь в голову лезет», — подумал Лавров и осмотрелся. Незаметно наступил вечер, и колонна верблюдов, шагавших по двое, окончательно рассыпалась, а пейзаж неуловимо изменился. Лавров догнал Али и поинтересовался:
— Мы дошли?
— Нет! Но зыбучие пески кончились.
— Что ж, слава Богу!
— Виктор, ты понимаешь, что мы испытывали Всевышнего?
— Понимаю! — Лавров перестал понукать своего верблюда, и тот отстал от дромадера аль-Хариша. — Мы справились…
— Волею Аллаха, — заверил его бедуин, оглянувшись назад.
— Когда появятся колодцы? — решился еще на один вопрос Лавров.
— Волею Аллаха, в полночь.
— Али! — вмешался в их диалог палестинец на ближайшем верблюде.
Аль-Хариш и Лавров посмотрели на молодого парня, а тот указал им хлыстом в сторону верблюда без всадника: «Фаррадж!»
— Что с ним случилось? — спросил Виктор, снова нагнав Али.
— Бог знает, — ответил тот.
— Можно остановиться, — предложил Лавров.
— Зачем? — Аль-Хариш взглянул на собеседника и пояснил: — Вот-вот стемнеет, мы его не найдем.
Виктор посмотрел на осиротевшего верблюда с чембуром, волочившимся по земле.
— Надо вернуться, — твердо заявил он.
— Зачем? Чтобы еще кто-нибудь провалился? — спросил предводитель каравана. — Солнце уже садится! Пойми, ради бога, мы не можем возвращаться, люди и верблюды падают с ног от усталости!
— Я могу! — Лавров потянул за чембур и остановил своего верблюда. — Присмотрите за девушкой.
С этими словами Виктор развернул недовольно заревевшего дромадера. Али тоже развернул своего, перегнал Лаврова и преградил ему путь.
— Вернешься — погибнешь, как уже, считай, погиб Фаррадж.
Но тяжелее всего переживать потерю человека, который не умер.
— Уйди с дороги! — потребовал Виктор.
— Час Фарраджа пробил, европеец, — вмешался в их перепалку молодой палестинец, — все предначертано!
— Это чепуха! — возразил палестинцу Лавров и подстегнул своего верблюда. — Подготовка и дисциплина делают нас хозяевами судьбы.
— А ну вернись! — закричал аль-Хариш, опять его догнав. — Так ты не попадешь в Кунейтру!
— Я попаду в Кунейтру! Это предначертано! — Лавров постучал пальцем по своей голове. — Здесь!
Он несколько раз огрел дромадера по ляжкам и отправился назад, в зыбучие пески, всматриваясь в наступающих сумерках в дорожку следов, оставленных прошедшими здесь ранее верблюдами.
— Украинец! Украинец! — надрывался ему вслед аль-Хариш.
Лавров больше не откликался. Бедуин со злостью сорвал с головы куфию и хлестнул этим платком своего верблюда, подгоняя его, чтобы занять ведущее место в караване.
Последние лучи заходящего солнца и взошедшая почти полная луна позволяли двигаться по дорожке следов достаточно бодрым шагом. Впрочем, недовольный дромадер делал это, лишь уступая усиленным понуканиям седока. Измученному животному, похоже, хотелось вернуться в состояние амебы. Плавать в водах древнего мирового океана, быть маленьким, не привлекать внимания хищников, не жевать верблюжьи колючки, не слушать людей в стойбищах, забыть про стадо, самок, колодцы, погрузиться в хаос…
Фаррадж, тридцатилетний палестинец, свалился со своего верблюда часа три назад. Потому что уснул. Он хотел нагнать отклонившееся от каравана животное и провалился в зыбучий песок. Палестинец попытался привлечь внимание последних всадников каравана криком, но ветер относил вопли несчастного обратно в пустыню. Долго бился мужчина, как птица в силках, наконец, обессилев, лег грудью на жухлую траву и затих.
— Фаррадж! Фаррадж! — донесся до него крик откуда-то сверху.
Палестинец поднял голову навстречу лучу мощного фонаря, попытался отозваться, но пересохшая глотка издала лишь сиплый стон. Лавров спешился, чтобы подойти поближе, но верблюд заупрямился и лег. Виктор снял с него седло, забрал вонючую шерстяную попону и пополз к увязшему в песке человеку, как ползут по тонкому льду к проруби с утопающим.
Спасатель бросил палестинцу подпругу, чтобы тот уцепился за нее. Фаррадж схватил брезентовый ремень, попробовал подтянуться, но тщетно. Пустыня накрепко удерживала жертву и не собиралась выпускать ее на свободу. Виктор тянул изо всех сил, но его ноги тоже проваливались. Так они «перетягивали канат» какое-то время, пока пальцы палестинца не отказали. Он, погрузившись уже по грудь, заплакал.
— Сейчас скоропостижно умирать вдвойне неприятно, — подбодрил Лавров скорее самого себя, чем палестинца, который не понимал ни слова. — Мало того что умер, это само по себе не очень здорово, так еще остались тонны интимных фото, видео, аудиотекстов, сообщений на всех гаджетах. И все это наверняка попадет в руки близких, а это уже совсем мерзкая неприятность!
Конечно, такими словами Лавров мог подбодрить тинейджера, упавшего в городской колодец, или девицу-малолетку, по глупости тонущую в проруби. Но несчастному арабу оставалось недолго, если ничего не предпринять. Поэтому, думая, что делать дальше, интонацией своего голоса Виктор старался успокоить попавшего в западню Фарраджа.
Наконец придумал!
Украинец расстелил кошму перед палестинцем, лег на нее грудью и кривым гуркским ножом принялся выкапывать Фарраджа. Копал долго и настойчиво; его усилия можно сравнить с трудом человека, пытающегося выкорчевать огромный пень в лесу. Песок сыпался обратно в яму, стирал в кровь пальцы, сжимавшие рукоять ножа, забивался в рот и ноздри. Один раз Виктор прервался, достал из рюкзака бутылку с зеленым чаем, прихваченную еще в стойбище, попил сам и половину отдал палестинцу.
Почти круглый желтый диск луны равнодушно освещал сверху, казалось, бесполезную возню двух смертных. За несколько километров от них Светлана Соломина смотрела на этот же месяц, почти превратившийся в луну. Ее верблюд отказывался идти дальше; ни пинки по шее, ни удары хлыстом не могли сдвинуть его с места. Караван ушел вперед, на ночлег, а девушка двинулась вслед за Лавровым, просто потому, что не могла вот так спокойно его ожидать до утра вместе со всеми.
— Все проблемы у женщин от отсутствия мужика, а если он есть, то от отсутствия детей, а если и они есть, то просто с жиру бесятся, ведь что еще надо бабе в этой жизни? — сердито сказал своим сподвижникам Али, когда заметил, что европейка отстала от каравана.
Все давно поняли, что Виктор и Светлана — не отец и дочь. Взрослым не надо рассказывать, какая «химия» возникает между любовниками…