1

Виктор проснулся, прислушался, открыл глаза и какое-то время наблюдал, как Светлана рассматривает свое лицо, повернув к себе зеркало заднего вида. Ночью она натянула на себя натовскую куртку шофера. Декабрь давал о себе знать. Хоть это и Сирия, но было прохладно.

«Хороша, чертовка», — подумал Лавров, глядя на спутницу, а вслух сказал:

— Не дразни зеркало, сестра. Лопнет же.

— С добрым утром, Виктор Петрович! — как ни в чем не бывало ответила Светлана. — Доставай твой термос. Давай попьем. А то из лужи как-то стремно, того и гляди в козленочка обратишься.

— Термос я оставил в номере, в большой сумке.

— А это что? — Светлана показала пальцем на обернутый дерюгой цилиндр, который торчал из заплечной сумки Виктора.

— Да не термос это. — Лавров выбрался из кабины пикапа и не стал закрывать дверь, чтобы звук не разнесся по округе. — Монахиня обронила. Надо будет вернуть при случае. Вот в Дамаске найдем отца Иеремея и посоветуемся, как вернуть.

Виктор рылся в рюкзаке, желая понять, что сумел прихватить с собой.

— А где мы сейчас?

— Да вот, навигатор ищу. По-моему, он тоже остался в отеле.

— Так ты что, ночью не знал, куда едешь? — удивилась Светлана.

— Конечно нет, просто петлял по ущельям, — спокойно ответил Виктор.

— Я не понимаю! — взвилась девушка. — Как можно ехать два часа неизвестно куда?

— Ну, знаешь ли! Я здесь таксистом не работал. Хочу напомнить, что мы с тобой убегали от погони. — Виктор напрягся.

— Вот если бы ты не уперся тогда, все было бы по-другому, — заявила Светлана. — Принесли бы подарок лидерам «Ан-Нусры» и сейчас бы ехали с ветерком…

— А какой подарок, не помнишь? — перебил ее Виктор. — Случайно, не отравленную чалму?

— А, ну да, — спохватилась Светлана. — Да, оба мы виноваты.

— Особенно я, — с иронией подтвердил он.

Они обыскали многочисленные рундуки салона, нашли еще совсем новую красно-клетчатую куфию-арафатку для Лаврова, бутылку воды и карту местности. Пикап «Тойота Хайлюкс» с зенитной установкой в кузове — слишком приметное транспортное средство, чтобы передвигаться на нем по округе. Лавров и Соломина решили бросить его на месте ночлега, тем более что бензина в баке почти не осталось.

На глухой дороге, соединяющей Маалюлю с основной автомагистралью Дамаск — Хомс — Алеппо, они грелись не меньше получаса под утренними лучами солнца, прежде чем их подобрал следующий в Хомс грузовик. Все поверхности грузовика покрывали изображения коровьих рогов и хвостов, а также религиозных образов и символов — таких, как небесные кони, на которых, по преданию, пророк Мухаммед отправился в свое духовное путешествие. Помимо символической живописи, грузовик был украшен чеканкой, бантиками, декоративной росписью, мозаикой, аппликациями и надписями на арабском языке. Салон кабины был отделан желтым бархатом, розовой парчой, красным атласом и золотой бахромой с кисточками. Для Светланы у шофера нашелся дымчато-розовый платок дупатта — длинный прямоугольный кусок ткани, который она обернула вокруг головы и подвернула на плечах.

— Вам надо в Хан-аль-Рус, там христиане-ополченцы из национальной обороны «Шабиха». Они, конечно, вам помогут, — подсказал шофер.

Он располагал к себе. Виктору и Светлане было жаль, что им не нужно ехать в Хомс. Добравшись до трассы, они расплатились с сирийцем и направились на поиски старинного караван-сарая, именуемого Хан-аль-Рус.

— Какой же у тебя горделивый вид, — упрекнула Светлана спутника, еле поспевая за ним и сбивая ноги в мягких туфлях о камни. — Грудь колесом, чеканишь шаг, словно кремлевский часовой!

— Да у меня просто раздражение от пота на ногах — брюки тесные, — беззастенчиво ответил Виктор, — вот и напрягаюсь.

— Ты опять дразнишься, вредина? — едва сдерживая смех, спросила Светлана. — Мы же договорились, что ты будешь стареньким дедушкой. А ты даже на монаха не похож!

— Мы также договорились, что ты будешь как бы беременной.

— А как ходят беременные? — провоцировала Виктора Светлана.

— Не знаю. Беременным не был.

— У тебя есть дети?

— А что, тебя удочерить? Выделю тебе комнатку в конюшне при монастыре. С настоятелем договоримся. Но с условием, что ты не будешь громко ржать.

Светлана догнала его и шлепнула ладонью между лопаток.

Эта погоня закончилась долгим поцелуем у заброшенного каменного строения.

Смущенный кашель заставил их отвлечься от приятного занятия. В стороне стоял неизвестно откуда взявшийся старик. Простой сириец в засаленной куфии и выцветшей рубашке до пят держал на поводке козла, который рогами едва не доставал ему до плеч.

— Дедушка, что вам надо? — в легком замешательстве спросил Виктор.

— Сам ты дедушка! — рассердился старик. — У меня жена моложе твоей!

— Извините, — вмешалась Светлана. — Мы ищем караван-сарай Хан-аль-Рус.

— Вот он, — пробурчал хозяин козла и пошел своей дорогой. За ним уныло плелся его рогатый питомец.

Так и оказалось, что памятник истории, древний караван-сарай Хан-аль-Рус представляет собой простой каменный сарай без крыши. Из него несло овечьим пометом. Только тут Виктор и Светлана поняли, что это простой баз — загон для мелкого рогатого скота.

— Так. Похоже, мы прибыли, — с иронией заметил Лавров. — Шофер шутником оказался. Отправил нас к овцам. И где здесь, спрашивается, христиане-ополченцы?

Виктор вынул из сумки карту, найденную в «джихадмобиле».

— Судя по всему, мы находимся здесь, — ткнул он пальцем в точку на мини-планшете. — До Эль-Кутейфы километров пятнадцать и оттуда до Дамаска километров сорок.

— Мне нужно забрать свою сумку из отеля, — сказала Светлана.

— Здравствуйте! — возмутился Виктор. — А больше тебе ничего не нужно?

— Но у меня там вещи!

— У меня там тоже вещи. Что дальше?

— Надо их оттуда забрать.

— Правда? — искренне удивился Лавров. — Предложишь способ? Надо перелететь туда птицей, а потом с баулами вернуться обратно.

— Я позвоню Антуанетте.

— Куда, в рельсу? Тут связи нет.

— У меня спутниковый, — объявила Светлана, достав маленький складной телефончик. — Пусть привезет вещи в Эль-Кутейфу…

— Ну и как ты себе это видишь? Взрослая женщина-мусульманка с двумя европейскими сумками голосует на трассе — подвезите в Эль-Кутейфу, я хочу беглым неверным отвезти их вещи.

— Пусть хоть документы привезет, — сказала девушка, прикладывая трубку телефона к уху.

— Документы всегда нужно носить с собой, — назидательно произнес Виктор, но Светлана его не слушала.

— Так, пойду куда-нибудь повыше, сигнала совсем нет. — И она направилась к небольшому пригорку.

— Смотри не провались никуда, — посоветовал Виктор.

— Тебе что-нибудь привезти из твоего?

— Щипчики для ногтей и машинку для стрижки волос в носу, пожалуйста, — шутя попросил Виктор.

Светлана недовольно поморщилась и, оставив Виктора наедине с каменным сараем, вскоре скрылась за пригорком.

Лавров уселся на земле в тенечке, чтобы отдохнуть после долгой ходьбы. Он едва успел вскочить на ноги, когда к нему подлетел в клубах пыли пикап, набитый вооруженными людьми в полувоенной форме и грязных тряпках.

— Ты знаешь, где ты оказался, американец? — крикнул по-английски здоровяк, спрыгнув с пассажирского сиденья.

Лавров сощурился и приставил к глазам ладонь козырьком, чтобы рассмотреть говорящего в лучах ослепительного солнца, сверкавшего у того за спиной.

— Знаешь, и все же пришел? — продолжал здоровяк в коричневой чалме.

Длинноволосый, усатый, бородатый и бровастый сириец был больше похож на героя комиксов, чем на живого человека. И Виктор едва сдерживался, чтобы не рассмеяться.

Китель сирийской армии сверху накрывал коричневый кафтан-абай, за многослойным шелковым поясом торчал огромный кинжал с широким загнутым клинком без гарды. У других боевиков не было такого кинжала, зато имелись автоматы Калашникова с деревянными прикладами, украшенными изображениями Девы Марии.

— Так скажи, американец, есть ли у меня причины не расстрелять тебя прямо на месте? — с издевкой спросил здоровяк.

Лавров не спешил с ответом. Ведь в теперешнее время, прежде чем открыть рот, нужно учесть мнение феминисток, веганов, национальных и сексуальных меньшинств, религиозных людей и бродячих собак. Иначе вся эта оскорбленная масса с присущей ей человечностью тебя разорвет. Во имя гуманности.

— Я не американец! — ответил Лавров по-русски, и настроение вопрошающего заметно улучшилось.

2

— Да, Антуанетта, договорились. Я обязательно отблагодарю тебя.

Светлана прохаживалась на другой стороне холма, на котором стоял караван-сарай Хан-аль-Рус, и скороговоркой на арабском языке, не хуже любой жительницы Ближнего Востока, договаривалась с Антуанеттой Насралла. Сестра хозяина отеля ей не отказала. Светлана радовалась такой удаче. Заканчивая разговор, она услышала за спиной тяжелую походку нескольких мужчин, но не теряясь продолжала говорить в трубку:

— Нет, нет… только документы. Сумки тебе оттуда не увезти. Мы потом за ними приедем когда-нибудь. Да, дождись нас в Эль-Кутейфе, мы обязательно будем… До встречи.

Не оборачиваясь, она спрятала телефон под лиф платья и ускорила шаг. Не успела она сделать и трех шагов, как ее кто-то схватил за плечи. Девушка расслабилась, словно поддалась, затем что есть силы ударила внешней стороной кисти в пах нападавшему. Мужчина отпустил Светлану, ойкнул и опустился на землю:

— А-а-а-а, бейда-а-а-а…[16]

Светлана резко развернулась и увидела перед собой двух мужчин, одетых кое-как. Они замерли, глядя на своего товарища. В это время из-за холма выскочил пикап, в кузове которого сидели люди.

— Что, Сауд, пообщался с девушкой?

Светлана встала в стойку, затравленно выбирая для себя: драться или попытаться все же прорваться и убежать?

Один мужчина сдернул с головы красно-клетчатую арафатку и оказался Лавровым. Улыбаясь, он протянул ей руку:

— Давай к нам!

Светлана с облегчением выдохнула.

— Ага! Так это она! — высунулся из пассажирского окна пикапа жуткий с виду головорез в коричневой чалме. — Ты был прав, твоя дочь недурна! Хорошо по яйцам бьет.

Девушка запрыгнула в кузов пикапа.

— До-очь? — Она с удивлением посмотрела на Виктора.

— Да, присаживайся, доченька! — громко сказал тот, а шепотом добавил: — Это Хейтам Стайхи из партии «Баас»[17].

— Она как раз будет кстати! — загадочно хрюкнул довольный головорез и скрылся в кабине.

— Кстати для чего? — не поняла она.

— Мы едем на верблюжьи бега, — объяснил ей спутник. — Невероятно популярное здесь зрелище, настоящий национальный вид спорта, не уступающий по вложениям денег футболу!

— А где же эта… как ее… национальная оборона «Шабиха»? — спросила по-русски Светлана.

— Тсс-с, это они и есть, только давай помалкивать пока, — вполголоса ответил Виктор.

Бега были организованы в пустыне километрах в пяти от караван-сарая. Это только кажется, что верблюды неуклюжие и неспособны на какой бы то ни было бег. Но в Хан-аль-Русе европейцы увидели не тех верблюдов, которые возят туристов по руинам. Это были ухоженные и спортивные животные. Тонкие тела, шеи, длинные ноги, мускулистый круп… Импровизированный «ипподром» вмещал и дромадеров, и их хозяев, и погонщиков, да еще у каждого скакуна была своя группа поддержки, состоящая из вооруженных боевиков «Баас», которые кричали и подгоняли верблюдов во время забега.

На верблюдах были яркие попоны с партийной символикой и намордники традиционных панарабских цветов — черного, зеленого, белого и красного. Одну переднюю ногу подвязывали до забега, чтобы верблюды не двигались и не тратили энергию попусту. А на спинах у каждого из них сидел подросток-наездник.

Пронзительно заревела медная труба-хацоцра, объявляющая о начале забега. Погонщики в военной форме вывели двенадцать верблюдов на старт. У Хейтама Стайхи в забеге участвовали две верблюдицы. Он лично выстрелил из пистолета в воздух, и погонщикам потребовалась большая ловкость, чтобы успеть отбежать в сторону и не оказаться затоптанными.

Пыль поднялась столбом. Пикап с Хейтамом Стайхи рванул вслед за верблюдами, которых не было видно в песчаном облаке. Зрители надрывно кричали в охватившем всех азарте, свистели, махали арафатками.

Верблюдица Хейтама врезалась в ограждение и сошла с дистанции. Мальчишка-наездник едва успел спрыгнуть с падающего животного. Все выскочили из пикапа и стали поднимать верблюдицу по кличке Алияна. Она с трудом встала, на нее забросили мальчишку, и она опять присоединилась к гонке.

Боевики Хейтама подгоняли ее как могли, кричали: «Ала азжален!»[18] Потеряв всего минуту времени, она сумела догнать и перегнать нескольких и пришла шестой.

Когда забеги окончились, погонщики развели верблюдов по загонам. Хейтам пригласил Виктора и Светлану посмотреть на его загон с двадцатью молодыми верблюжатами не старше двух-трех лет. Их пригнали сюда, чтобы приучать к шуму, машинам, трассе. Время от времени верблюжата подходили к заграждениям, а хозяин, просунув руку за проволоку, гладил их по мордочкам. Самыми красивыми были два белых дромадера — матка и сын с пушистыми ресницами, очень ласковые. Верблюжонок обсасывал людям пальцы, как теленок, и от этого смеялись даже самые серьезные мужчины. Хейтам предложил Светлане взобраться на одного крупного верблюда — чемпиона прошлого года. Она в легком замешательстве взгромоздилась на великана пустыни, ухватившись за горб и обнажив сильные икры, плотно обтянутые тонким черным трикотажем.

— Ну как? Нравится? — спросил Виктор побледневшую девушку.

— Сними меня отсюда, — попросила Светлана, — а то я не контролирую себя, как будто кто-то подвесил.

Виктор подошел совсем близко и под общий смех и возгласы одобрения сирийцев протянул к Светлане руки.

— Спускайся, поймаю.

Светлана соскользнула с горба вниз, а Виктор, обхватив ее, поставил на землю.

— Не отпускай меня, слушай, что я тебе скажу, — шепотом затараторил Виктор, — сделай вид, что обнимаешь меня от страха, как дочка…

Надо сказать, у Светланы это получилось неплохо. Обняв громадного Лаврова, она по-детски прижалась щекой к его груди.

— Боится, — на ломаном английском пояснил окружающим Лавров, хотя все и так видели, что Светлана напугана.

— Здесь многие учились еще в СССР — русский знают, поэтому говорю шепотом. — Лавров продолжал обнимать Светлану. — Ночью бежим. Не нравится мне эта компания.

— Ты что-то заметил? — так же шепотом поинтересовалась Соломина.

— Нет, но чувствую. Все не так просто, как может показаться. В любой момент будь готова к неожиданностям.

Ночь они встретили в дальнем шатре, где была приготовлена вкуснейшая баранина. Караван отдыхал в стороне, костер освещал достархан, и не было большей радости, чем, откинувшись на подушках, слушать засыпающую пустыню. Светлана же пренебрегла правами гостьи. Вместе с остальными женщинами собрала грязную посуду с объедками и выскользнула из шатра.

— Благородный Хейтам Стайхи, — обратился Виктор к хозяину пиршества, — я ценю твое гостеприимство, у тебя чудесно, но если бы ты дал мне автомобиль, чтобы добраться до Дамаска…

— Послушай-ка, украинец, — рыкнул Хейтам и крепко схватил своего гостя за рукав, — ты удивительно похож на одного европейца, обнимавшегося с главарем наших врагов аль-Джуляни!

— Я ни с кем не обнимался, — спокойно ответил Виктор.

В это время в шатер зашел антиквар Захреддин из маалюльской гостиницы Аднана Насраллы. Но теперь, в форме управления политической безопасности Сирии, он не выглядел безобидным старичком.

— О! Замуддин! Ты же вроде был из Средней Азии? — воскликнул Виктор.

В моменты крайней опасности из него так и сыпались остроты.

— Я Захреддин! — поправил старик. — А утром мы отвезем вас в Дамаск!

Мнимый антиквар указал Хейтаму на рюкзак Лаврова.

— Молился ты лучше, чем говоришь на английском, — продолжал дразнить его Виктор.

Стайхи запустил руку в мешок и вытащил завернутый в тряпицу тубус. Развернул серую ветошь, в свете фонарей тускло блеснула бронза, испещренная таинственными знаками.

— Эй! Тихо, тихо, тихо! — поднял ладони вверх Лавров, втайне радуясь, что до черного обсидиана Хейтам не добрался. — Аккуратно! Колбу разобьете!

Зашедшая обратно в шатер Светлана изменилась в лице и, не разгибаясь из поклона, попятилась обратно.

— Ну-ка, ну-ка. — Захреддин принял из рук Хейтама старинный предмет.

— Это мой термос! — воскликнул Лавров, понимая, что влип. — Что вам надо? Кофейку?

— А еще у него есть один очень интересный камень, — будто вспомнил Захреддин.

Цепочка событий выстроилась у Виктора в голове в логическую связку. Сразу стало ясно, что Захреддин возглавлял тот отряд в отеле, когда у Лаврова хотели отобрать подголовный камень Иешуа, — вот чьи шаги слышал он тогда…

Покинув шатер, Светлана добежала до загона с верблюдами и распахнула его настежь. Заскочила внутрь и принялась пинками поднимать перепуганный молодняк. Первыми из загона побежали верблюжата, причем прямиком на шатер, под защиту любимого хозяина.

В шатре Виктор уже наблюдал, как один из бойцов политбезопасности вынимает черную плинфу из рюкзака.

— Артефактами торгуем? — с нескрываемым сарказмом спросил Захреддин и приказал: — Связать его!

В этот момент шатер будто накрыло ураганом. Стадо верблюдов — маленьких и больших — смяло стену за спиной у Захреддина. Поднялся переполох. Виктор рванулся с места, растолкав охрану, и ударил бойца с подголовным камнем в руках кулаком в темя. Тот обмяк и выпустил реликвию. Виктор быстро закинул камень в сумку и, выхватив из рук Захреддина тубус, сбил старика с ног. Затем бросился в самую гущу верблюжат. Виляя между ними, огибая их как препятствия, он помчался прочь и через минуту был уже у последних шатров бивуака.

— Давай сюда! — раздался женский голос из кустов, обрамлявших средневековые руины.

Второго приглашения Виктору не понадобилось, он резво запрыгнул в заросли саксаула.

Сирийская пустыня представляет собой обширное плато, покрытое сухими степями, которые чередуются с хамадами — громадными каменистыми пустошами. Местами над пустыней возвышаются островные горы. С севера и запада к Евфрату ведут иссохшие речные русла, лишь изредка наполняющиеся влагой после дождей. И снова мрак безлунной ночи позволил Лаврову и Соломиной ускользнуть по такому руслу от преследователей на автомагистраль в сторону Эль-Кутейфы.

Шум переполоха в лагере бойцов политбезопасности уже давно стих, но это не значило, что беглецов не ищут. Поэтому Виктор то и дело оглядывался по сторонам.

Дорога в Эль-Кутейфу была пуста. Виктор и Светлана шли вдоль трассы почти час, не встретив ни единой машины.

— О чем ты думаешь? — спросила Светлана.

— На Маалюлю напали не ради химического оружия. Целью был этот тубус. После битвы Густав хотел забрать его как трофей. Это точно. Я же видел, как он смотрел на него. Теперь я понимаю, что делал в Маалюле этот Захреддин, притворявшийся паломником в отеле Насраллы. Он тоже охотился за тубусом, — бормотал Лавров. — Есть подозрения, что…

— Это то, что мы ищем, Витя, — опередила его Светлана.

— Это десница?! — переспросил он.

— Да, десница Иоанна Крестителя.

Виктор остановился и еще раз огляделся, как будто их подслушивали. В стороне от дороги он заметил каменные бугры, где можно было укрыться от посторонних глаз.

— Смотри! — вскрикнула Светлана. — Машина.

Виктор оглянулся и увидел вдалеке свет фар. Потом еще двух… и еще…

— Не за нами ли едут? — спросил Лавров.

— Что будем делать? — встревожилась девушка.

— Так, Света, спокойно. Надо все тщательно обдумать. За мной!

Он затрусил к камням, а Светлана за ним. Только они успели спрятаться между небольшими валунами, как по трассе промчались три джипа. В первом сидел Захреддин, во втором — Хейтам Стайхи. Все машины были переполнены бойцами, вооруженными автоматами Калашникова.

— Вся королевская рать, — прокомментировал Виктор.

— Интересно, зачем длань нужна сирийской политбезопасности? — задумчиво спросила Светлана.

— Политбезопасности не нужна, Захреддину нужна, — пояснил Виктор, снял рюкзачок с плеч и открыл его, будто хотел убедиться, что ни длань, ни подголовный камень не пропали.

В очередной раз развернув сверток, Лавров внимательно осмотрел его.

— Работа древняя, вне всякого сомнения. На подделку не похожа. Да и кто бы стал подделывать? Для чего? — раздумывал вслух Виктор.

— Ты многого не знаешь, хоть и журналист, — уколола его Светлана. — Мандеи верят в то, что если возложить десницу Иоанна Крестителя на голову Иоанна, которая хранится в дамасской мечети Омейядов, опять произойдет «самокрещение».

— Не понял, — буркнул Лавров.

— Это как бы «обнуление человечества»: все достижения человеческой цивилизации до первого года нашей эры будут забыты. Как плохие, так и хорошие.

— Да это бред! — протянул Лавров. — А может, не бред?

— Почему тогда так охотятся за дланью все эти захреддины?

Виктора вдруг осенило:

— Потому что Захреддин — мандей!

— Но ведь он молился как мусульманин, — неуверенно сказала Соломина.

— В том-то все и дело. — Виктор щелкнул пальцами, будто что-то вспомнил. — Он два раза молился, и оба в вестибюле. Второй раз молился в обуви. А где ты видела мусульманина, молящегося в обуви? Видимо, Захреддин так волновался, что забыл ее снять.

— Ух ты…

— Одного не могу понять: если мандеи похитили длань из Цетинского монастыря, как она оказалась у христианской монахини? Хотя в данный момент для нас это не важно. Бежать надо.

— Мы не сможем вылететь из Дамаска без моих документов.

— А мы не будем никуда лететь, — веско заметил Виктор. — Те, кто нас ищут, уверены, что мы полетим. А мы не полетим, а поедем… Через Турцию, Болгарию, Румынию и Молдавию.

— Витя, ты — голова! — обрадовалась Светлана.

— Как говорил классик, одна голова хорошо, а с туловищем — лучше. Но без твоих документов нам все равно не обойтись.

— Мне надо в Эль-Кутейфу! — решительно сказала Светлана.

— Тебе одной? — удивился Виктор.

— Именно, — засмеялась девушка. — Нас ищут и «Аль-Каида», и политбезопасность. В Кутейфе наверняка уже ждут двух чужестранцев, высокого мужчину и женщину. Но и миновать Кутейфу не удастся, я вызвала туда Антуанетту с моими документами.

— А если она как-то связана с политбезопасностью? Ведь Захреддин жил у них в гостинице.

— Есть такой риск. За ней могут также следить люди «Ан-Нусры», — согласилась Светлана, — но других вариантов нет. Нам надо разделиться, ты слишком заметный. Дождешься меня где-нибудь здесь в убежище. А я знаю арабский, замотаюсь в никаб, доберусь до Кутейфы и встречусь с Антуанеттой.

— Но как же ты сама? — сокрушался Лавров.

— То же я могу сказать и про тебя. Как же ты сам? Не забывай, Витя, у меня третий дан по айкидо.

Ночью пустыня резко отличается от пустыни при дневном освещении. Все живое бодрствует, то и дело между камнями мелькает что-то мелкое, но шустрое, из зарослей саксаула доносятся невнятные шорохи. Свет фонаря часто падает на свежие следы на песке — какое-нибудь животное оставило их.

Расстояния в ночной пустыне представляются как минимум в два раза большими, чем днем. Люди двигаются по огромному, полному шорохов пространству, и за пределами круга света, отбрасываемого фонарями, стоит непроницаемая черная стена. Только в малом радиусе от источника света можно различать цвета. При свете фонаря многое выглядит иначе, чем днем; ветви кустарников и трава приобретают призрачный, подводный оттенок.

Создавалось впечатление, что они бредут по дну моря, где-то глубоко-глубоко, куда с большим трудом добирается солнечный свет. Слабый луч фонаря Лаврова показывал ему участки заостренных камней и блеклую окраску песка между ними. Все представления о формах и размерах искажались. Неподвижные большие камни можно было принять за живых существ.

Достаточно далеко от дороги высились скалы, поросшие саксаулом. У покрытого кустарником подножия скалы лежали беспорядочно разбросанные камни. На откосе можно было разглядеть небольшие пещеры, в которых наверняка спрятались до утра ласточки. Вход в самую большую пещеру соответствовал по размерам маленькой комнате, и оттуда уходили вглубь низкие узкие проходы. Они были слишком тесны для Виктора, даже ползком нельзя было в них пробраться. Оставалось только освещать их фонарем в тщетной надежде что-нибудь увидеть.

— Ну, вот здесь я и обоснуюсь, — решил Виктор. — Ты там это… поаккуратней.

— Если завтра к вечеру не вернусь, беги один, — уверенно сказала девушка. — Миссию надо выполнить.

Она стояла, гордая и стройная, и даже арабское платье не могло скрыть ее великолепной фигуры. Виктор подошел к Светлане вплотную.

— Если ты не появишься, я все равно потом вернусь… чтобы расплатиться, — спокойно сказал он, глядя ей в глаза.

— Появлюсь, появлюсь, — заверила его Светлана, смеясь. — А то ты потом один пол-Дамаска разнесешь.

После долгого поцелуя они разделились, и девушка отправилась назад к автомагистрали, ориентируясь на свет фар редко проезжающих автомобилей впереди и далекие огни Эль-Кутейфы справа.

3

Нагнувшись, Лавров осветил пещеру. Пол был покрыт камешками разных размеров, а угловатые неровные стены, испещренные расщелинами и буграми, возможно, навели бы на кого-то мистический ужас, но только не на Виктора. «Индиана Джонс, наверное, курил бы в сторонке», — подумал он.

Постепенно свод пещеры начал опускаться. С каждым шагом потолок нависал все больше, и вскоре Виктору пришлось встать на четвереньки.

«Так. Стоп, Лавров. Ты у нас кто? Спелеолог? Куда ползем? — Виктор продумывал дальнейшие действия, как обычно, с долей иронии. — Остаться при входе? Попадешь на завтрак к мандеям. Ползти дальше? А если завалит? Да, можно подумать! За тысячи лет не завалило, а сейчас завалит?»

Он мог и остановиться, но страсть путешественника влекла его вперед. И, как оказалось, не зря.

Виктор продолжал ползти. Камни и камешки, обильно усеявшие пол пещеры, как выяснилось, имели острые зазубренные края. Он полз по проходу с максимальной осторожностью и вскоре добрался до другого зала, несколько больших размеров. Но что особенно радовало, он смог встать в полный рост и размять спину. Затем посветил фонариком… О, что это!

Со стен на пришельца взглянул бледный лик Иисуса Христа с выразительными миндалевидными глазами. Пещера оказалась позабытым на века убежищем первых христиан, тех времен, когда христианство еще не оформило свою иконографию, свои символы и предания. Здесь прятались христиане, когда втайне отправляли свои обряды, а посвященные общались со своими святынями в очень укромных местах.

Виктор на своем веку побывал во многих пещерах. Чего только стоила пещера Ринпоче на склонах Гималаев, где он едва не лишился жизни… Или пещера Исцеления на взгорьях Верхнего Мустанга, где чудодейственные испарения спасли ему жизнь. А пещеры под антарктическими льдами, где существовала жизнь вне цивилизации? В основе всего была жизнь… Но здесь… Лавров явственно почувствовал странную энергетику. Ничего подобного ранее он даже не мог себе представить. Жизнь на краю чего-то совершенно нового и неизведанного.

Что это? Путь туда? В мир совсем других материй, астральных тел, о котором ученые только строят предположения, тогда как верующие слепо повторяют слова о загробном существовании?

Для человека, воспитанного на диалектическом материализме, пусть даже соприкоснувшегося с монастырем, путь в бессмертие означал смерть. Потому Лавров поежился от нехорошего ощущения.

Да, когда-то он читал, что первые сирийские христиане приходили в пещеру Покаяния с маленькими масляными светильниками, отмаливали грехи и насыщались атмосферой на краю жизни. Им казалось, что они тут очень близки к переходу в иной мир.

«В пещерах зачастую одолевает такое чувство и без всяких росписей на стенах», — успокаивал себя Виктор. Но ему ли было не знать, как бывает в пещерах! Человеку с запредельной интуицией не надо рассказывать байки — он все почувствует сам.

Вдруг Виктора осенило: «Что ж это я дергаюсь? У меня есть способ найти покой и умиротворение».

Лавров достал из заплечной сумки черную плинфу и впервые за много дней положил ее себе под голову, выключив фонарь. Надо сказать, проживая в монастыре иноком Ермолаем, Виктор порядком отошел от мирских обычаев. В его душу вошло смирение, сердце укрепилось в своей доброте, а помыслы… Какие помыслы могут быть у человека, который ухаживает за лошадьми, любит их, как детей? Инок Ермолай находил умиротворение в каждом дне своей кроткой, добродетельной монашеской жизни. А по ночам свершалось таинство — он говорил с подголовным камнем Иешуа. Это помогало ему в общении с местными завистниками и даже с самим настоятелем монастыря Святого Иоанна. Инока уважали и побаивались за его искренность и правдивость речей. Удивительный, необъяснимый факт, когда человек говорит с камнем и поток информации, словно из уст Господа, откладывается в мыслях на арамейском или греческом языке. Чудо?.. Сколько необъяснимых чудес даровано человечеству? Взять хотя бы благодатный огонь, секрет возникновения и схождения которого не разгадан по сей день…

— Добрый день, Отче! — мысленно произнес на арамейском Виктор, но ответа не последовало.

Он повторил приветствие, затем еще и еще… Камень не отвечал ему. Что же случилось? Лавров поднял голову и оглянулся. Да, все эти дни мирской жизни инок Ермолай не говорил с камнем — не было возможности. Но дело даже не в этом. Почему-то журналист, проживший в монастыре достаточно долго, решил для себя, что, не причастившись и не исповедовавшись, совершать таинство общения с камнем не стоило. Ведь что такое мирская жизнь Лаврова? Каждая мысль — грех, его постоянная ирония — грех. Уже не говоря о его более чем тесных отношениях со Светланой. Как монаху, Виктору Лаврову совсем не хотелось говорить с камнем Иешуа без исповеди и святого причастия. Сегодня же наступил такой день, когда поговорить было просто необходимо. Но камень молчал.

Внезапно в полной тишине в пещере вспыхнули сразу несколько факелов, ослепив журналиста так, что заболели глаза. Секунд тридцать Лавров приходил в себя, протирая веки кулаками. Наконец он смог видеть. Действительно, по всему периметру пещеры горели масляные лампы. Их было много, поэтому тусклый свет, собранный воедино, оказался достаточно ярким. Что это?!

— Тот слеп, кто света не видел, — послышался надтреснутый голос.

На стену пещеры упала огромная человеческая тень…

4

Светало. Светлана устало ковыляла по пустынной дороге в сторону Эль-Кутейфы. Если проезжал грузовик или легковой автомобиль, она укрывалась в придорожных глыбах, не особенно прячась, но и стараясь не попадаться на глаза. Одинокой женщине в мусульманской стране не стоило находиться на автотрассе одной.

Наконец она услышала надсадный гул — приближался небольшой старый автобус, когда-то синий, но теперь давно выгоревший и пыльный. Соломина потуже затянула на голове дупатту, заправила под платок выбившиеся пряди и вышла на середину дороги, размахивая обеими руками, чтобы шофер остановил свою видавшую виды машину с квадратными фарами и помятой радиационной решеткой. Капот автобуса был в таком состоянии, будто машина регулярно налетала на всем ходу на кирпичную стену; шины лысые, как головы стервятников. Когда латаный-перелатаный драндулет, явно похищенный с какой-нибудь автомобильной свалки, остановился, Светлана открыла скрипучую дверцу и спросила по-арабски:

— До Кутейфы довезете?

Шофер был грузным сорокалетним мусульманином в белой вязаной шапочке-такыйе, которая плотно прижимала черные кудри хозяина к голове.

Зачастую мужчины молчат, потому что руководствуются двумя соображениями: во-первых, зачем говорить, если еще ничего не понятно; во-вторых, если и так все понятно, то зачем еще что-то говорить?

Двигатель пыхтел, ворчал, тарахтел с перебоями. Секунд десять Светлана слушала, как «троит» мотор, и поняла, что раз шофер не возражает, то можно подняться в салон.

Так и поступив, Светлана захлопнула за собой скрипучую дверцу с прикрученной изнутри рукояткой от деревянного окна. Автобус не сразу тронулся: шофер учтиво подождал, пока вошедшая женщина сядет на свободное место.

В салоне сидели семеро мужчин разного возраста. Один из них — в арабском платке-куфии, остальные простоволосые. Молодые мужчины в одежде с «блошиного» рынка рассмотрели вошедшую женщину. Светлане показалось, что они потеряли к ней интерес, как только поняли, что она старше двадцати пяти лет. Лишь усач в светло-коричневой куфии с двумя черными обручами и в традиционной длинной хлопчатобумажной рубахе-дишдаш продолжал сердито глазеть на нее, видимо опасаясь, что она займет свободное место рядом с ним.

Здесь же находились и шесть женщин в косынках-ушарбах, оставляющих лицо открытым. Стиль их одежды был наполовину европейским и наполовину восточным. Арабские платья и американские джинсы чередовались и дополняли друг друга. В Сирии нет строгих требований к соблюдению религиозных норм. Европейские колонизаторы и туристы из разных стран оказали влияние на местные порядки. Также стоит учитывать достаточное количество христиан, живущих по своим традициям. Поэтому местным женщинам позволительны некоторые вольности. Главное, чтобы все тело было закрыто.

Одна из пассажирок пересела к женщине постарше, видимо к матери, освободив для новоприбывшей одиночное сиденье. Светлана поблагодарила ее поклоном, с трудом пробираясь через завалы коробок, узлов, тюков и корзин, сваленных в проходе. С верхних полок свисали какие-то тряпки: автобус явно вез торговцев на городской рынок. Шофер убедился, что женщина села, и продолжил движение по неровной дороге, огибающей большую гору. Многие окна были открыты, на сквозняке пыльные выгоревшие серо-оливковые занавески на ослабевшей проволоке развевались, как флаги.

Внимание Светланы привлекла девочка, сидевшая на коленях у матери. Молодая женщина, занимавшая сиденье впереди и напротив, сверстница Светланы, нежно целовала непокрытую головку своей смуглой дочери и приговаривала, что ехать осталось совсем недолго. Егоза наградила Светлану долгим пытливым взглядом. Соломина слегка улыбнулась ей и устало прикрыла веки. Пейзаж за окном был удручающим. Голые каменистые холмы окружали дорогу, плоские участки были засорены и безжизненны. На произраставшей кое-где сорной траве паслись редкие стада грязных овец или кормились тощие одинокие коровы. Светлана устроила локоть на небольшом выступе окна и задремала, убаюкиваемая вибрацией мотора и покачиванием машины на неровностях дороги.

Когда автобус остановился, она крепко спала, откинув голову на спинку сиденья, дупатта сбилась, обнажив щеку и маленькое ухо без серьги и даже без дырочки на мочке. Девушка, не спавшая уже почти сутки, не сразу, но проснулась именно от того, что мотор стих, а автобус остановился. Открыв глаза, Светлана увидела, что все в салоне стоят и смотрят в окна. Светлана выглянула в свое окно, находившееся с левой стороны, и обнаружила все ту же унылую каменистую обочину дороги и идущего вдоль борта автоматчика с тряпкой, намотанной на голову так, что оставалась лишь щель для глаз.

Возле правого борта что-то тараторил по-арабски напряженный мужской голос. Светлана встала и между головами пассажиров рассмотрела, что творится снаружи. Шофер их автобуса что-то яростно объяснял мужчине в гражданских штанах и фиолетовой футболке. На голове у этого мужчины красовалась широкая белая повязка с зелеными арабскими буквами. Вокруг стояли несколько автоматчиков в гражданской одежде с такими же повязками на головах. Шофер ожесточенно жестикулировал, то размахивая руками, то прикладывая их к груди. Внезапно его слушатель выхватил из-за спины пистолет и выстрелил шоферу в голову.

Пассажирки завизжали. Не успел мертвый шофер упасть, как его убийца направил пистолет в сторону автобуса. Светлана, понимая, что сейчас начнется, камнем рухнула на пол. И через миг озверевшие боевики принялись поливать окна и борт автобуса очередями из автоматов.

Пули пробивали стекла, оставляя круглые дырки с изломанными лучами трещин, впивались в человеческую плоть, в сиденья, в тюки с товаром, прошивали салон автобуса насквозь. Светлана лежала на полу, заваленная тюками, трупами и упавшими с верхних полок узлами.

Автоматчики разрядили в автобус по рожку. Наконец выстрелы стихли. Светлана приподняла голову. Над ней на пассажирском сиденье агонизировал усач в коричневой куфии. Он смотрел на нее все так же сердито, но уже невидящим взглядом. Его грудь и плечо были прошиты автоматной очередью. Сверху Светлану прижимали к полу убитые и окровавленные молодая мама с пятилетней девочкой: они так и погибли, прижавшись друг к другу. На лицо Светлане попали мозги из головы женщины, уступившей ей место. Снаружи раздавались каркающие голоса бандитов.

Светлана, единственная оставшаяся в живых, медленно приподнялась и выглянула в разбитое окно. Палачи сгрудились у своего пикапа, показывали друг другу раскаленные стволы автоматов, трогали их пальцами, обменивались деловитыми репликами. На расстрелянный автобус никто из них не смотрел. Светлане показалось, что из пассажиров кто-то еще жив, но это была или агония смертельно раненных, или равнодушный ветер шевелил на трупах волосы и одежду.

Наконец бандиты погрузились в свой пикап и уехали. Соломина дождалась, когда стихнет звук мотора, затем долго прислушивалась к завыванию ветра в разбитых стеклах и хлопанью занавесок. Удостоверившись, что все спокойно, девушка не без труда выбралась из-под трупов. Ее одежда, руки, волосы, лицо были залиты чужой кровью.

Едва сдерживая тошноту, она разворошила тюки с товаром, содрала с себя окровавленную одежду, оставшись в черном трико, как у цирковых гимнастов. Найдя под сиденьем водителя запечатанную бутылку воды, Светлана кое-как умылась и вытерлась чистыми тряпками, которые уже никто и никогда не продаст… Солнце встало, и нужно было торопиться. К счастью, дорога была безлюдна.

Соломина еще раз оглянулась и почему-то обратила внимание на убитую малышку, вспомнив ее черные, как маслины, глаза и пытливый взгляд. Теперь эти глаза закрылись навсегда. Сердце Светланы сжалось, а губы задрожали в почти хищном оскале. Ей, отличной спортсменке, ничего не стоило броситься в Эль-Кутейфу бегом, разыскать грязных убийц и отомстить, жестоко отомстить. Но нельзя… Строгая дисциплина женщины-воина не позволяла ей расслабиться ни на минуту. Светлана решительно развязала узел с женской одеждой, нашла подходящую по размеру чадру черного цвета. Укрытая от чужих глаз с головы до пят, теперь она могла не бояться ничего.

В барсетке сердитого усача нашлась пачка сирийских банкнот.

Вдалеке на горизонте сверкали на солнце искорки окон Эль-Кутейфы.

Городок оказался маленьким и пыльным. Окраины были застроены домами из самодельного, высушенного на солнце кирпича из глины, смешанной с рубленой соломой. Ближе к центру высились многоэтажки из цемента. Постройки были очень скученными, дома по возможности бросали тень друг на друга. Их первые этажи отводились под загоны для скота, вторые — под хозяйственные помещения, а жилье находилось на самом верху и потому хорошо продувалось. Здания имели куполообразные или полукруглые крыши. Под крышами в противоположных стенах с учетом розы ветров были проделаны вентиляционные отверстия. Маленькие окошки-машрабии обязательно имели ставни. Внутри непременно располагался дворик с навесом вдоль стен. Здесь хозяева и стряпали, и трапезничали, и отдыхали.

Дома побогаче определялись по резным деревянным выступам, прикрывающим окна. Они не давали жарким солнечным лучам пробраться внутрь и одновременно пропускали воздух. Через такие окна можно смотреть на улицу, и лица смотрящего снаружи не видно. Очень удобно для правоверных мусульманок. Ведь согласно канонам ислама, они не должны показывать постороннему прохожему свое лицо. А как иначе увидеть то, что делается на улице?

А на улицах у рынка Эль-Кутейфы непрерывно раздавались крики лавочников, зовущих зайти и посмотреть на товар. Самые активные торговцы бросались наперерез и совали Светлане что-то в руки. Всякий предлагал что-нибудь на продажу: кто жестяной чан, кто связку кудахчущих кур, висящих вниз головой, кто заднюю ногу барана, кто десяток-другой яиц. Но опытная Светлана знала, что не получится просто посмотреть товар и отдать обратно. Не выйдет, несмотря на все заверения. Как и многие другие замужние сирийки, замотанные в паранджи, чадры и бурки с ног до головы, она двигалась медленно и неторопливо, высматривая среди по-европейски одетых женщин Антуанетту Насралла.

Светлана нашла ее у лотка с гранатами. Сестра хозяина отеля из Маалюли тщательно отбирала самые лучшие плоды и придирчиво выискивала на их боках невидимые изъяны. Но на самом деле она так же, как и Светлана, внимательно посматривала по сторонам.

— Библейский змей-искуситель предложил Еве не яблоко, а гранат, — произнесла Светлана, приблизившись к Антуанетте.

— А европейские художники стали рисовать более понятное людям яблоко, — откликнулась Насралла и добавила: — Тебе не стоило звать меня сюда, Светлана.

— Мне очень нужны мои документы, — пояснила девушка. — Иди за мной!

Они прошли в пустующий первый этаж недостроенного трехэтажного дома из самана и палок. В просторном помещении для скота Антуанетта сдвинула платок со лба. Ее лицо показалось Светлане очень родным, ведь они вместе пережили тревожное время в Маалюле. К тому же напряжение, накопившееся в путешествии из Хан-аль-Руса до Эль-Кутейфы, требовало эмоционального выхода. Светлана бросилась к Антуанетте и крепко ее обняла. Сирийка поняла, что с девушкой что-то неладно. На глаза ее навернулись слезы, она легонько похлопала чужестранку по спине. Светлана откинула с лица сетку чадры и взглянула в лицо Антуанетте. Сирийка обвела глазами окружающее пространство.

Светлана напряглась, давая взглядом понять, что сообразила: за ними кто-то следит. По всей видимости, Антуанетту вели от самого отеля, а может, и не вели, а привезли сюда в надежде поймать Лаврова и Соломину на живца.

Выхватив сумку из рук сирийки, девушка отбежала к опорной колонне и вынула планшет с документами.

— Вас всюду ищут, — пробормотала Антуанетта.

— Знаю, — спокойно ответила Светлана, проверяя документы в планшете.

— Хотят вас убить, — еще тише произнесла сирийка.

— Я знаю, — повторила Светлана, все еще перебирая документы.

— «Ан-Нусра» все переворачивает вверх дном в Маалюле, ищут химическое оружие…

— Химическое оружие — это ложь, — возразила девушка, застегивая планшет. — Им нужно кое-что другое…

Над головой Соломиной послышался тихий скрип. Девушка бросила взгляд вверх. В проеме недостроенного потолка на втором этаже стоял мужчина.

Быстрым движением девушка скинула чадру, оставшись в облегающем черном трико, натянула на голову тонкий капюшон и набросила через него на плечо длинный ремень планшета с документами.

— В общем, так, Антуанетта. Спасибо тебе. — Светлана взяла сирийку за руку и еще раз обняла ее. — Мы ни в чем не виноваты! Помни это!

Она резко выскочила из больших двустворчатых ворот хлева, увернулась от мужчины с автоматом и лягнула его в рыхлый живот. Подбежал второй боевик и схватил ее за плечо. Соломина не стала вырываться, а напротив, еще сильнее прижала правой рукой его кисть к себе и подалась ему навстречу. Мужчина скорчился от боли, попытался отпрянуть, но девушка повторила это движение и швырнула захватчика на другого боевика. Воины Аллаха повалились наземь, сбивая корзины с фруктами.

Светлана метнулась в толпу, легко проскальзывая в трико между неловкими в своих долгополых одеяниях сирийскими женщинами. По пирамиде ящиков она взбежала на уровень второго этажа и вытянулась, держась руками за один шест навеса, а ногами за другой. Внизу в ее направлении продвигались сквозь толпу пять боевиков с автоматами, с виду воины «Ан-Нусры», но кто же их теперь мог различить?

Девушка подождала, когда мужчины пройдут под ней, соскользнула с навеса и побежала в обратную сторону, но оказалось, что она поспешила покинуть свое убежище. Шестой боевик попался ей навстречу. Она схватилась руками за ближайший столб, подпрыгнула и изо всех сил ударила преследователя двумя ногами в грудь. Тот опрокинулся, не успев вскрикнуть, но хлипкий столб не выдержал такой нагрузки и тоже рухнул, накрывая окружающих брезентовым тентом, который был на нем закреплен. Возникла свалка, громкие возгласы и ругательства привлекли уже ушедших боевиков «Ан-Нусры» обратно.

Выскользнув из-под брезента, Светлана, не поднимаясь, ударила снизу под колено первого, кто подбежал к ней слишком близко. Она успела заметить пистолет в руке второго и укрылась за падающим мужчиной. Грянул выстрел, пуля впилась в грудь боевика, тот захрипел и затих навсегда. Кто-то попытался поймать беглянку, перегнувшись через перила крыльца, под которым произошла стычка, но Светлана вскинула руки, вцепилась в перила, ногами захватила его за голову и резко дернула вниз. Падающий моджахед поймал спиной следующую пулю.

Выстрелы еще сильнее взбудоражили базар. Продавцы спрятались за прилавками, покупатели с визгом бросились кто куда. На бегу Светлана отчетливо различила топот солдатских берцев у себя за спиной. Мирные же сирийцы ходили в шлепанцах на босу ногу.

Светлана, не сбавляя скорости, направилась к дверному проему одного из каменных строений рынка, затем развернулась и подняла руки вверх. Бегущий боевик налетел на нее всем телом. Вдруг девушка сделала шаг в сторону и, схватив нападавшего за руку, продолжила его движение вперед.

Солдат гулко ударился головой о косяк двери. Да так сильно, что его отбросило назад. Чалма съехала, и девушка узнала одного из тех, кто был на верблюжьих бегах «Шабихи».

Взбудораженная еще с утра, девушка выхватила из ножен солдата его же кинжал, занесла руку, но остановилась.

— Сказано — не убий. Живи, мерзавец.

Забросив кинжал неизвестно куда, она стремглав помчалась к выходу с базара.

Метров через двадцать ее все-таки сбили с ног. Светлана кубарем покатилась в сторону, перпендикулярную своему движению, и затихла.

Это был начальник безопасности «Ан-Нусры», молодой и резвый сириец Ахмад аль-Гизаи.

— Добегалась, сучка, — улыбнулся он, подойдя к потерявшей сознание девушке, и нагнулся, чтобы обрезать планшет, висящий у нее на груди. Но тут же получил мощный удар снизу в лицо обеими ногами и опрокинулся на подбежавших подручных.

— Не стрелять! — услышала сзади рык аль-Гизаи убегавшая девушка.

Она снова взмыла вверх на горизонтальные шесты, удерживающие тряпичные тенты, и легкими прыжками с одного на другой значительно опередила боевиков «Ан-Нусры», которым пришлось расталкивать лавочников и пробираться через их коробы с товаром. Снизу краснело разбитое лицо аль-Гизаи: он смотрел преимущественно вверх, на беглянку, поэтому в конце концов споткнулся о мешки с орехами и упал. Рассыпавшиеся орехи хрустели под солдатскими ботинками, и пространство вокруг них сделалось труднопреодолимым.

Светлана поднялась на уровень выше, под глинобитный купол с большим слуховым окном посередине. Сверху оттуда высунулся ополченец национальной обороны Сирии и выстрелил в девушку из пистолета, не особенно целясь. Та увернулась за опорным столбом, пробежала по несущей балке, как цирковой акробат по шесту, с силой дернула ополченца за руку и вырвала у падающего пистолет. Боец «Шабихи» рухнул вниз головой под ноги аль-Гизаи.

Тем временем Светлана выбралась на купол глинобитной крыши и выстрелила в ногу еще одному ополченцу «Шабихи». Тяжелораненый упал за спиной недоумевающего начальника безопасности «Ан-Нусры». Аль-Гизаи жестом остановил своих моджахедов.

— Стоять! Здесь бандиты «Шабихи». Искать и выявить! Быстро!

Светлана метнулась по плоским крышам прочь от базара, но оказавшиеся здесь же на крышах ополченцы национального сопротивления открыли по ней огонь. Светлана старалась двигаться навстречу солнцу, которое слепило стрелков. Попасть по мечущейся фигуре, похожей на тень, было очень непросто. Каждый выстрел обнаруживал стрелка, и в него летели автоматные очереди с земли — то боевики «Ан-Нусры» уничтожали конкурентов.

Перепрыгивая с крыши на крышу, Светлана добралась до большого дома с палаткой-сукка.

Такое сооружение строят евреи каждую осень для Праздника кущей, чтобы напоминать себе о сорокалетнем путешествии их предков по пустыне и жизни в шатрах.

Во время праздника Суккот (Праздника кущей) можно увидеть сотни палаток, которые украшают балконы и крыши домов евреев. Палатка-сукка никогда не предназначалась для того, чтобы быть постоянным жильем. Ежегодно осенью еврейские семьи проводят время в таких палатках, в них они поют, едят и спят. Но когда Светлана убегала по крышам от ополченцев «Шабихи», палатка давно уже опустела. Девушка подхватила толстую веревку, свернутую кольцами и висевшую на опорном столбе сукки, и побежала к противоположному краю крыши.

На пути ее возник невесть откуда взявшийся ополченец. Не останавливаясь, Светлана бросилась ему в объятия и с крыши одновременно. Боец «Шабихи» оторвался от нее в полете и упал вниз, а девушка удержалась за веревку, намотанную на запястье, и больно стукнулась о стену. К неподвижному телу грянувшегося оземь ополченца подбежали шесть моджахедов с направленными к небу стволами автоматов Калашникова.

Соломина посмотрела вверх. К краю крыши подскочили пятеро бойцов «Шабихи», но тут же отпрянули обратно — снизу в них стреляли боевики «Ан-Нусры». Светлана дернула за веревку, опорный столб сукки подломился, и деревянная конструкция обрушилась сзади на ополченцев. Те полетели вниз на расправу моджахедам. Девушка же успела зацепиться рукой за деревянный выступ окошка-машрабии. Пока внизу боевики «Ан-Нусры» добивали бойцов «Шабихи», беглянка ловким акробатическим броском снова перебралась на освобожденную крышу. Ее преследователи увидели только тень, которая пробежала по парапету плоской крыши и солдатиком нырнула во внутренний дворик.

В черном запыленном трико, плотно обтягивающем голову и тело, со сбитыми окровавленными пальцами, Светлана выглядела инопланетянкой среди восьми разодетых девиц, которые слушали музыку за богатым достарханом — восточные сладости, разнообразные фрукты, высокий позолоченный кальян… Девицы вскрикнули от испуга, но, заметив женскую фигуру, весело рассмеялись над нелепым видом неожиданной гостьи. Светлана замерла на мгновение, учтиво улыбнулась праздным девушкам, взяла с подноса рахат-лукум и положила себе в рот.

— Вкусно…

В этот момент ворота двора с грохотом распахнулись, а Соломина бросилась внутрь дома.

— Где она?! — прорычал ворвавшийся аль-Гизаи.

Девицы, от испуга отпрянувшие к стенам, потеряли дар речи. Сириец забежал в дом, но опоздал: беглянка уже выбиралась из окна, выходящего в маленький тесный проулок. Стоявший внизу моджахед ничего не успел сообразить, когда черная молния обрушилась на него из окна — в полете Светлана ударила его ногой в голову, приземлилась на каменную мостовую, схватила двумя руками боевика за воротник и еще раз ударила его затылком о стену. Мужчина без чувств сполз наземь. Но возня с ним задержала беглянку, и выход из тупикового проулка перекрыл подоспевший аль-Гизаи.

Сириец несколько раз попытался схватить ее, но она была в буквальном смысле неуловимой. После нескольких безуспешных попыток аль-Гизаи сделал обманный финт и с силой пнул акробатку в грудь. Девушка отлетела к наружной лестнице, ведущей в другой дом, и упала спиной на ее ступени. Не переворачиваясь, она отползла вверх по лестнице, но мужчина был проворнее. Он с остервенелым криком бросился на поверженную Светлану и… получил сильнейший удар в солнечное сплетение выставленным вперед локтем. Аль-Гизаи открыл рот, силясь вдохнуть, а Светлана резко хлопнула его по ушам ладонями, сложенными в «лодочки». Что-то лопнуло в голове начальника безопасности «Ан-Нусры», он скатился вниз головой с лестницы, пытаясь скрюченными пальцами схватить нечто невидимое в наступившей ослепительной тьме.

— Будь здоров, Али-Баба, — тяжело дыша, произнесла Светлана.

Через несколько минут из ворот, ведущих во двор с праздными девицами, выскользнула женская фигура, с головы до пят закутанная в глухую темно-коричневую бурку, которую удерживали изнутри окровавленные пальцы со сломанными ногтями.

5

Черная тень на стене была неподвижна. Виктор все всматривался и всматривался в нее. Нет, это не походило на оптический обман.

— Кто ты? — крикнул он.

Только пещерное эхо ответило множеством голосов: «Кто ты… Кто ты… Кто ты… Кто ты?..»

Но тень продолжала наблюдать за ним.

— Кто ты? Выйди на свет, если не боишься!

— Ты сам боишься, — был ответ.

— Я никого не боюсь, — засмеялся Виктор. — Я же не ребенок.

— Меня боятся все. Все, кто приходит сюда, — ответил все тот же надтреснутый старческий голос.

Виктор заметил, что раскатистое эхо почему-то пропало.

— Ну, я — не все, — продолжил он вслух. — Я цивилизованный человек и знаю физику. Большую тень может отбрасывать даже мой ботинок, смотря куда его поставить. Выходи и покажись.

Тень на стене стала увеличиваться, заливая собой все бугристое пространство, а потом вдруг исчезла. На середину подземного зала вышел старик, по виду лет восьмидесяти. Его бронзовый загар никак не подходил подземному жителю. Облаченный в серый хитон старец неопределенной национальности, со всклокоченными седыми кудрями и длинной белой бородой, имел на удивление белые и ровные зубы.

«Ишь ты! Наверное, к дантисту ходит каждый месяц», — подумал Виктор.

— О каких глупостях ты думаешь, чужестранец? — гневно молвил старик и вдруг добавил: — Исследуйте писания, ибо вы думаете чрез них иметь жизнь вечную, а они свидетельствуют обо мне. Но вы не хотите прийти ко мне, чтобы иметь жизнь.

— Не юродствуй, старец, — парировал Виктор, — это ведь не твои слова. Это говорил Иисус своим ученикам.

Яркие карие глаза старика смотрели будто бы сквозь журналиста. Только тут Лавров увидел, что лицо этого человека совершенно не старческое. Подумалось, что если бы сам Виктор отпустил такую шевелюру и бородищу, неизвестно, кто из них выглядел бы старше.

— Да-да, — засмеялся странный хозяин пещеры, словно прочитав мысли Виктора, — когда со мной это случилось, я тебе в сыновья годился.

— Не понял. Что случилось? Кто ты, старик?

Седовласый улыбнулся:

— Я тот, кто ждет прихода равви, но никак не дождется.

— Отлично, кто же твой равви? — продолжал Виктор, даже не понимая, что владеет арамейским языком не хуже родного.

— Я тот, что однажды упрекнул его за медлительность, и теперь мне трудно медлить, дожидаясь его.

— Что за бред? — Виктор вдруг подумал, что имеет дело с сумасшедшим. Сколько таких украинский журналист встречал в своих путешествиях — не сосчитать.

— Я тот, кто вечно идет, не зная ни покоя, ни смерти, ибо сказано: я пойду, но и ты пойдешь и будешь меня ждать…

Виктор слушал этого человека, говорящего загадками, и пытался вызвать из памяти все, что знал об этой стране. «О, ужас! Неужели?»

— Ты… Агасфер? — нерешительно спросил он.

До сих пор Виктор не верил в легенду о ремесленнике-иудее, оттолкнувшем Иисуса от своего дома, когда тот нес крест на Голгофу и прислонился отдохнуть. За черствость он был наказан вечной жизнью. В простонародье ремесленника Агасфера прозвали Вечным Жидом. По легенде, он ходит по миру до сих пор и не знает покоя, ожидая второго пришествия Христа.

— Ты же служишь Господу, а не веришь в незыблемое, — упрекнул Виктора старик.

— Но почему ты здесь?

— А где мне еще быть? — засмеялся тот.

Лицо его вдруг осветил блик догорающей лампы, и Виктор потерял дар речи. Перед ним стоял тот самый сириец, которого Лавров и Соломина встретили у караван-сарая Хан-аль-Рус, только этот человек казался гораздо моложе.

— А где твой козел? — с иронией спросил Виктор, но старец, которого он назвал Агасфером, ничего не ответил, будто дал собеседнику осмыслить свою глупую фразу.

— Этот мир состоит из таких, как ты, — молодых и наглых. Когда-то и я был таким, — не меняя спокойного тона, сказал Агасфер.

— Ты мандей?

— Назареи, которых вы называете мандеями, много лет подряд приходили сюда. Иисус тоже был назареем, пока не стал Сыном Божьим. Вот, смотри.

Старец кивнул на стену, и она вмиг осветилась десятками масляных ламп.

На стене был изображен человек с головой шакала. Египетский проводник умерших в загробный мир Анубис предлагал испить из чаши другому человеку с головой ибиса — Тоту. Тот, бог Луны, бог мудрости и знаний, покровитель библиотек, ученых, государственного и мирового порядка, держал в одной руке посох, а в другой египетский крест анкх — ключ жизни. Все это никак не увязывалось с христианской религией.

— Те, кто расписал эту пещеру, не считали его Сыном Божиим, — заключил старик.

— Но как же… — начал было Виктор, но старик продолжал:

— Прошли годы. Те, кто так считал, пали в борьбе с жестоким Римом. Затем сюда приходили те, кто просто решил покаяться.

Виктор наконец понял. Пещера Покаяния — не плод воображения, не миф. Она существует, расположенная в двух шагах от дороги в Эль-Кутейфу. Как это ни странно и неправдоподобно в двадцать первом веке, но она есть… А может, это просто сумасшедший старик, возомнивший себя незнамо кем?..

— Вздор! Какая Пещера Покаяния? — не выдержал Виктор. — Я видел много пещер в своей жизни. Если каждую из них считать…

— Здесь смиряются души, здесь скрепляются сердца. Или тебе мало того, что ты уже здесь увидел, чтобы это понять? — улыбнулся страшной улыбкой подземный старец.

Виктор впервые за много лет своей жизни почувствовал дрожь в коленях.

— И что ты хочешь этим сказать? — взволнованно спросил он.

— Теперь здесь живу я, — печально откликнулся Агасфер, опустив голову, — живу вечно.

— Но если мне не изменяет память, ты должен был ходить вечно…

— Я не могу. Ваш мир не дает мне жить наверху.

— Цивилизация, — понимающе кивнул Виктор.

— Да-да, — обрадовался его пониманию Агасфер, — ваши машины, и паровозы, и эти, как их… Коробки, которые передают человеческий голос на расстояние.

Виктор не верил своим ушам:

— Радио?

— Да, кажется, так оно называется, — подтвердил старик. — Два безбожника с разных материков придумали его в одно и то же время.

Такой простой рассказ об открытии Попова и Маркони развеселил украинца.

— Когда ты в последний раз был наверху? — Виктор понимал, что представления старца о цивилизации несколько устарели.

— Недавно. Как раз когда они передали первый сигнал по своей жуткой машине.

«1896 год? — подумал Виктор. — Что-то… Я, кажется, схожу с ума… А сейчас у нас какой год?»

— Пять тысяч семьсот семьдесят пятый, — ответил Агасфер, — по иудейскому календарю.

«Нет, нет. На сумасшедшего этот старик не похож, — продолжал думать Виктор. — Но как он здесь жил? Без воды, без пищи…»

— Обреченный на вечную муку не думает ни о какой пище, кроме духовной, — ответил старец вслух.

Виктору вдруг стало страшно за этого человека. Обреченный вечно жить ради чего? Ради того, чтобы дождаться? Сколько лет? Две тысячи? Нет страшнее наказания, чем быть гонимым самим собой, безразличным для окружающих, невидимым для мира, невостребованным в жизни…

— Не зови меня наверх. Меня тут же схватит полиция, а никому это не нужно.

— Никто и не поверит в человека-легенду, — согласился Виктор. — Мир сходит с ума от любой ерунды. От лазерного оружия, от новых смартфонов, от метеоритов, от новых ядерных ракет…

— От чего? — переспросил Агасфер.

— Мне жаль тебя, старик, — вздохнул Виктор. — Несмотря ни на что — жаль.

— Так помоги же мне! — вдруг воскликнул Агасфер. — Ты первый человек, который пожалел меня. Умоляю, помоги!

Старик рухнул в ноги Виктору и тихо затрясся в рыданиях.

— Я давно раскаялся. Еще до открытия континента с красными людьми.

«Это он об Америке?» — подумал Лавров.

— …еще до всех этих проклятых войн безбожников с крестами на своих железных хитонах.

«А это о крестовых походах… Ого, старик, как же тебя потрепала жизнь…»

— Я раскаялся и верую! — рыдал Агасфер. — Ты моя единственная надежда. У тебя есть то, что может спасти меня. Подголовный камень. Я поговорю с ним, я вымолю прощение. Сил моих нет… Нет сил жить! Он милосердный. Он простит. Прошу тебя…

— Встань, старик! — властно произнес Виктор. — Я помогу тебе!

Лавров чувствовал себя Галилеем, не меньше, а может быть, и Леонардо да Винчи. Он вынул из заплечной сумки заветную плинфу.

— Даже если у меня ничего не получится, — бормотал старик, — помни: ты обещал! Виктор… Виктор…

«…Виктор! Виктор!» — журналист почувствовал, как кто-то бьет его по щекам, но глаза не открывались. Вот он уже различил голос Светланы: «Витя! Очнись, милый, что с тобой?» Потом в сознание ворвался чей-то ломаный английский: «Он отравился. Я дам ему выпить верблюжьей мочи», затем: «Где моя фляга? Сейчас ему станет легче!»

Виктор открыл глаза. Он лежал у входа в пещеру. Над ним стояли испуганная Светлана и тот самый старик, хозяин козла.

— Агасфер? — удивился Виктор.

— Метушелах, если вам угодно, мистер, — ответил сириец.

Света бросилась к Лаврову на шею:

— Ну, слава богу, жив.

— В эту пещеру нельзя, — продолжал на ломаном английском старый Метушелах, — здесь гибнут люди от природного газа.

Солнце близилось к закату, будто хотело сказать: «И на этот раз тебе повезло, журналист!»