Боевики Ахмада аль-Гизаи обыскали все помещения монастыря Святой Феклы, все перевернули вверх дном и собрали во дворе монахинь, не убежавших вместе с воспитанницами по узкому проходу в горе Каламун. Наконец они ворвались в главный храм монастыря, посвященный Иоанну Крестителю. Игуменья Пелагея молилась на коленях перед алтарем, не обращая внимания на шум за спиной.
Боевики расступились, давая проход своему командиру. Ахмад аль-Гизаи обошел согнутое в три погибели тело пожилой женщины с распростертыми руками, пнул большой подсвечник с горящими свечами, воткнутыми в песок. Ножка подсвечника подломилась, чаша с песком и свечами гулко упала на пол, рассыпая содержимое. Ахмад аль-Гизаи взошел по двум ступеням на возвышение алтаря, встал перед женщиной так, будто она склонилась перед ним, а не перед Богом, нагнулся над игуменьей и крикнул:
— Ваши молитвы и свечи теперь вряд ли вам помогут!
Игуменья Пелагея встала на ноги. Справа ее обошел Абу Ислям аль-Казаки, успокаивающе похлопал монахиню по плечу и сказал Ахмаду:
— Думаю, она надеется не только на них…
С этими словами он развернул матушку Пелагею лицом к главарю «Ан-Нусры». Игуменья без страха взглянула в глаза Абу Мухаммеду аль-Джуляни. Правая щека сирийца кровоточила, рассеченная мелкими осколками камней или стекла. Тридцатидвухлетний мужчина с иронией взглянул на игуменью:
— Насчет красоты христианских монахинь нам соврали.
Боевики мерзко расхохотались. Монахиня опустила взгляд.
— Спаси их, Господи. Не ведают, что творят, — пробормотала она.
— Мы знаем, вы храните оружие для наших врагов, — произнес за ее спиной аль-Казаки.
Пелагея повернулась на звук его голоса и увидела, что лицо казаха тоже рассечено осколками, мочка левого уха надорвана и кровоточит.
— Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас, — перекрестилась она.
— Ты ручонками своими не маши! Где склады? — сердито выкрикнул аль-Казаки.
— У нас нет никаких складов, все ценное, что было в монастыре, вы отняли еще в сентябре!
— У нас другие сведения! — возразил ей аль-Гизаи, по-прежнему возвышавшийся на алтаре.
Пелагея подняла голову.
— Сойди с алтаря, антихрист! — спокойно сказала она.
Абу Мухаммед сделал жест Ахмаду аль-Гизаи, и тот нехотя повиновался.
— Вот видите, — сказал Пелагее Абу Мухаммед, — мы уважаем ваши законы. Уважайте и вы наши.
— Я уважаю любую религию, — ответила Пелагея и добавила: — Если это только религия.
— Вы можете избежать жертв, если скажете, где искать оружие, — заявил главарь.
— Никакие жертвы не помогут вам найти то, чего у нас нет! — воскликнула настоятельница монастыря. — Если вы не знаете, у нас не то что хранить, даже входить в храм с оружием не принято.
Пелагея посмотрела на автомат в руках Ахмада аль-Гизаи.
— Ваша мудрость, игуменья, оставляет нам шанс на политическое решение, — раздался голос аль-Джуляни у нее за спиной.
Матушка Пелагея обернулась к нему, пронзив взглядом:
— Что вам нужно? Вы ведь не за этим сюда пришли.
— Отдайте нам руку пророка Яхья! — неожиданно предложил молодой главарь «Ан-Нусры».
— Лучше умереть, — спокойно и твердо заявила монахиня.
Ее лицо будто окаменело. Аль-Казаки знал это выражение лица у христианских монахинь и с недоумением посмотрел на командира. Аль-Джуляни делано рассмеялся: он давно уже отвык от женских отказов в чем бы то ни было.
— Да будет так! — сказал он стоявшему рядом с ним чеченцу Абу Хамзе, и тот выхватил кавказский кинжал — длинную полуметровую каму.
— Нет! — крикнул в дверях церкви подоспевший иорданец Абу Мус‘аб аз-Заркави. Он руководил созданной им организацией «Армия Единобожия и Джихада», и все чеченцы в «Аль-Каиде» подчинялись ему. — Сначала для интернета запишем видео с игуменьей о том, как благородно и гуманно ведут себя наши воины Аллаха, а потом возьмем монашек в заложницы, они нам еще пригодятся!
— Хорошая мысль, уважаемый Абу Мус‘аб аз-Заркави, — согласился аль-Джуляни. — Мы ведь не звери христианские. Не едим тело и не пьем кровь пророка своего.
С образованием у Абу Мухаммеда было все в порядке, и он легко извратил слова из Священного Писания.
— Вы можете говорить что угодно. Господь прощает глупцов, но не адово семя, — тихо, но очень твердо заявила настоятельница. — Ты будешь молить о пощаде, но он не услышит.
На скулах аль-Джуляни заходили желваки, он передернул затвор, отправив патрон в патронник, и приставил дуло автомата к голове матушки Пелагеи.
— Не ври, что не боишься смерти.
— Не боюсь, — ответила игуменья.
— Тогда умри…
— Аль-Джуляни! — Резкий окрик заставил бандита опустить автомат и обернуться.
Вслед за аз-Заркави в разоренный храм Иоанна Крестителя вошел рыхлый, давно не бритый рыжий мужчина, явно не уроженец Ближнего Востока. Сколько ему было? Пятьдесят? Шестьдесят? Кто знает. Пристрастие к алкоголю сделало его человеком неопределенного возраста.
Его натовская форма с множеством карманов не имела никаких знаков отличия. Поверх куртки на поясе красовался широкий ремень из отличной кожи с открытой кобурой на правом боку, из которой торчала рифленая рукоять канадского пистолета «Пара Орднанс Р14-45».
— Уведите ее, — буркнул аль-Джуляни двум бойцам своей группировки.
— Ты зачем разорил Маалюлю, аль-Джуляни? — спросил рыжий главаря банды после того, как Пелагею вывели из храма.
— У нас были сведения, что Башар Асад прячет здесь химическое оружие, — пояснил главарь «Ан-Нусры».
— Что?! — возмутился европеец. — Сведения? Мало одних сведений! У Колина Пауэлла тоже были сведения и даже пробирка, которой он тряс в ООН перед вторжением в Ирак. Что еще у тебя было, чтобы занять святой город бойцами, жалованье которым плачу я?
Молодой сириец потупил взгляд.
— Ты дурак, аль-Джуляни! Наши… — мужчина долго подбирал слово, — кураторы не одобрят такую выходку, но об этом, я полагаю, ты и не вспомнил.
Аль-Джуляни потупившись теребил четки, потом перевел взгляд на аль-Казаки.
— Нечего на казаха смотреть, сириец! — прорычал рыжий.
— Это было мое решение, — наконец признался аль-Джуляни. — И за все отвечать только мне!
Он по-прежнему перебирал старинные, искусной работы четки, подарок своего визави. Тот в сильном раздражении резким ударом выбил четки у него из рук и произнес подрагивающим от ярости голосом:
— Ты желаешь управлять Сирией, но поверь моим словам, ты еще не готов! Чтобы добиться благосклонности хозяина, не надо врываться в его дом с оружием. Обещая хозяину освободить дом, не надо этот дом разрушать. Игуменья отдала бы тебе руку пророка Яхья только за обещание не нападать на Маалюлю. И даже взяв Маалюлю, ты мог бы выманить у нее то, что мне надо, просто поклявшись не разорять монастырь.
Аль-Джуляни поднял глаза. Он действительно почувствовал себя дураком. Вот, оказывается, как все просто. Можно было не начинать этот бой, сохранив и боеприпасы, и смертников, которые еще пригодились бы.
— А теперь эти двенадцать монашек возомнили себя двенадцатью апостолами и жаждут мученической смерти! — почти кричал рыжий начальник. — И ты не то что не получишь руку пророка Яхья, но даже крупицы информации о том, где они ее спрятали!
Сириец аль-Джуляни с укоризной посмотрел на аль-Казаки и Абу Хамзу. Те разглядывали стены разрушенного храма, боясь встретиться глазами со своим командиром.
— Я уповаю не на пытки, а на «сыворотку правды», сэр… — нашелся Абу Мухаммед. — И еще: так как я глубоко ценю ваше доверие, то лично буду руководить поисками химического оружия. Я не предстану перед вами, пока не найду свидетельств нарушения Асадом своих обещаний мировому сообществу!
— Тогда ступай и найди его, брат! И да поможет тебе Аллах.
— Аллах акбар! — хором ответили аль-Джуляни, аль-Казаки и Абу Хамза и твердой поступью покинули христианский храм.
— И при чем тут химическое оружие? — тихо сказал себе европеец на не понятном никому языке. — Вот идиоты…
Второго декабря информационная служба радио Ватикана опубликовала заявление папского легата в Сирии монсеньора Марио Зинари. Священнослужитель сообщил о похищении двенадцати православных монахинь сирийского и ливанского гражданства. Цель похищения осталась неизвестной — боевики не выдвигали никаких требований.
— Эти люди готовы молиться на тебя за то, что ты спас монахиню! — восторженно произнесла Светлана, глядя в окно.
У отеля «Маалюля» уже собралась толпа, бурно обсуждавшая утреннее происшествие у гостиницы.
— Не сотвори себе кумира окромя Господа Нашего, сестра! — заунывным церковным голосом произнес Виктор.
— Так! Инок Ермолай! Ты, кажется, совсем распоясался! — обернувшись, нарочито строго прикрикнула на него по уши влюбленная Светлана. — Что за это сделать с тобой, инок Ермолай?
Она стала тихо подкрадываться к Виктору. Он же невозмутимо перебирал свои вещи.
— Покрый нас от всякого зла честным твоим омофором, — процитировал «Царице моя преблагая» Лавров, затем вдруг сказал абсолютно серьезно: — Выбираться нам отсюда надо. Убьют нас…
Эти слова подействовали на девушку как ушат холодной воды. Она замерла на месте.
— А как же длань Иоанна Крестителя? Ты забыл о нашей миссии.
Виктор обернулся к Светлане и посмотрел ей прямо в глаза:
— Ты ее хоть раз видела, ту длань? Как она выглядит?
— Ну-у-у… — растерянно протянула Светлана.
— Вот и я о том же. Нас послали за каким-то хреном! В никуда и ни к кому. Понимаешь? И я, дурак, повелся. Как студент-первокурсник.
— Но отец Лука сказал, вернее, написал, что это сделали мандеи…
— Мало ли, что написал отец Лука. У него есть доказательства? — рассердился Виктор. — Я с таким же успехом могу сказать, что это сделали нанайцы. Поехали на Дальний Восток? Может быть, эта длань у нанайцев?
— Что за истерика, брат Ермолай? — взъярилась Светлана, сверкнув глазами. — Мы прибыли сюда с великой миссией! Вернуть длань христианскому миру.
— Хорошо! — успокоился Виктор. — Что ты предлагаешь? У тебя есть план?
— Я предлагаю? А ты здесь для чего нужен? Ты же расследователь!
— Хорошенькое дело! — передразнил Виктор. — Принеси нам длань, брат Ермолай, только мы не знаем, где она, и не знаем, как она выглядит. Понятия не имеем, кто ее видел в последний раз и существовала ли она на самом деле…
— Она была и есть! И отцу Луке я верю. Не кощунствуй! И… у меня уже есть план.
— Какой, если не секрет? — поинтересовался Лавров.
— Пойти к лидеру «Ан-Нусры», поздравить его с победой и преподнести какой-нибудь дар. Как это принято на Ближнем Востоке.
— С чего это вдруг?
— С того, что мы сразу же попадем под его покровительство, и нам будет легче достичь своей цели.
— Отличный план! Глупее не придумаешь!
— Это почему? — обиделась Светлана и покраснела до ушей.
— Деточка, это тебе не звездная европейская тусовка! Мы для них иноверцы, а значит — неверные, а значит — враги. Им наплевать на твои дары. Лучшим подарком для их лидера будет, если ты сама себе отрежешь голову и принесешь ее на подносе.
— Ты очень плохого мнения о мусульманах.
— Я очень плохого мнения не о мусульманах, а о бандитах, которые прикрываются исламом, — не сдавался журналист. — Под их влияние попадают простые честные люди и становятся в лучшем случае бандитами, а в худшем — шахидами-смертниками.
— Делай как знаешь! — не стала спорить Светлана.
— Сделаю, как знаю, — ответил Виктор.
На том и закончили.
Лавров уже третий час пытался выбраться из Маалюли. Один… Без Светланы. Она осталась в отеле с твердым намерением действовать в одиночку.
«Эмансипированная дура! — злился журналист. — Связался на свою голову. Теперь отвечай за нее. Подожди, Лавров. А почему ты должен отвечать за нее? Она не ребенок». Опять включилась старая привычка Виктора мысленно беседовать с самим собой. Один Лавров был прагматик, преследующий цель, второй Лавров — циник и критик самого себя. В результате таких бесед Виктор часто приходил к единственно верному решению.
— Нет, подожди, дружище. Ты же с ней спал, — отвечал Виктору второй Лавров. — Это уже к чему-то да обязывает.
— К чему?
— Ну, тебе лучше знать.
— А ты типа не спал? — съязвил первый Виктор.
— Вот я-то как раз и спал, — ответил циник, — а ты занимался любовью. И поэтому сейчас коришь себя за то, что с ней не остался.
— Нет, она сама, дура, осталась!
— Хе-хе, — иронизировал критик Лавров, — опять ищешь себе оправдание?
— Да заткнись уже! — отвечал первый Виктор второму.
Размышляя таким образом, он прятался между строений, внимательно наблюдал за постами «Ан-Нусры» на окраине города. Машины, выезжающие из Маалюли, досматривались полностью. Караваны — только по счету верблюдов, и то не каждый раз. Покидать город в открытую, пешком было равносильно смерти. Если даже удалось бы просочиться сквозь блокпост, идти по пустынной местности одному, на своих двоих, да еще в воюющей стране — не вариант. До Дамаска было пятьдесят пять километров. В декабре ночью не холодно — не замерзнешь, но можно или встретить какой-нибудь отряд моджахедов, или нарваться на мину. Из всех возможных вариантов Виктор выбрал наиболее экзотический. Он долго наблюдал за несколькими мужчинами, которые заканчивали грузить караван у какого-то склада на окраине города.
— Муталиб, может быть, не стоит идти в ночь? — спрашивал один караванщик другого.
— Может, и не стоит, но нужно, — отвечал Муталиб. — Время — деньги. Эти специи стоят дорого. Собирай людей, пойдем расплачиваться.
Как только все сирийцы вошли во двор, Виктор выбрался из-под своего укрытия — мостика через небольшой арык, подбежал к ближайшему верблюду и открыл большую корзину на его спине. В ней были мешки с какими-то злаками и специями.
«Ну, да простят меня свободные торгаши Дамаска», — подумал журналист и принялся поспешно выбрасывать груз из корзины в арык. Груженый верблюд спокойно везет по пустыне на спине половину своего веса — не меньше трехсот килограммов груза. Виктор весил чуть больше сотни.
— Не серчай, старина, — вполголоса обратился к дромадеру Лавров, забираясь в корзину через спину жующего гиганта. — Я вешу меньше, чем было в этой корзине.
Он залез как раз вовремя и успел прикрыть себя плетеной крышкой.
— А тут у тебя что? — услышал Виктор фразу, почему-то на ломаном английском, и кто-то постучал пальцем по плетеной крышке, которую он держал над головой.
Сердце ушло в пятки.
— Имбирь, мускатный орех, чечевица, — был ответ, и почему-то тоже на ломаном английском.
Не прошло и пяти минут, как караван начал движение.
«Ну, теперь главное — не уснуть, — с облегчением вздохнул Виктор. — А то еще, чего доброго, храпом выдам себя…»
Виктор трясся в корзине уже целый час. Караван, даже не остановившись у блокпоста, проследовал своим путем, и это радовало. Вот только если бы так не затекали ноги и руки… Но тут вдруг верблюд остановился.
«Привал. Почему так рано?» — закрались нехорошие мысли. Вдруг его корзина оборвалась и он шмякнулся в ней прямо под ноги верблюду, причем плетеная крышка, которой Лавров прикрывал голову, вырвалась из руки и укатилась в сторону. Вокруг раздался хохот. Выбравшись из корзины и разминая затекшие суставы, Виктор увидел, что оказался в плотном кольце вооруженных до зубов моджахедов у центральных ворот монастыря Маар Такла (святой равноапостольной Феклы).
Из толпы к нему вышел молодой заносчивый араб, который был ему чуть выше плеча.
— Не укачало, рус? — спросил он на английском.
— Не ожидал, — не теряя самообладания, ответил Лавров.
— Моя служба безопасности вела тебя с того момента, как ты обманул нашего снайпера, — засмеялся араб. — Да, надо сказать, ты крут, хоть и старик.
«Был бы ты один, я бы показал тебе, какой я старик», — подумал Виктор.
— Я думаю, ты важная птица, — продолжал боевик. — Поэтому мы тебя сразу не убьем. Покажем нашему командованию. Обыщите его!
В трапезной монастыря Маар Такла боевики «Аль-Каиды» праздновали победу. Столы ломились от еды, доставленной из всех заведений Маалюли, — жареное мясо, засахаренные и свежие фрукты. Там, где всего пару дней назад тихо и скромно трапезничали христианские монахини, теперь пировали совершенно другие люди. Они иначе говорили, иначе жили, иначе любили и ненавидели, иначе умирали. Даже ели другую пищу. Кроме привычного кебаба и шашлыка, они ели сырое мясо — кеббанию, еду не для слабонервных, из овощей, специй и сырого фарша из парного бараньего мяса.
Сириец аль-Джуляни посмотрел на своего рыжего начальника, осушающего кубок, и шепнул иорданцу аз-Заркави:
— Ты успокоил гнев нашего куратора, уважаемый брат!
— Уметь держать свое слово при любых обстоятельствах — это навык, мешающий тебе жить, аль-Джуляни, и помогающий другим тобой манипулировать. И ты не должен забывать о своей главнейшей задаче.
— И что за задача? — улыбнулся сириец.
— Следить, чтобы его кубок был полон красного церковного вина для причастия.
Аль-Джуляни хмыкнул, иронизируя над пристрастием их рыжего куратора к алкоголю.
Рыжий в то время выслушивал доклад начальника службы безопасности аль-Гизаи.
— Уважаемый брат! Силами наших спецслужб мы обезвредили и обезоружили иностранного агента, замышлявшего худое. Возможно, он будет интересен твоей персоне.
Рыжий бросил затуманенный взор на аль-Гизаи.
— А ну покажи, кому мы сегодня отрубим голову в режиме прямой трансляции!
Громкий хохот окатил помещение трапезной. Так оглушительно смеялись моджахеды над веселой шуткой их белолицего брата и начальника.
Через минуту на пороге трапезной в сопровождении четырех моджахедов появился Виктор Лавров. Он посмотрел на рыжего и замер на месте:
— Густа-а-в?
Да, это был Густав Стурен, ученый-археолог, географ, палеограф и полиглот. Канадский миллионер и потомок выходцев из украинского шведского поселения. Эх, сколько приключений выпало на долю Виктора и Густава в Республике Сомали, на волоске от смерти, на острие у жизни! С каким отчаянием они боролись за себя! Как смогли подружиться, будучи почти врагами! Говорят, что крепче такой дружбы не бывает. Но время прошло, и вот уже Густав здесь, среди боевиков «Ан-Нусры».
— Викто-ор! О май гад! Витя-а-а! — подпрыгнул Густав и кинулся обнимать Лаврова.
Вся мусульманская верхушка группировки была в шоке. Их куратор обнимал этого шайтана-европейца! Минуты три Виктор и Густав общались обрывками фраз и междометиями, причем на непонятном окружающим русском языке.
— Похужел, но возмужал! — сказал Густав вместо «Похудел, но возмужал», когда схлынул первый поток эмоций.
— Я скучал по тебе! — улыбнулся Лавров. — Где бы мы еще встретились?
— Я молился за тебя и за твоих украинцев, Виктор! — серьезно ответил Стурен. — Семья, братские узы — вот то оружие, что хранит наши народы.
— Да уж, — многозначительно произнес Виктор и оглядел бандитов.
— Я молюсь, чтобы это оружие осталось прочным, — продолжил канадец.
— Ты помнишь, в пещере на окраине селения Зейла голос Иисуса из черного камня велел, чтобы обсидиан был со мной? Он и сейчас со мной… был со мной. — Виктор осекся. — Отобрали.
— Братья! Это мой друг и брат — украинский ученый Лавров! — обратился к моджахедам Стурен. — Надеюсь, и для вас он станет другом и братом! Верните Виктору его вещи!
— Но, уважаемый, — начал Ахмад аль-Гизаи, — он чуть не убил нашего снайпера! А потом пытался сбежать из Маалюли.
— Ахмад! Это мой друг и брат! Тебе этого мало? — побагровел от злости и без того краснолицый Стурен.
Канадец подал знак, и перед украинцем поставили пару тарелок с арабскими закусками — хумусом, массой из перетертого зеленого гороха с кунжутным маслом и всевозможными пряностями, и мутабалем — тоже массой, но из печеных баклажанов с чем-то, напоминающим кефир. И то и другое ели со свежим лавашем. Тут же поднесли кубок с вином, от которого Виктор, понятное дело, не отказался.
«Вот тебе пожалуйста: с корабля на бал. Или, как говорила моя соседка тетя Сара, с парохода на концерт», — подумал Виктор, который никак не мог поверить, что фортуна в очередной раз улыбнулась ему.
— Вздрогнули? — поднял кубок Густав.
— Еще как! — согласился Виктор.
И старые друзья, чокнувшись, выпили.
— Поешь чего-нибудь, Викто́р! Когда любишь человека, хочется, чтобы он ел. Если само сознание Иешуа решило, что ты хороший человек, значит, ты хороший человек. Смелый и отважный, чтобы спасти много жизней. Но великий человек умеет допустить, чтобы полезное зло свершилось.
«Что-то он очень говорлив стал не по делу», — насторожился Лавров.
— Вопреки всему, Виктор, — продолжал Стурен, — украинец, встреченный мной в эфиопском поселении Борама, способен не просто быть хорошим. Он способен стать великим. Как Бог и как Аллах.
Лавров кивнул головой, улыбнувшись. Но в голове гудели мысли: «Что-то я про Аллаха не совсем понял…»
Виктор настолько ушел в свои мысли, что не заметил, как последние слова произнес вслух.
— Да, да, Витя. Я уже принял ислам. И теперь я муслим.
— Так ты больше не ученый?
— Ученый, ученый, Витя. Еще какой ученый! Ты знаешь, сколько для меня как для научного деятеля открыл ислам? — весело заявил Густав.
Принесли заплечную сумку Виктора, отобранную при задержании. Он открыл ее и вынул оттуда подголовный камень Иешуа. Стурен посмотрел на плинфу.
— Он… Как же я мечтал о нем когда-то… Но теперь все! То уже пройденный этап. Немногие братья из «Аш-Шабаб»[15] считали мудрым шагом с моей стороны то, что я отпустил на свободу украинских моряков, за которыми приехал в Сомали Виктор Лавров! — обратился по-арабски к присутствующим боевикам Густав Стурен. — Я увидел мужчину, хоть и не мусульманина, но с благородным сердцем, великого воина по духу!
— Алла-а-а! — закричали боевики, вздымая к потолку автоматы Калашникова.
— Спасибо, Густав, спасибо! — поблагодарил Лавров, достал вторую вещицу, замотанную в тряпье, и развернул странный тубус. — Вот видишь, повсюду меня преследуют какие-то реликвии.
Густав увидел странный артефакт и подавился бараниной, потеряв дар речи. Да, это была рука пророка Яхья, или длань Иоанна Крестителя. Но Виктор этого не знал, пусть и охотился именно за ней.
— Откуда это у тебя? — спросил Лаврова Густав, облизав сухие губы.
— Утром забрал у тяжело раненной монахини, — честно ответил журналист. — Она сейчас в местном госпитале. Попросила сохранить. Чуть-чуть придет в себя, и отдам обратно.
Густав тоже охотился за этой реликвией, но, в отличие от Виктора, знал, как она выглядит. Примкнув к бандитам и возглавив их, канадец уже видел не одну человеческую смерть и относился к этому равнодушно. Он, конечно, мог приказать моджахедам расстрелять украинца и забрать артефакт себе. Но все же он считал Виктора другом, и у него даже не возникало мыслей о такой расправе над человеком, который был ему действительно дорог.
— Как интересно, — едва шевеля языком, пробормотал куратор «Ан-Нусры».
— Я вижу, в тебе все же не умер ученый, — улыбнулся Виктор, приняв реакцию пьяного Стурена за чисто научный интерес.
— Ты знаешь, что это? — спросил Густав друга, глядя на артефакт.
— Пока нет…
— Давай выпьем, — кивнул Стурен.
Друзья опять чокнулись и выпили до дна.
— Уважаемый брат! К тебе опять гости! — объявил аль-Гизаи. — Женщина из Европы.
— Оу! — воскликнул Густав и широко улыбнулся. — Введите! Буду рад!
Как и ожидал Виктор, в трапезную вошла Светлана Соломина с большим круглым коробом.
— Уважаемый мистер Стурен! — обратилась она к Густаву, косясь на Виктора. Его появление возле лидера джахадистов стало для нее очень неожиданным и сбивало с толку. — Поздравляю вас со взятием Маалюли!
Девушка говорила на арабском языке, поэтому ее поняли все моджахеды в зале. Торжествуя и улюлюкая, они стали стрелять в потолок из автоматов. Густав, который расцвел, как майский ландыш, поднял руку, и стрельба затихла.
— Позвольте мне в знак восхищения и благодарности преподнести вам этот скромный подарок — чалму визиря Дамаска!
Девушка сняла крышку с короба, и на свету сверкнул крупный рубин на великолепной атласной ткани, из которой была изготовлена чалма. Восторженные моджахеды принялись кричать и стрелять еще громче.
Сияющий от восторга Стурен вытащил чалму, показал присутствующим и водрузил себе на голову.
— Это подарок истинной ученицы доктора Хасана ат-Тураби! — представил Светлану Виктор.
— Оу-у-у! — удивленно воскликнул Стурен.
Моджахеды, которым было известно имя Хасана ат-Тураби, оживленно загомонили.
— Хасан ат-Тураби говорит, что мы живем совсем не так, как хотим, а оттого злимся на внутренне свободных людей, живущих так, как им хочется, — сказал канадец. — Но мы все равно его уважаем! Не правда ли, братья?
— У-у-у! Алла акбар! — наперебой кричали моджахеды.
Канадец рассмеялся, но в тот же момент лицо его перекосилось от боли, он схватился за голову и упал на пол.
— Прочь! Все прочь! Разойдитесь! — закричал начальник службы безопасности аль-Гизаи и бросился к Стурену.
Лавров рухнул перед другом на колени:
— Густав! Что с тобой?
Аль-Гизаи сорвал с канадца головной убор и воскликнул:
— Чалма отравлена!
— За что?! — просипел Стурен, теряя сознание.
— Помогите же ему! — закричал Лавров по-русски, не осознавая, что его почти никто не понимает.
— Схватите бабу! — приказал аль-Гизаи моджахедам.
Но это было не так-то просто сделать. Ловким движением Соломина уклонилась от хватающих ее мужских рук и столкнула друг с другом своих караульных.
— Быстрей за мной! — крикнула она Виктору.
Тот нанес сокрушительный удар в грудь боевику, пытавшемуся остановить девушку, и бросился к выходу из трапезной. Стрелять в них никто не решился из-за начавшейся свалки. Молниеносные удары, которые раздавала Соломина — в глаз, в кадык, в пах, — не оставляли никому никаких шансов. Лавров, как медведь стряхивает с себя лаек, разбрасывал моджахедов, пытавшихся помешать ему вырваться из помещения.
На площадке перед трапезной он вышиб из-за руля задремавшего шофера ближайшего «джихадмобиля», а девушка ловко запрыгнула в кузов с зенитной установкой на базе крупнокалиберного пулемета Владимирова. Длинная очередь спаренных пулеметов прошила другие припаркованные тут же «тачанки» «Аль-Каиды». Боевики падали в страхе наземь, а некоторые заскочили обратно в укрытие. Лавров гнал бежевый «Хайлюкс» прочь из Маалюли, рюкзак у него за плечами прижимал его к рулевому колесу, но Виктор никак не решался его стянуть, потому что дорога петляла среди гор и не позволяла держать руль одной рукой.
Командир «Ан-Нусры», сириец аль-Джуляни, забежал в трапезную и склонился над Густавом Стуреном. Вне всякого сомнения, тот был мертв. Главарь включил полевую рацию:
— Найти! Догнать убийцу! У них мой джип!
Но в темноте новолуния, когда на небе лишь узенький серп месяца, это было непросто сделать. К тому же погибнуть от пули, выпущенной женщиной из зенитки, не особенно и хотелось. Это далеко не почетная смерть.
Виктор долго гнал «джихадмобиль» по узкой дороге между скал, наконец свернул под гору и остановился у широкого, но мелкого ручья, чтобы перевести дух и прислушаться к тишине восточной ночи.
— Ты где взяла этот тюрбан? — спросил он у Светланы, с силой захлопнув водительскую дверцу.
— Мне продал дядечка-антиквар из Дамаска, он жил в нашей гостинице, его звали Захреддин, разве ты его не замечал? — ответила девушка, спрыгивая с кузова.
«Так вот, оказывается, кто был пятым там, когда у меня хотели отобрать камень Иешуа. Никогда бы не подумал, что это звенья одной цепи…» — складывал в голове Виктор.
— Ну что ты такой грустный? Мы же опять вместе! — радостно воскликнула Светлана и прижалась щекой к его плечу.
— Ты ничего не забыла? Ты убила моего друга! — прорычал Виктор.
— Да я ничего не знала! — тихо ответила Света. — Если бы я знала, что произойдет, разве бы я решилась? К тому же… он все-таки был бандит.
— Не надо было мне брать тебя с собой! — более спокойно сказал Лавров. — Теперь нас будет разыскивать вся «Аль-Каида» по всему Ближнему Востоку!
— Для арабов все белые на одно лицо, — утешила его Светлана. — Единственное, что тебя выдает, — это высокий рост. Значит, переоденем тебя в местного немого дедушку, и будешь сидеть! А я буду твоя очень беременная внучка, беременных никто не боится…
Виктору было далеко не до шуток и не до иронии. Он только что потерял человека, которого продолжал считать другом.
Но все миновало. Виктор и Светлана уже отъехали от Маалюли на порядочное расстояние и, убедившись, что за ними нет погони, остановились в горах.
Шумеры, хетты, греки, римляне вырубали леса Сирии. Процесс вымывания питательных веществ из почвы длился тысячи лет. Местным людям и животным пришлось долго приспосабливаться, чтобы выжить в таких суровых местах. Обитатели Сирийской пустыни без устали рыщут в поисках пищи и воды. Серовато-рыжие шакалы, пустынные кочевники, покрывают огромные пространства, отыскивая издохших животных или трупы людей, убитых другими людьми.
Дрофы и жаворонки умело находят свежие лужи дождевой воды. В пещерах сирийских гор прячутся от зноя ласточки. По утренней прохладе они вылетают из пещер на поиски насекомых. Ласточки пьют на лету, и это помогает им избегать змей. А в пещере их не достанет ни одна хищная птица. Обитатели пустыни ищут еду безостановочно. Вот ядовитая гадюка охотится на ящерицу — спинка с гладкой, похожей на рыбью чешуей. Но саму гадюку уже заметила хищная птица — пустельга. Когда еды мало, кто смел, тот и съел.
Животные и растения, земля и небо — для сирийцев это основа картины мира. Знания, накопленные людьми, передаются от одного народа другому через письменность, здесь она появилась впервые на планете. В долине Тигра и Евфрата древние астрономы записали на глиняных табличках свои наблюдения за Солнцем и звездами. Теми самыми звездами, что мерцали над Лавровым и Соломиной, которые зябли в кабине пикапа, вслушиваясь в тишину сирийской ночи.
Самым ярким над их головами был Сириус, который уже совсем скоро, 24 декабря, образует линию с тремя ярчайшими звездами в поясе Ориона. Эти три звезды, как и в древности, называются «Тремя царями». Эти «Три царя» и Сириус, встав в одну линию, указывают место, где восходит солнце в день зимнего солнцестояния. Вот почему «Три царя» следуют за «звездой на востоке», чтобы найти место рождения Солнца.
Дева Мария — это созвездие Девы. Древний символ созвездия Девы — измененная буква «М». Мария — дева, ставшая матерью, не одинока. Мать финикийского воскресающего бога весны Адониса звали Мирра, а мать Будды — Майя; их имена тоже начинаются на «М». Дева также имеет отношение к созвездию «Дом хлеба». Это созвездие изображают в виде девы с колосьями в руке. Символ «Дома хлеба» — колос — означает август и сентябрь, время жатвы. В свою очередь, Вифлеем переводится как «дом хлеба». То есть это место на небе, а не на земле.
Древние астрономы наблюдали еще один интересный феномен: начиная со времени летнего солнцестояния и до зимнего дни становятся короче, в Северном полушарии солнце движется как бы на юг, становится меньше и дает меньше света. Для первых земледельцев сокращение дня, увядание растений и приближение зимы символизировали смерть — смерть Солнца. Она наступает 22 декабря, когда Солнце оказывается в низшей точке на небосклоне. В это время оно прекращает свое зримое движение на юг на три дня и останавливается в районе Южного Креста. А 25 декабря Солнце поднимается на один градус севернее, предзнаменуя удлинение дня, тепло и весну. Метафорически Солнце умирает на Кресте на три дня, а затем воскресает и начинает жить заново.
Вот поэтому Иисус и другие солнечные божества Ближнего Востока оказывались распятыми, умирали на три дня, а затем воскресали. А переходный период, когда Солнце в Северном полушарии меняет направление, обозначало для них скорый приход весны и Спасение. Однако воскресение Солнца не праздновали до наступления весеннего равноденствия, то есть Пасхи. Так происходило потому, что в день весеннего равноденствия Солнце берет верх над Тьмой: день становится длиннее ночи, что совпадает с приходом весны и возрождением природы.
Ищущим и сомневающимся нет нужды в простых объяснениях. Они чувствуют в этой ясности подвох. Таким людям недопонятое важнее, чем понятное. С этими мыслями Виктор и уснул.