«Пещера — это совершенно новый мир для многих людей. Всякий раз, оказываясь в новой пещере, оказываешься в новой вселенной. Новая пещера — это новое открытие! В пещере есть что-то живое, там, внизу! Если вы открыты этому, вы сможете это почувствовать! Те, кто ищет встречи, спускаются в пещеры именно поэтому!» — таков расхожий набор обывательских суждений тех, кто сидит на мягком диване с ласковым котиком в ногах.
Увы, это только громкое эхо твоего телевизора, не более. Спустись со своего …надцатого этажа, почувствуй кожей плотный капрон комбинезона, проведи по щеке ладонью в новой рукавице спелеолога, послушай, как щелкает беседочный карабин, от которого в дальнейшем будет зависеть твоя жизнь. И, может быть, тогда ты поймешь…
Пещера — это не сказка, рассказанная на ночь, не стращающая документалка, которую можно выключить в полночь, когда слипаются глаза. Пещера — это мир для избранных, самоотверженных и в чем-то сумасшедших.
Эта вселенная видит свет, только когда незадачливый исследователь проникнет сюда с прожектором. Он расставит, где сможет, свои убогие светильники и объявит себя первооткрывателем. Назовет этот уголок подземелья именем Великого Себя, этот сталактит обозначит на карте как Пик Величия, а вот тому подземному ручью даст имя в честь своей сильной руки или головы. И вдоволь наплещется в потоке своего тщеславия, отфыркиваясь от ярких фотовспышек и отнекиваясь от надоедливых журналистов в своем воображении. Но вдруг остановится, сраженный реальностью.
Как же он глуп, мал и молод, если думает, что покорил эти глубины.
Погаснет фонарик на каске, догорит на прощание светильник из вонючего жира, пшикнет последняя спичка, показав умирающий крохотный уголек, и все. Гордость великого спелеолога обратится в ощущение ничтожности, бесполезности своего бытия и прокатится лентой всей жизни перед утонувшим в темноте взором.
Обычная всепоглощающая, никому не солгавшая темнота. Смирись, первооткрыватель!
Такие мысли одолевали главного смотрителя античного комплекса Пальмиры Халида Асаада, когда он спускался в подземные склепы-усыпальницы, они же гипогеи, расположенные в Долине Гробниц в русле пересохшей реки Вади аль-Кубур.
О чем еще мог думать восьмидесятилетний ученый с шестидесятилетним стажем искателя приключений?
Да, увы, дорогой читатель! Это реальность. Жак-Ив Кусто не думал о потрясающей красоте айсбергов, когда ждал своего сына Филиппа из его последнего полета…
Так и Халид Асаад ждал Светлану Соломину из черной, как бездна, ямы, лежавшей под усыпальницей девяти пророков… и не дождался.
«Девочка погибла… Наша девочка погибла», — сжималось сердце старика.
Сколько сил было отдано, чтобы спасти ее от голодной смерти. Сколько радости она доставила экспедиции, когда влилась в команду, как ручеек в большую реку, и поплыла, поплыла вместе с ними… Теперь все кончено.
Музей Тадмора собирались эвакуировать в Дамаск, и Халид наклеивал стикеры на лучшие погребальные плиты в гипогее, чтобы рабочие демонтировали их и упаковали в ящики. Он пробыл здесь всю ночь, всю эту тяжелую ночь, стараясь успокоиться, и все равно мысли терзали его. Как он скажет о гибели Светланы своим товарищам? Казимеж ответит, что не нужно было брать девушку в экспедицию. Что переживет Стип, у которого только начались отношения? Он весь сиял от счастья, когда видел ее. Ничего нет страшнее, чем брать на себя роль вестника смерти.
В гробницу водили экскурсии, поэтому многие ценные экспонаты в свое время оставили здесь, на месте. Каждая ячейка богатого захоронения закрывалась каменной плитой с портретным изображением умершего. Если это был глава семьи или иной заслуженный человек, его изображали возлежащим на ложе с чашей вина и в окружении членов семьи.
Гипогеи были древнейшим видом погребальных сооружений в Пальмире. Башни над ними начали строить около I века до нашей эры. Все народы пытались создавать запоминающиеся погребальные памятники, чтобы прославить своих предков. Египтяне строили пирамиды, скифы насыпали огромные курганы. А со II века нашей эры погребальные башни Тадмора возводили уже без подземной части. Это потому, что учение Заратустры распространилось от Элама в Иране до Маргуша в Туркменистане. В Пальмире, следуя зороастризму, тела умерших тоже стали хоронить так, чтобы они не касались чистых стихий — земли, воды и огня.
Их стали хоронить в склепах, высеченных в скалах, или в высоких башнях.
Когда в III веке Тадмор вошел в состав Римской империи и здесь появились первые христиане, башни больше не возводили. Основным видом погребения знати в Пальмире опять стали подземные склепы.
В тот день, когда Халид Асаад, оплакивая погибшую Саломею, корпел в гипогее, который построили во II веке нашей эры братья Наамаи, Малэ и Саеди, в гробнице появился вооруженный военный. Асаад вздрогнул от неожиданности, но потом сквозь солнечный свет рассмотрел, что это Сухель аль-Хасан, командир роты охраны. Вслед за ним сюда вошли двое солдат.
— Что случилось? — насторожился Халид, увидев, что солдаты расхаживают по склепу, внимательно осматривая все вокруг.
— Просим вас выйти с нами наружу, почтенный Халид, — официально попросил Сухель аль-Хасан.
Было заметно, что он взволнован.
У гробницы стоял «Лэнд Крузер», шофер которого рассматривал штабель деревянных ящиков.
— Это что за ящики? Для боеприпасов? — не поздоровавшись, спросил водитель.
— Для экспонатов, — пояснил Халид Асаад, хотя был возмущен невежливостью молодого человека.
В мусульманском мире сначала старший приветствует младшего, а потом тот должен ответить. Таков этикет, о котором военный водитель, видимо, забыл.
— Почтенный Халид, надеюсь, документы соглашения с сирийской армией у вас с собой? — поинтересовался Сухель аль-Хасан.
— Нет, в музее.
— Тогда прошу вас проехать с нами туда, чтобы все оформить, как подобает.
— Да что случилось? — взвился старик.
Главный смотритель, не торопясь, аккуратно запер решетку гробницы, прошел к машине и устроился на заднем сиденье за водителем. Дверцу ему услужливо открыл, а потом захлопнул офицер. Вади аль-Кубур тянется с востока на запад, внедорожник ехал на север, в Тадмор, мимо усыпальниц, где упокоились десятки тысяч жителей Пальмиры.
— Кто у вас дома? — спросил аль-Хасан.
— Никого, — сердито ответил Асаад, досадуя, что военный не говорит ничего конкретного. — Я один живу.
Главный смотритель отпер дверь музея и пропустил военных внутрь перед собой.
— Заходите, садитесь, — сухо сказал он.
Офицеры почувствовали легкую неловкость. Долго пристраивали автоматы АК-47, чтобы не поцарапать мебель или не повредить артефакты.
— Присядем, почтенный Халид, — предложил Сухель аль-Хасан.
Старик сел, робея. Таким командира роты охраны он еще не видел. Сразу вспомнились события последних часов, особенно разговор с Саломеей. «Неужели кто-то еще погиб в этой проклятой пещере?» Словно отвечая на вопрос хранителя древностей, офицер, прокашлявшись, начал свое повествование:
— Дело в том, что сегодня в районе пещеры отшельников на горе Дар Эль-Байда пропал без вести генерал управления политической безопасности Иссам Захреддин. Мы его разыскиваем.
«Вот тебе еще один охотник за ценностями мира. Ну, знать, туда ему и дорога», — подумал Асаад, а вслух спросил, изображая замешательство:
— А какое я имею к этому отношение?
— Почтенный Халид, вы ничего такого не подумайте, — заискивающе произнес офицер. — У нас есть два указания, спущенные свыше. Проверить все окрестности, в том числе и ваш музей.
— Меня будут обыскивать? — Возмущению Халида не было предела. — Меня? Человека, который свою жизнь прожил ради культурного наследия родной Сирии?
— Дорогой наш хранитель истории! — почти умоляюще воскликнул офицер. — Так надо — не противьтесь. Это в целях вашей же безопасности.
Офицер беззлобно смотрел на старого чудака из музея, будто хотел от себя добавить, что он искренне выражает свое уважение и признательность, но ничего не может поделать.
— Ладно… Поверяйте, — смягчился старик. — Только аккуратнее. Здесь есть ценности, которые старше даже нашего народа.
Сухель аль-Хасан встал, сделал легкий поклон старику. То же повторили и военные.
— Выполняйте, — коротко приказал командир роты охраны, и офицеры принялись осматривать кабинет.
— Вам понадобятся ключи от других помещений? — осведомился Халид. — Но уверяю вас, туда никто, кроме меня, проникнуть не может. Куда мог пропасть этот ваш генерал?
— Этот же вопрос задает себе наше начальство, — озадаченно ответил офицер. — Вы сами знаете, что вчера наше подразделение потеряло двух солдат возле ваших раскопок. Начальство связывает пропажу генерала с этой гибелью. Очевидно, он тоже убит или похищен врагами нашего правительства.
— О времена, о страсти какие, — проворчал старик, словно речь шла о репортаже в новостях. — Хотите чаю, Сухель?
— Буду очень признателен, почтенный Халид.
— А какое второе указание вы получили от своего начальства? — поинтересовался старик после четвертой пиалы чая с финиковым конфитюром. — Может, я вам чем-то смогу помочь?
— Конечно, сможете, почтеннейший. Ведь речь идет о вас, — улыбнулся Сухель аль-Хасан. — Сказали беречь вас как зеницу ока.
— У-у-у, друг мой, — засмеялся Асаад. — Я настолько стар, что беречь нужно не меня, а то, что я успел сохранить для народа.
В кабинет вошли два офицера. Козырнув, они доложили, что проверка завершена и ничего подозрительного не обнаружено. Вместе с ним зашел и хамоватый шофер Сухеля. Он прошелся по кабинету и остановил взгляд на портрете очень красивой девушки.
— Дочка? — спросил шофер.
— Внучка, — ответил Асаад, рассердившись. — Больше ничего не спрашивай! Не смей! Вообще, что ваши люди себе позволяют? У меня шестеро сыновей и пять дочерей! Все уехали в Дамаск. Я живу один, ничего не боюсь и…
Вдруг шофер, стоявший у портрета внучки, ринулся к хранителю музея и обхватил его за плечи, закрыв своей широкой спиной. Оконное стекло в кабинете звонко лопнуло и рассыпалось осколками. Пуля снайперской винтовки угодила водителю в спину с левой стороны, он обмяк и сполз по старику вниз.
— Снайпер! Живо на улицу! Перехватить! Найти и уничтожить! — скомандовал Сухель аль-Хасан.
Двое подчиненных выскочили из помещения и что-то закричали солдатам небольшого подразделения, сопровождавшего хранителя и офицеров к музею.
— Почтенный Халид! На пол! — командовал офицер. Но старик и так уже опустился вниз. Голова закрывшего его собой солдата лежала на ладонях старика. Парень умирал.
— Наиль! Наиль! — не выдержал офицер и опустился на колени рядом с преданным бойцом.
— Приказ выполнен, командир, — сухими губами прошептал водитель. — Объект не пострадал.
— Он… — сбивчиво пробормотал Асаад. — Пуля в сердце, мы ничего не сделаем.
— Хорошая внучка у тебя, отец, — улыбнулся развязный и хамоватый, но великодушный солдат и, закрыв глаза, обмяк.
— Снайпер убит. Кто он — ребята из спецслужб выясняют. — Сосредоточенный офицер охраны медленно прогуливался с хранителем по территории комплекса. — Я думаю, после пережитого вы все-таки укрепились в мысли, что нужно уезжать, и немедленно, почтеннейший Халид?
Только что мимо них пронесли тело водителя Наиля в черном полиэтиленовом мешке.
— Как же так? Такой молодой… сильный… — печально проговорил старик.
— Он солдат. И исполнил свой долг до конца, — спокойно сказал офицер. — Это война, дорогой наш хранитель.
— Но я старик. Мои дни сочтены, а он…
— Он принимал присягу на верность родине. А вы — часть этой родины и не меньшее достояние, чем все эти надгробия и саркофаги.
Офицер запнулся, подумав, а не сказал ли чего-то лишнего. Но старик воспринял эти слова по-другому:
— Спасибо вам, мой друг.
— Так что, поедем с нами, почтеннейший Халид? — вернулся к своем вопросу Сухель.
— Нет, уважаемый Сухель аль-Хасан, я свой пост не оставлю, — тихо откликнулся старик. — Вы же не оставляете свой, несмотря ни на что…
Машины уже собрались в обратный путь, когда Асаад вернулся к себе в кабинет. У стола стояли три автомат АК-47. Старик выскочил на улицу и замахал руками.
— Оружие! Оружие! — кричал Асаад, пытаясь перекрыть звук двигателей.
— Совсем забыл, — спохватился аль-Хасан, выпрыгивая из кабины водителя. — Это вам с паном Михайловским. Война уже разгорелась, много бандитов, мародеров. Пусть у вас будет оружие, а смена приедет, так им передадите.
Халид Асаад дождался, пока машины скроются за поворотом, затем тщательно запер музей и устало поплелся вдоль большой колоннады в одноэтажное строение, где располагалась гостиница для археологов.
Колоннада была возведена вдоль декумануса — главной улицы всех городов, построенных по римским лекалам. Но часть декумануса не сохранилась, там теперь проходит асфальтовая дорога, ведущая в современный Тадмор.
Почти все колонны имеют специальные консоли-выступы. В древности на них ставили бронзовые бюсты лучших людей города. Люди покоились в гробницах, а их бюсты давно украли и переплавили на оружие, монеты и прочие надобности.
Общая длина декумануса — около километра. Когда-то на этой главной улице шла торговля, за рядом колонн располагались лавки купцов и мастерские ремесленников, здесь в древности прохаживались тадморцы. Пешеходные зоны имели деревянные перекрытия, как на средневековых арабских рынках, например в Дамаске. Градостроительная культура исламских городов почти всегда повторяет формы Древнего Рима. Поэтому всем, кому интересно узнать, как жили римляне в начале нашей эры, надо съездить в Дамаск, где сохранилась средневековая городская застройка.
— Пан Михайловский! Казимеж! — позвал Асаад, добравшись до лабиринта из ящиков перед гостиницей.
Польский профессор упаковывал артефакты для эвакуации в Дамаск.
— Что случилось, коллега? — невозмутимо спросил поляк, и желание Халида огорошить профессора известием о смерти Светланы застряло в горле.
— А где Стип? — оттягивал цель своего прихода Асаад.
— Нога воспалилась. Ходить не может. Вот, сам таскаю…
— Я могу. Я все могу, — послышался из-за ящиков голос Стипа. — Ночь поспал, и на ногах.
Асаад застыл на месте. Перед ним стояли профессор Михайловский и Стип Врлич. Но язык не поворачивался рассказать…
— Что случилось, почтенный Халид? — спросил Стип, явно что-то подозревая.
— Приезжали военные, — доложил Асаад, — оставили нам оружие, пообещали смену на днях. Роту солдат. Ладно, пойду я…
Асаад, кляня себя за трусость, поплелся прочь. Поляк и хорват недоуменно переглянулись.
— Почтенный Халид, с вами все в порядке? — крикнул вслед Стип.
Асаад остановился и обернулся, наконец решившись:
— Друзья… у нас большое горе… Наша Светлана не вернулась из подземелья.
В современном Тадморе живут около 50 тысяч человек, а в античном обитали 200 тысяч. Но в древности жилые дома строили из сырцовых кирпичей, поэтому от них почти ничего не осталось. Лишь общественные здания, форумы, театры, колоннады возводили из более долговечных материалов. Поэтому сегодня руины Пальмиры — это ряды колонн, стоящие в чистом поле. Колонны обрамляют главные улицы, а вокруг — пустота, только редкие холмики и камни вокруг напоминают, что когда-то здесь были оживленные кварталы.
Халид Асаад возвращался к прерванной работе в гипогее Трех Братьев и слушал новости по карманному приемнику: «… действия на территории Сирии усилила террористическая группировка “Исламское государство”, противостоящая одновременно боевикам оппозиции и законному правительству Башара Асада. ИГИЛ намеревается создать халифат. Вчера было объявлено о формировании международной антитеррористической коалиции западных стран против ИГИЛ, возглавляемой Соединенными Штатами Америки…»
Он пытался заглушить в себе воспоминания о том, как друзья отреагировали на известие о смерти девушки. Как замкнулся в себе поляк, на удивление стойко перенесший услышанное, хотя далось ему это нелегко. Как дико закричал Стип: «Не верю! Я вам не верю! Где она? Пустите меня! Я спущусь за ней!»
Как они, два слабосильных старика, схватили рыдающего парня за руки, едва сдержав его порыв. Как он упал там же, у ящиков, в бессилии своего горя молотя кулачищами по пыльной, выложенной серым камнем дороге, разбивая руки в кровь. «Я не верю! Не верю! Вы обманываете меня… Я спущусь туда. Пусть даже эта тварь белая откусит мне вторую ногу. Я хочу…»
— Не получится, Стип, — с печалью говорил Халид Асаад. — Повторный взрыв полностью завалил спуск в пещеру.
И это было правдой. Последний шанс остаться в живых у девушки-воина забрал взрыв природного газа.
Хранитель музея, едва переставляя ноги от усталости и горя, подошел ко входу в склеп. Еще до того, как отпереть решетку, он заметил лежащего в гипогее человека.
— Что это, о Аллах?!
Пожилой сириец быстро открыл замок и увидел крепкого мужчину в камуфляже, лежащего лицом вниз.
— Стип? Когда ты успел? — изумленный профессор кинулся к раненому. — Стип!
Но это был не хорват. На каменном полу усыпальницы лежал мужчина средних лет: высокий, светловолосый, весь в крови, будто его терзали дикие звери. Это был Виктор Лавров. Измученный, истерзанный, но все же живой.
Разводы грязи на камуфлированном комбинезоне говорили о том, что человек долго и мучительно полз, выбираясь из чудовищного подземного лабиринта.
Халид осторожно тронул мужчину за плечо и услышал сдавленный стон.
— Алло, пан профессор! — позвонил Халид по мобильному.
— Да, господин смотритель, — отозвался в трубке голос поляка.
— Отбросим этикет, дружище, — не сдержался Асаад. — Я вас очень прошу, возьмите бинты, много… и тачку и прикатите ее к гипогею Трех Братьев. Мне нужна ваша помощь. Это важно, но не говорите никому, ради всех святых, которых знаете!
Пока Казимеж Михайловский добирался до Долины Гробниц, Халид Асаад перевернул раненого на спину. Тот беззвучно разевал рот, глаза его закатывались. Сириец расстегнул его комбинезон, пропитанный кровью.
Раненый опять застонал.
— Тихо-тихо-тихо, — успокаивал его старик, осматривая рваные раны на животе и на руках. — Нельзя тебе кричать, умрешь!
Кровавый след от раненого тянулся в темноту древней гробницы.
Старики прикатили строительную тачку с раненым в гостиницу для археологов и уложили его на кровать в комнате, где прежде жила Светлана Соломина.
Вдвоем они размотали окровавленные бинты, раздели украинца, обмыли бесчисленные рваные и глубокие раны на теле.
— Кто это его так? — удивлялся поляк.
— Похоже на укусы того же зверя, который погрыз ногу нашему Стипу, — предположил Халид. — Мне невдомек, как этот чужестранец оказался в запертом гипогее. Неужто выполз из гробницы? В любом случае нам нужен врач, а то он не выживет.
— Стипу тоже врач нужен, — согласился Михайловский.
Сириец вышел на улицу, чтобы вызвать по телефону знакомого врача из Тадмора, а Михайловский зашел к хорвату.
— Ну как ты? — участливо поинтересовался Казимеж. — Болит?
— Слава богу, немного полегчало, — слабым голосом ответил Врлич.
Он лежал на спине, вытянув перебинтованную распухшую ногу.
— Кого вы там притащили в комнату Светы?
— Какой-то мужчина. Он тяжело ранен.
— Зачем? Вдруг она вернется? Все ее вещи здесь.
Профессор походил взад-вперед по комнате, поскреб бороду и уже у самой двери буркнул:
— Ты же знаешь, что она не вернется…
— Зря вы положили его в ее комнате, зря! — упрямился Стип.
Вступать в пререкания с больным не входило в планы старого профессора, он покинул комнату Врлича и закрыл за собой дверь.
Али ибн Сина отмывал окровавленные руки в маленькой кухоньке гостиницы для археологов. Он был старинным приятелем Халида и его ровесником.
— Как они? — спросил Асаад, подавая белое полотенце, когда врач повернулся к нему с чистыми руками.
— Молодой за неделю поправится, — заверил Али, тщательно вытирая руки, — а вот тот, что постарше, — не знаю. От организма зависит. Дядя и племянник?
— Нет, они даже не из одной страны.
— Похожи, — спокойно констатировал врач.
Он взял из металлического кювета большой серый зуб и показал Халиду:
— С этим что делать будем?
Асаад протянул ладонь:
— Что это?
— Похоже на зуб крокодила, в спине у него торчал.
Смотритель спрятал находку в старинном буфете.
— Уколы не забывай делать, — предупредил его Али, собирая свой саквояж.
— Не волнуйся, — успокоил его Халид. — Почему он бредит?
— Это хорошо. Бредит — значит, выживет. — Али ибн Сина нацепил на левое запястье часы и спустил закатанные рукава рубашки. — Я завтра приду в то же время.
Скрипнула дверь, из комнаты хорвата вышел Михайловский с небольшим подносом, на котором стояла пустая глубокая тарелка с ложкой и лежала серая полотняная салфетка.
— Он поел? — спросил Халид, принимая у него ношу.
— Чуть-чуть, — ответил Казимеж.
— Проводите меня, — предложил врач.
— Подожди, я того, что постарше, запру на замок, — попросил поляк, — а то Стип еще вздумает чего…
— А что? — спросил Асаад.
— Считает, что он убил Светлану, — угрюмо ответил профессор.
Халид Асаад аккуратно упаковывал экспонаты и складывал в прочные ящики, похожие на армейские. Древнеримские скульптуры, фрагменты каменных строений с затейливой резьбой, древние предметы быта, монеты времен царицы Зенобии, мумифицированные тела из Долины Гробниц…
В музей, как к себе домой, зашел Михайловский:
— Как дела, господин смотритель?
— Неплохо, пан профессор.
— А я упаковал и описал двадцать ящиков, можете забирать.
Поляк потоптался, достал трубку, раскурил от спички, поискал, куда ее деть, не нашел и сунул в карман.
— Кофе будешь? — спросил Халид, достав турку и включив тены под емкостью с песком.
Поляк одобрительно кивнул головой.
— Эти раненые много времени занимают, — пожаловался Казимеж.
— Как они?
— Стип поправляется, все съел. Скоро выздоровеет.
— А второй?
Вместо ответа профессор сокрушенно покачал головой.
— Температуру измерял? — спросил Асаад, заваривая кофе.
— Смысла нет. Лоб горячий, все бредит, что это он виноват в смерти нашей Светы.
— А ты откуда знаешь? Он что, поляк?
— Да вот не могу понять. — Профессор вдохнул аромат свежего кофе и облизнулся от предвкушения. — Он бредит то на английском без акцента, то на немецком без акцента. А вчера сначала на украинском рассказывал о людоедах из Папуа — Новой Гвинеи, потом псалом «Живый в помощи» на русском читал. И поди пойми, кто он.
— Помочь тебе с ним? — предложил Халид, разливая ароматный кофе по чашкам.
— Сам справлюсь, — отказался Казимеж. — Ты своей работой занимайся.
— Я все-таки схожу с тобой, проведаю больного.
Старики неспешным шагом отправились в гостиницу для археологов. Весенний ветер подвывал в башне ворот сельджукской крепости. Когда-то входом в храм Белла служил восьмиколонный портик, в Средние века из него сделали боевую башню. Еще один угол храмовой ограды сельджуки тоже превратили в боевую башню, даже один зубец остался. Рядом — основание круглой башни, состоящей из одних сполий, «барабанов» круглых пальмирских колонн. Сам храм Белла находится внутри обширного двора с выветренными блоками от основания какого-то более крупного сооружения. В эпоху бронзы здесь устраивали жертвенные трапезы — десятки тельцов и баранов поедали лучшие люди города.
К главному храму, стоящему на возвышении, ведет пологий пандус. По нему выносили статую Ваала — в древности вокруг храма устраивали процессии с главной статуей божества. Такие сейчас можно увидеть в Индии, где тысячи людей во время праздников носят статуи Вишну или Шивы по улицам городов.
Вход расположен не с торца, как в Греции и Риме, а с длинной боковой стороны строения. Крыша храма плоская, как принято на Востоке. Высокие тонкие колонны храма по пропорциям больше похожи на персидские, чем на греческие или римские. Наверху — характерные для месопотамской архитектуры зубцы, как в Ниневии.
Старики, придя в гостиницу, обнаружили у дверей комнаты Виктора лежащего в полубессознательном состоянии на полу хорвата с ножом.
— Ты что это задумал? — вскрикнул Казимеж, поднимая под руки Стипа.
— Я все равно его убью! — простонал Врлич и пнул здоровой ногой в запертую дверь. — Клянусь слезами Богородицы!
Они оттащили раненого на постель.
— Забирайте его отсюда, он убийца Светы! Я отомщу за свою невесту! Вы понимаете это?!
— Убить человека, который без сознания? — мрачно спросил главный смотритель. — Разве это порадует Богородицу? Я так не считаю.
Стип задумался. Чувства, доставляющие радость, например любовь, имеют и противоположную сторону — боль от утраты любви. В этом суть жизни.
— Ну, тогда я его убью, когда он очнется и встанет на ноги!
Когда человек без страха берется за очень трудное и проблемное дело, это не всегда означает, что он смел или хорошо подкован в этом вопросе. А может, он просто ничего не понимает в том, за что так храбро взялся. Асаад забрал нож у Стипа и удалился в комнату Виктора. Тот ни разу не пришел в себя. Над ним возвышалась самодельная капельница. Свежие бинты уже не кровоточили. Доктор исторических наук Михайловский оказался хорошим санитаром.
Гранатовые деревья во дворе гостиницы шумели, словно убаюкивая двух пожилых участников археологической экспедиции. Они сидели рядом на крылечке. Профессор по обыкновению дымил трубкой.
— Скоро дождь пойдет, — зевая, указал поляк пальцем в хмурое небо, — в сон клонит.
— Не пойдет, — уверил его сириец, тоже посмотрев на небо и зевнув. — А в сон клонит потому, что пора отдыхать.
— Они скоро придут, — проворчал поляк после паузы.
— Кто?
Михайловский зевнул, затем выпятил губы, как бы разминая их, будто хотел предотвратить последующие попытки зевнуть, и продолжил:
— Террористы или американцы. Смысл терроризма, развязанного госдепом по всему миру, — предельное ограничение анонимности и личной свободы граждан. Знаешь, как эта война называется?
Халид Асаад не ответил.
— Борьба с терроризмом, — продолжил Казимеж Михайловский.
— Да брось, — не согласился сириец. — Они за землю воюют, хотят через нее газопровод из Кувейта в Европу провести, а Башар Асад не соглашается, чтобы не подставить нашего союзника Россию.
— У нас в Польше тоже американские базы, — вздохнул профессор.
— Самые крепкие стены выстроены из печали и уныния, — похлопал его по колену коллега. — Из-за них не видно будущего.
Поляк, уже устав зевать, прикрыл рот рукой и издал характерный звук.
— Заразил, старый черт, — едва сдерживаясь от зевоты, пошутил сириец.
Дверь за их спинами открылась, оттуда выглянул Али ибн Сина:
— Спите? Просыпайтесь! Ваш старший больной очнулся!
Старики поспешили зайти в гостиницу. Куриный суп, который состряпал старый поляк, был еще теплый. Профессор плеснул в глубокую тарелку половину половника.
— Еврейская кухня от польского ученого, — улыбнулся Казимеж и подсел на кровать к раненому. — Давай! Только не говори, что не понимаешь.
Он принялся кормить Лаврова с ложечки, как ребенка.
Виктор и не отказывался. Он с трудом открывал спекшиеся губы и проглатывал понемногу.
— Дзякую… — произнес он с огромным трудом по-польски, подождал, пока Казимеж промокнет ему губы чистым платком, и повторил: — Спасибо вам за все!
— Постарайся много не говорить, — предупредил его по-английски ибн Сина.
— У меня все болит, — пожаловался больной.
— Ничего, сделаю укол, и будет лучше, — пообещал врач.
Из соседней комнаты раздалось:
— Ну что, очнулся упырь?
— Кто это? — простонал Лавров.
— Не обращай внимания, это ненормальный! — ответил Халид и ушел в соседнюю «палату» к Стипу Врличу.
Тот лежал на спине и вслушивался в происходящее за тонкой стенкой. Увидев, что к нему заглянул старый сириец, прорычал:
— Я все равно его убью…
— Слушай меня! В моем хозяйстве никто никого не может убить, если я этого не захочу! — с металлом в голосе приструнил молодого мужчину Асаад. — Но если ты все-таки собираешься сделать это, ты сперва должен убить меня.
— Ну что вы, почтенный Халид, я вас очень уважаю, — сглотнув обиду, ответил Стип.
— Ты слышал, что я тебе сказал? — так же твердо вымолвил главный смотритель.
— Хорошо! — громко произнес Врлич, но на остальные слова у него уже не было сил. — Даю слово, что не убью его в вашем хозяйстве. Но как только этот убийца покинет Пальмиру, я сделаю свое дело.
Халид недовольно посмотрел на Стипа и закрыл дверь.
Вместе с Али ибн Синой свои вещи к нему в машину положил Казимеж Михайловский.
— Надеюсь, еще увидимся в Дамаске, — сказал профессор главному смотрителю, спускаясь с крылечка гостиницы.
— В котором часу уезжаете? — спросил Асаад.
— В пять утра из Тадмора выезжают автобус и машина с полицией. Я переночую у Али.
— Будьте осторожны, — напутствовал Халид.
Интересно, кому-нибудь хотя бы раз помогли такие напутствия, как «осторожнее» или «не болей»? Зачем их говорят люди на всех языках мира?
— Не волнуйся, три часа до аэропорта, а оттуда в Польшу. А вы на что надеетесь? Закрывайте музей и уезжайте. Прежняя жизнь закончилась. Все. Если гражданскую войну не удушили в зародыше, то она затянется на многие годы, — сказал на прощание профессор.
Один поляк все время тыкал пальцем в небо. Небо продырявилось и сдулось, как парашют, накрыло Пальмиру. А поляк испугался и сбежал.
— Вы знаете, почему я здесь остаюсь, — уклонился от ответа главный смотритель Пальмиры.
— Подумай о своих внуках, — порекомендовал профессор.
— У них все хорошо, я не беспокоюсь, — заверил Халид.
От волнения они обращались друг к другу то на «вы», то на «ты».
— Спасибо тебе, Казимеж, — расчувствовался Халид.
Старый поляк обнял не менее старого сирийца на прощание и, махнув рукой, пошел к машине.
— Лекарство в шкафу, — предупредил из-за руля Али. — Я написал, сколько давать.
Халид Асаад еще долго стоял в темноте, всматриваясь, как удаляются красные огни стоп-сигналов на машине его старинного приятеля Али ибн Сины. Хранитель решил не возвращаться в Тадмор, в свой большой и опустевший дом, а переселиться в гостиницу для археологов, в номер профессора Михайловского.
В городе перепутались улицы и дома. Люди приходили домой, а попадали в чужие квартиры. Многим нравилось, они оставались и начинали другую жизнь. В теплых тапочках и любви. И был это не хаос, а начало нового мира. Никто даже не задумывался, куда подевались старые хозяева этого жилья. Наверное, из этого и состоит жизнь? «Глядь, а часы твои носит коварная ложь…»
Халид Асаад был далек от того, что происходит в городе. Он стряпал чечевичную похлебку, прославленную в Книге Бытия Ветхого Завета. Промыв чечевицу, слегка поджарил на масле нарезанный кольцами лук, сложил все в кастрюлю, посолил, добавил воды и варил на слабом огне полтора часа.
— Еще. Как там? Шпинат… потом лимонный сок, — сам с собой разговаривал хранитель старины. — И будет мне счастье.
Шаркающие шаги отвлекли старика от похлебки. За его спиной стоял Стип, держась за дверной косяк.
— Ты уже встал? — спросил об очевидном Халид.
— Мне уже лучше, — просипел молодой мужчина, — не могу больше лежать.
— А что, тебе идет этот костыль, — пошутил Асаад.
Хорват попытался сесть за стол, но задел больной ногой табурет и вскрикнул.
— Ой, что ж ты так неаккуратно, Стиппи, — запричитал сириец и помог больному удержать равновесие, когда тот усаживался на стул.
— Не называйте меня по-американски. Я обижусь, — предупредил хорват.
Халид поставил перед археологом плоскую тарелку с лахмой — молочным мягким хлебом, популярным в Сирии. Его традиционно выпекали в круглой оловянной форме, а потом разрезали на треугольники.
В глубокую тарелку Асаад налил свежеприготовленной чечевичной похлебки.
— Тебе надо много есть, чтобы поправиться, — сказал он на старушечий манер.
— Я не хочу кушать, — возразил Стип по-детски.
— Ешь, говорю! — строго приказал главный смотритель и тут же смягчил тон: — Чай будешь? Я черный в термосе заварил, с имбирем, грейпфрутом, гвоздикой, с перцем горошком. Прямо супер!
— Спасибо, что ухаживаете за мной, — поблагодарил смущенный хорват, улыбаясь далеко не старческому лексикону деда.
— Я рад помочь! — ответил старик без всяких лицемерных экивоков наподобие «не за что» или «не стоит благодарности».
— Простите меня за те плохие слова, что я говорил. Я не в себе был… Я уважаю старших… очень.
— Твои извинения приняты, — ответил Халид.
Старик налил в кружку чаю из термоса и вернулся к столу.
— Нога болит?
Стип отрицательно покачал головой, чтобы не говорить с полным ртом.
— Где похоронили Свету? — спросил он, проглотив ложку чечевичной похлебки.
— Ее тело осталось в тайнике девяти пророков. Ты же знаешь, что достать ее оттуда не представляется возможным. Во всяком случае, пока не кончится война.
— Я все равно вернусь туда, — пробормотал хорват, потом посмотрел на старика и взвился: — Вот только не надо мне сейчас мораль читать! Я сказал, что старших уважаю, но это не ваше дело! Не ваше дело, почтенный Халид.
— Правильно, — согласился Асаад. — Я, Халид, главный смотритель археологического комплекса Пальмиры.
Он наполнил еще одну тарелку чечевичной похлебкой и пошел в комнату к украинцу, но, прежде чем открыть дверь ключом, обернулся к Стипу:
— Я хочу кое о чем тебя попросить…
— Да, пожалуйста! — насторожился хорват.
— Должен тебе сказать: когда я даю человеку честное слово, то умру, но сдержу его, — сказал сириец.
— Я тоже такой, — согласно кивнул Стип.
— Значит, я могу больше не запирать его дверь? — повертел ключ от номера Асаад.
— Вы, араб, спрашиваете у меня, хорвата, сдержу ли я слово? Без вариантов, обязательно сдержу! — с пафосом ответил Врлич.
— Хорошо, — улыбнулся Халид и вставил ключ в замочную скважину. Пробубнил себе под нос: — Араб или хорват, какая разница? Глупость какая. Хоть китаец. Человеком нужно быть…
— Почтенный Халид, — позвал смотрителя Стип, когда тот отпер дверь в комнату Лаврова, — а зачем вы ему помогаете?
— А вот это уже не твое дело, сынок! — отрезал Асаад.
Стип усмехнулся и вернулся к ароматной чечевичной похлебке, за тарелку которой Исав когда-то уступил свое право первородства Иакову. И началась их многолетняя вражда.
Стоит пойти дождю, как город начинает расползаться по швам. Из трещин сочится вязкая безнадега и прилипает к обуви. Она хуже никотина, ожирения и нищеты. Тащит в землю всех без разбору.
Теперь уже выздоравливающий Стип Врлич помогал Халиду Асааду готовить коллекцию музея Пальмиры к эвакуации. Он был в состоянии упаковывать, каталогизировать, но ходить много не мог, только от гостиницы и до музея, а потом копил силы на обратную дорогу.
— Без помощи мы тут зря время тратим, — заметил он как-то музейщику. — Я только два ящика наполнил, сил больше нет. Что вам майор сказал?
— Что приедут, если ничего не случится, — в сотый раз пояснил Асаад.
— А-а-а, если не случится, — огорченно протянул Стип. — Мне лет семь было, когда у нас в Югославии гражданская война началась, постоянно что-то случалось.
— Уже две недели дорогу охраняют, и ничего завтра не случится, — заверил его Халид.
— Странная картина будет: во время войны солдаты спасают мумии умерших жителей Пальмиры, вместо того чтобы спасать живых жителей Тадмора, — усмехнулся хорватский археолог.
— Майор обещал, — упрямо повторил Асаад. — А спасать они будут не мумии, а искусство, и для человечества это важнее всего. И тебе ли как археологу этого не знать?
Стипу стало стыдно за свои слова. Личная трагедия — потеря Светланы — обнажила в нем нервы, и он перестал думать о вечном…
Умирая, мы оставляем потомкам в память о себе произведения искусства. Это наш дар будущему. Мерило нашей цивилизации. Наше наследие. Возникает вопрос: что о нас подумают потомки, если мы не сохраним то, что для нас оставили предки? Сегодня многие люди не способны получать удовольствие от искусства и не понимают его эмоциональной сути. И этому нет названия.
Назад они возвращались очень медленно, так как молодой ковылял с костылем, а старый слушал портативный радиоприемник:
«…США пытаются обособить часть Сирии от Дейр эз-Зора на север, к границе с Турцией. По планам США, эта часть должна сомкнуться с Иракским Курдистаном, благодаря чему вдоль турецкой границы возникнет широкий курдский пояс с выходом на востоке в Иран. Этот регион традиционно считается сердцем сирийской нефтяной индустрии. Часть нефтяных месторождений располагается к западу от города, а часть — к востоку, по левому берегу Евфрата. Именно захват Дейр эз-Зора — наряду с нефтяными полями севера Ирака и Сирии — поможет “Исламскому государству” начать обеспечивать себя за счет нелегальной продажи нефти. По оценкам экспертов, только два месторождения провинции — Аль-Танак и Аль-Омар — будут приносить боевикам до шестидесяти процентов всех доходов от продажи нефти…»
— Вот видишь, — заострил внимание Стипа Асаад, — а ты говоришь, что не надо спасать историю. Эти изверги здесь все разнесут. И что тогда останется детям, внукам? Кроме нас, никто не сохранит и не вывезет. Если ты мнишь себя ученым, об этом нужно помнить всегда.
В гостинце Халид впервые помог подняться тяжело раненному украинцу и, поддерживая его под руку, довел до столовой.
— Тихо, тихо, тихо… Молодец. Вот, садись, — пододвинул ему табурет Асаад.
— Спасибо, — поблагодарил раненый и аккуратно опустился на табуретку, порадовавшись, что это не стул. Его израненная спина устала от долгого лежания.
— Как себя чувствуешь? — спросил Халид.
— Немного голова кружится, — ответил его подопечный.
— Это ничего, — подбадривал его старик, а сам принялся что-то искать среди чашек в старинном буфете. Наконец нашел и приблизился к раненому. — Вытащили из твоей спины.
Виктор взял в руку серо-желтый зуб чудовищных размеров и с иронией улыбнулся.
Виктор вспомнил, как там, в тайнике девяти пророков, стоя над трупами Саломеи и продажного генерала сирийской безопасности Захреддина, у самого саркофага, в который невозможно поверить, но вскрытие которого грозило большой бедой всему человечеству, он достал боевую оборонительную гранату, чтобы все это прекратить… Лавров долго не решался выдернуть чеку, ведь шансов остаться в живых у него не было. Он еще раз прошелся по пещере, мысленно прощаясь с родиной, со своими девочками, с друзьями, которые так и не увидели его возвращения из монастыря в мир. Вдруг из темного провала в стене на него набросился огромный белый крокодил. Набросился украдкой, из-за спины. Очевидно, привлеченная выстрелами в пещере или запахом крови громадная рептилия выбралась из своего укрытия — подземной реки — и двинулась по невообразимым ходам подземелья.
Не рассчитав расстояния, монстр не схватил журналиста зубами, а ударил его в спину всей пастью с такой силой, что Лавров отлетел в сторону и всем телом рухнул на острые камни у стены. Перепуганный, он почувствовал, что не может двинуть ни рукой, ни ногой. Ребра справа были сломаны. Это была не сказка, не «Парк юрского периода» в 4D-кинотеатре.
Белый страж этих пустот под храмом Белла, судя по размерам, живущий здесь не меньше ста лет, медленно, будто растягивая удовольствие охотника, искал упавшую жертву. На самом же деле он просто был слеп. На его громадной голове зияли две глубокие раны в области глазниц, оставленные Саломеей пару дней назад.
Виктор ничего не мог поделать. Страшная боль во всем теле не давала ему пошевелиться, а крокодил двигался прямо на него. Лавров посмотрел вокруг и увидел в стороне гранату, которую еще недавно держал в руке. Она выпала, когда крокодил сбил его с ног. В кармане у него лежал пистолет «Глок-18», которым снабдили его агенты Скейена, когда отправляли на операцию. Но что мог пистолет против этого ровесника динозавров? «Граната!» — радостно подумал Виктор. Да, у него была еще одна граната. Страшным усилием воли он повернулся, прикусив губу до крови, вынул из кармана комбинезона вторую оборонительную гранату и, вырвав чеку, стал ждать.
Рептилия подходила все ближе, а Виктор, казалось, даже перестал дышать, но невероятное обоняние аллигатора вело его в правильном направлении. Вот он уже совсем рядом… Собрав последние силы, Лавров, превозмогая нечеловеческую боль, поднялся и сделал шаг вперед. В одной руке он держал армейский нож, в другой — гранату, зажав пальцами предохранительную скобу. Он резко, наотмашь ударил крокодила ножом в нос, и тот сразу же открыл пасть. Забросив в этот огромный зев гранату, Лавров отпрыгнул в сторону и кубарем укатился за саркофаг. Дальше он не помнил ничего…
— Не все крокодилы понимают по-украински, — усмехнулся Лавров, глядя на зуб пещерного стража.
— Как ты выжил, парень? — удивленно спросил Халид.
— А черт его знает…
— Не пристало чертыхаться священнослужителю, — огорошил его старый ученый.
Он открыл нижний ящик буфета и вынул оттуда… заплечную сумку Лаврова.
— Держи, Виктор Лавров, инок Ермолай. Я тебя сразу узнал, когда нашел в этой сумке твои документы.
— А откуда?..
Виктор не верил своим глазам. Ему казалось, он потерял все, что у него было.
Документы, какие-то безделушки, но очень нужные… Все оказалось на месте. Здесь же лежал и подголовный камень Иешуа.
— Да! — Лавров с любовью провел ладонью по гладкой обсидиановой поверхности.
— Какая-то привязанность? — полюбопытствовал Асаад.
Старик, конечно, не слышал о существовании этого артефакта, хоть и знал в этой жизни очень многое.
— Да, пожалуй, — в первый раз улыбнулся Лавров.
«Он действительно очень похож на Стипа», — заметил про себя Халид.
Неожиданно, легок на помине, в дверях появился Стип Врлич. Он готов был сказать какую-то гадость, но увидел Виктора и замер на месте.
Халид Асаад заметил хорвата и, невозмутимо плеснув себе в крохотную чашку кофе из бронзового кофейника, сказал:
— Сти-и-ип! Чай пей! Остынет! Кстати, вот, познакомься — это Виктор Лавров, украинский журналист. А это Стип Врлич — хорватский ученый…
— Да пошли вы! — разозлился Стип и, захлопнув дверь, захромал в свою комнату.
Виктор недоуменно посмотрел на старика.
— Тебе придется многое объяснить ему, парень, — не теряя самообладания, сказал Асаад и отхлебнул горячего кофе.
— Послушайте, уважаемый…
— Я все знаю, — вполголоса перебил старик. — Женщина не будет тащить рюкзак чужого мужчины через всю страну, притом всячески оберегая его. Отдыхай, парень.
Старик допил свой кофе и вышел из кухни.
Машина приехала только утром, точнее, приехали две машины. Одна была темная — седан иранского производства «Иран Ходро Саманд», на нем прибыл мэр города Тадмор Талал Барази с охраной. На второй — японском, цвета светлого пустынного камуфляжа внедорожнике «Лэнд Крузер Прадо» — прикатил начальник городской полиции Акрам Бассо со своими подчиненными.
Халид внимательно рассмотрел приехавшие машины в окно столовой и обратился к хорвату:
— Стип, это полиция. Когда они придут, ты сдашь его? — Асаад указал пальцем на комнату украинца, которого в это время перевязывал Али ибн Сина.
— Конечно нет! — заверил его Врлич. — Они его заберут, и где я его потом найду? Убийцу своей любимой женщины я должен казнить сам.
— Хорошо, тогда скажем им, будто он вместо Светланы работает в польской экспедиции, — предложил Халид.
Он заглянул к Лаврову:
— Ты не можешь говорить, так что сиди тихо. Знаешь, почему ты должен молчать?
Виктор в недоумении помотал головой.
— Потому что полиция сейчас арестовывает и сажает в тюрьму всех чужаков без определенного рода занятий, которые могут оказаться наемниками из европейских стран. К тому же здесь за последние двое суток погибли три солдата сирийской армии и пропал без вести генерал политбезопасности. Сначала сажают, потом разбираются. А в тюрьме ты умрешь! — объяснил Али.
Халид подошел к двери и, прежде чем открыть ее, еще раз напомнил Стипу:
— Украинец не может говорить из-за ран!
Врлич опять посмотрел на дверь в комнату Лаврова таким взглядом, каким смотрит лев сквозь сухую траву на мирно пасущуюся антилопу.
— Ас-саляму алейкум ва-рахмату-Ллахи ва-баракятух[42], почтенный Халид Асаад! — приветствовал главного смотрителя музея мэр города Тадмор.
— Ва-алейкум ас-салям ва-рахмату-Ллахи ва-баракятух[43], уважаемый Талал Барази! — ответствовал музейщик.
— Соседи сказали, что вы не ночевали дома, телефон не отвечает, вот мы и приехали проведать, — объяснил Талал Барази свой нечаянный визит.
В это время из гостиницы вышел врач Али ибн Сина.
— Доктор, и вы здесь? Салям! — помахал ему рукой мэр и опять обратился к музейщику: — Что произошло? Почему здесь врач?
— Я остался переночевать в гостинице, а телефон поставил на зарядку в музее, да и забыл там, — объяснился Халид Асаад. — Один из археологов упал на ступеньках гипогея Трех Братьев, сильно травмировался.
— Археологи здесь? — удивился мэр. — Мне доложили, что они эвакуировались…
— Нет-нет, только профессор Михайловский. Заходите в дом, выпейте с нами кофе, — пригласил Асаад, не дав закончить фразу Барази.
— Конечно! — с удовольствием согласился мэр. — Руку хочу пожать!
Главный смотритель обернулся на подошедших полицейских и обратился к Акраму Бассо:
— Вы тоже проходите!
В столовую первым зашел Халид, за ним мэр, затем начальник полиции.
— Стип Врлич, — указал на хорвата Халид Асаад. — На случай, если запамятовали имя, уважаемые. У европейцев странные имена, которые трудно запомнить и легко забыть.
— Здравствуйте, уважаемый Талал Барази и уважаемый Акрам Бассо, — приподнялся со стула серб.
— Сиди, дорогой! — мягко усадил его мэр. — Мы видим, что ты на костылях.
— Ничего, — вежливо возразил Стип Врлич, но обратно сел потому, что столовую наполняли охранники мэра и полицейские, из-за чего места недоставало.
Начальник полиции заглянул в свободные комнаты и вошел в ту, что занимал Лавров, вслед за врачом. Протянул руку для рукопожатия украинцу.
— Акрам Бассо, — представился начальник полиции.
— Его зовут Виктор Лавров, он не может говорить, — поспешил встрять Али. — Невралгия третьей ветви тройничного и языкоглоточного нервов на фоне сильного ушиба, полученного при падении.
— Как это? — не понял начальник полиции. — С лестницы упал, а язык не работает?
— Э-э-э, чего же тут непонятного? — вместо врача ответил заглянувший в комнату мэр. — Мне зуб мудрости когда удаляли, неврит третьей ветви тройничного нерва случился, я три дня разговаривать не мог, разве вы не заметили?
— Заметили, спасибо большое! — поблагодарил Акрам: то ли за то, что мэр потрудился ему разъяснить непонятное, то ли за то, что тот целых три дня молчал и не поучал его.
— От сильной дозы обезболивающего действительно иногда на некоторое время утрачивается функция речи, — еще раз объяснил Али ибн Сина.
— У меня есть хорошее гранатовое вино, — заглянул к ним Асаад. — Садитесь за стол.
— Спасибо, почтенный Халид, но я на службе, — отказался начальник полиции.
— Мне тоже пока ни к чему, — отрицательно покачал головой мэр.
Он, как и сирийский президент Башар Асад, был алавитом, однако в повседневной и ритуальной практике шииты-алавиты отступают от некоторых важных предписаний ислама — вплоть до обрезания и запрета на употребление в пищу свинины. Поддерживают даже такие элементы языческих верований, как культ солнца, луны и звезд. Но при этом отмечают Пасху и Рождество, верят в святую Троицу и причащаются вином.
— Ну, уважаемый Виктор, выздоравливайте! — сказал на прощание мэр. — Надеюсь, поговорим, когда увидимся в следующий раз. Я очень уважаю вашего президента Владимира Путина!
— Он украинец, — поправил мэра начальник полиции, уже полиставший украинский паспорт с трезубцем.
— Неважно, поговорим, значит, про Крым, — отмахнулся Талал Барази, мягко подталкивая его к выходу.
Когда полицейские упаковались в свой внедорожник, а охранники ожидали посадки своего подопечного, Халид обратился к мэру:
— Помогите мне с отправкой экспонатов в Дамаск. Машины оттуда пришлют, а вот грузчиков у меня нет. Сами видели: в музее — старики, у археологов — сплошь калеки.
— Они что, археологов из десантников набирают? — пошутил Талал Барази. — Здоровые, как черти. Да еще и без травм жить не могут…
Все в окружении Талала Барази засмеялись, и старик вместе с ними.
— Сколько надо человек? — спросил Талал.
— Тридцать, а лучше сорок.
— Хорошо. Когда приедут грузовики из Дамаска, пришлю роту полицейских. Но вы их покормите.
— С удовольствием! — наконец-то улыбнулся мэру Тадмора глава древней Пальмиры.
Когда машины уехали, из гостиницы вышли ковыляющий с костылем Стип Врлич и еле шаркающий ногами Виктор Лавров, которого поддерживал Али ибн Сина.
— Стип, нам мэр пообещал людей на погрузку! — поделился радостью Халид Асаад.
— Отлично! — ответил хорват, посмотрел на украинца, и желваки его заходили ходуном.
«Ну что ты собачишься, пацан? — спокойно подумал журналист. — Думаешь, у тебя одного потеря?»
Но промолчал. Что объяснять этому глупому мальчишке? Да, Лавров не был таким эмоциональным и задиристым, как хорват, в силу своего характера, да и возраста. Но боль, которую он испытывал физически, была ничем по сравнению с его душевной раной.
«Этот Стип погорюет от силы год, может быть, два. Затем, молодой и красивый, встретит прелестную хорватку, которая родит ему кучу маленьких югославчиков, и все его горести забудутся. А я?..»
Вот и пришла весна в Тадмор. Весна, которая, со всеми ее земными соками и ароматами свежей зелени, может быть, впервые в жизни не радует…
Арабская кухня для славян слишком пряная, вот почему Стип взялся стряпать штрукли — это была его любимая хорватская еда. Практически каждый раз в ресторане он заказывал штрукли — на закуску или на десерт. Но сам их никогда не готовил. Его бабушка когда-то, сто лет назад (на самом деле лет двадцать назад), рассказывала ему о том, какое это искусство — готовить домашние штрукли, это далеко не каждому дано.
— А я бы вареников наварил… украинских, настоящих, со шкварками и лучком золотистым, — сказал как-то Лавров.
Врлич воспринял это как вызов! Прежде всего — тесто. Оно должно быть упругим и хорошо раскатываться тонким слоем. Оказывается, лучше раскатывается тесто без яиц. Начинка — хорошо отжатый творог, яйца, соль, сметана, вместо которой Стип использовал местный йогурт — «лабан» из тадморского гастронома. Сметана в арабских магазинах редкость, а если и найдется, то она более кислая, чем наша, или безумно дорогая французская, поэтому на полтора литра мало кто разорится.
Главное, Врлич знал тайну хорватских хозяек: не следует сворачивать тесто рулоном по длине. С помощью прорезанного ножом креста в середине раскатанного блина он сделал кольцо, насыпал на него начинку и скрутил в своеобразный толстый обруч, который разрезал на десять отдельных штруклей краем плоской тарелки. Должно быть так, и никак иначе, потому что таким образом слепляются края теста и штрукли не распадаются при варке.
«Ну наконец-то. Может, хоть на кухне поладят. Не будут мне тут устраивать петушиных боев», — улыбался Халид, глядя на Стипа в накрахмаленном белом халате, хлопочущего на кухне.
Хорват аккуратно опустил штрукли в подсоленную кипящую воду, поварил пять минут, выловил шумовкой и перед подачей на стол залил сметаной.
— Вот, попробуйте и скажите, — потребовал Стип, — ели что-либо подобное?
— Сейчас попробуем, — пообещал Халид.
— Никогда не ели, да! — усмехнулся Виктор.
— Сперва попробуй, потом говори! — обиделся Врлич.
— Вкусно, — оценил Асаад, расправившись с обжигающе горячей штруклей.
— Вы, украинцы, не умеете варить вареники, — безапелляционно заявил Стип. — Хотя думаете, что умеете. Такие вы и в остальном.
— В чем остальном? — уточнил Лавров. — А что мы еще не умеем?
— Многое! — уклончиво ответил археолог.
— Например? — не отставал Виктор.
Стип ответил не сразу. Он доел очередную штруклю, промокнул губы салфеткой и сказал:
— Например, воевать не умеете! Совсем!
Лавров тоже посмеялся, вспомнив, как хорватские формирования Третьего рейха были наголову разбиты Третьим Украинским фронтом.
— Смейся-смейся, — обиделся хорват, — не умеете, но воюете… и всегда проигрываете. Крым-то у вас отняли и Донбасс, вот это смешно!
— Чушь ты несешь, образования тебе не хватает, истории совсем не знаешь, — возразил Лавров и достал из кармана стофунтовую банкноту. — Видишь арку ворот Адриана? — спросил украинец. — Она же была изображена на моем учебнике истории Древнего мира за пятый класс.
— Это ничего не меняет! — не согласился археолог. — Не умеете вареники варить и не умеете воевать. Это факт! How in Ukraine is the «tie»?[44]
— Краватка.
— Это от французского слова croate — «хорватский», которое разошлось по многим языкам, — пояснил Стип. — В XVII веке хорватский полк, состоявший на службе при французском дворе, в очередной раз победил турок. И Луи XIV тоже решил носить такой шарф, как повязанный на шеях хорватских солдат для защиты от натирания кирасой. Хорватские шарфы, завязанные особым узлом, стал носить весь французский двор как символ воинской доблести, даже если не надо было защищать шею от натирания острым краем железного панциря. Все, кто носит галстук, несут на своей шее символ доблести хорватского оружия!
Виктор, превозмогая боль, ложкой разламывал штрукли на куски, подцеплял вместе с куском немного сметаны и отправлял в рот. Ему вспомнился казак-характерник Пацюк из фильма «Вечера на хуторе близ Диканьки» (характерник может обладать сверхъестественными умениями — ловить либо отворачивать пули, становиться невидимым, превращаться в волка и т. д.). У Гоголя «Пацюк разинул рот, поглядел на вареники и еще сильнее разинул рот. В это время вареник выплеснул из миски, шлепнулся в сметану, перевернулся на другую сторону, подскочил вверх и как раз попал ему в рот. Пацюк съел и снова разинул рот, и вареник таким же порядком отправился снова». На себя он только принимал труд жевать и проглатывать.
«Мне бы сейчас такое умение, — подумал раненый. — Вот только хорватские штрукли крупнее наших вареников. Целой штруклей, пожалуй, подавишься!» А вслух ответил хорвату:
— Помнишь барельефы с пальмирцами? Они одеты в парфянскую одежду и, заметь, характерные скифские штаны. Изначально парфяне были союзом кочевых скифских племен, живших на юге Украины. Впоследствии они подчинили себе Иран, Армению и Месопотамию. С собой они принесли степную моду. Именно скифы первыми придумали и стали носить штаны. Причиной, побудившей их к такой инновации, стал преимущественно кочевой образ жизни. Когда большую часть дня проводишь на коне, штаны просто необходимы. Иначе сотрешь мошонку и сломаешь пенис. От скифов штаны переняли их соседи — германцы и кельты. Все, кто ходит в штанах, носит символ доблести украинских предков — скифов.
— О чем вы спорите, молодые люди? — возмутился Халид Асаад. — Кто из ваших предков убил больше людей? Что такое галстук? Абсолютно бессмысленная деталь одежды. Что такое штаны? Это женская одежда! Да-да, в наши дни, когда никто уже не ездит верхом, нет смысла носить штаны и подвергать свои чресла бессмысленным мучениям от сжатия и перегрева. Куда лучше мужчинам носить юбки или длинные рубахи. А штаны практическую пользу имеют лишь для женщин — не видно потеков менструальной крови на внутренней поверхности бедер, и не трутся друг о друга жирные ляжки. Это великая глупость мужчин всего мира — ходить в штанах, когда нет необходимости ездить верхом и портить свое мужское здоровье, и все из-за твоих предков, — еще раз подчеркнул старый смотритель Пальмиры, в упор глядя на Лаврова.
Лавров на минуту представил, как заходит на совещание инвесторов какого-нибудь телеканала в юбке: «Здравствуйте, куколки мои!» «Они бы там и офигели от такого нежданчика». Представив это, Виктор улыбнулся.
— Не смейся, не смейся, — проворчал старик, — я дело говорю. — И тут же набросился на Стипа, который тоже улыбался выкладкам старика: — И ты не смейся! Носить никчемушную удавку нам приходится из-за хорватов?
— Из-за французов, мы-то что, мы — славяне, — переобулся на лету тот.
— У меня есть арака — водка из фиников. Давайте выпьем? — предложил хитрый сириец.
— А давайте вздрогнем, — почти хором согласились славяне.
На каждой пьянке наступает такой момент, когда тостом становится последнее слово в разговоре.
— Когда из экспедиции все эвакуировались, мы поняли, что некому вести полевую документацию, и тогда появилась Светлана.
— Ну, давайте за Светлану!
— Только не чокаясь, по православному обычаю, — предупредил Лавров.
— Я уважаю православную веру, — согласился Врлич и выпил очередную стопку финиковой водки, поморщился, закусил и спросил у Виктора: — Кем тебе была Светлана?
Лавров ответил не сразу. Помолчал, расковырял гранат.
— Зачем тебе знать? — оборвал он разговор.
Крепкая финиковая водка подействовала как обезболивающее. Виктор изъявил желание немного пройтись, размяться и развеяться.
— Подожди, Лавров! — окликнул Виктора Стип, догоняя его в тесной прихожей. — Ты ведь любил ее? Любил?
Виктор смотрел в глаза своему сопернику. Да какому сопернику, когда та, ради которой был этот спор, давно ушла из жизни?..
— Как ты допустил, что она погибла? Как?! — сдавленно спросил Стип, в отчаянии схватив Виктора за предплечье.
Лавров посмотрел на руку хорвата, потом ему в глаза, и тот обреченно опустил свою широченную ладонь вниз.
— Я знаю, — с болью в голосе продолжил Врлич. — Она была со мной потому, что я… похож на тебя. Она видела во мне… тебя. Я чувствую это.
— Как бы то ни было, парень, — вздохнул Виктор, — ты заслуживал ее больше, чем я. Хотя бы потому, что вы молоды…
Не говоря более ни слова, он двинулся к выходу.
— Так знай! Ты все равно не будешь моим другом! Я тебе руки не подам! Никогда! — бросил вслед Стип, срываясь на истерику. — Никогда!..
Этот город заколдован, сбежать из него нельзя. Проходишь километры кварталов, огибаешь храмы, продираешься сквозь колоннады, а на горизонте снова он — этот вечный Тадмор.
У храма Белла Лавров остановился передохнуть. Здесь, под барельефами, он прятался, пытаясь проникнуть в пещеру девяти пророков. Тогда ему было не до изображений над головой, а теперь он их рассмотрел. Сохранились они не в лучшем состоянии, но все же кое-что разглядеть было можно. Вот бог солнца Малакбел с характерным венцом с солнечными лучами, как у христианских святых. Он же — бог плодородия, поэтому рядом с ним на жертвеннике покоятся фрукты, выращиваемые в садах оазиса Тадмор. Дальше изображены воины в римском боевом облачении. Внизу интересный барельеф: верблюд, несущий на себе тент, справа от него — три женские фигуры, закутанные с головы до пят в складчатую ткань. Наверное, такова была повседневная уличная одежда тадморских женщин, характерная ныне для всего мусульманского мира.
Эта традиция закрывать себя полностью тканью, видимо, пришла из времен, когда красивых женщин похищали. Как украл троянский царевич Парис супругу спартанского царя Елену. А еще в пыльном климате Ближнего Востока покрывала защищали тадморских дам от песка пустыни. В Коране, насколько было известно Лаврову, нет требований полностью скрывать женщину от посторонних глаз с помощью тканей, там есть предписания закрывать только первичные и вторичные половые признаки. Интересно, что языческая традиция, требующая прятать женщин под чадрами и паранджами, не была преодолена даже заповедями ислама.
Виктор вспомнил, как вернулась из Эль-Кутейфы Светлана Соломина — в глухой темно-коричневой бурке, которую она удерживала изнутри окровавленными пальцами со сломанными ногтями. Как она в строгой арабской одежде на грани провала доказывала бандиту Мустафе Насери, что Лавров — учитель медресе… Сердце опять сдавила боль.
Музей был закрыт, но в его дворе находилось много каменных саркофагов с барельефами. Как правило, все пальмирские эпитафии были написаны на арамейском языке и отличались краткостью. Начинались они всегда со слова «увы», дальше шло имя умершего: «Увы! Ярхибол, сын Сасана. Увы! Ярхаи его сын».
— Увы, Саломея! — тихо и с горечью произнес Виктор, рассматривая погребальный женский портрет. Возможно, так выглядела легендарная царица Зенобия.
По дороге обратно Лавров вспомнил, как бил себя в грудь предводитель друзов: «Я Дауд аль-Атраш! Потомок Фахр ад-Дина Маани, в Пальмире находится замок моего предка!»
Творение друзского эмира Фахр ад-Дина аль-Маани, жившего в XVII веке, нависает над Тадмором, его можно увидеть из любой точки древнего города. С властью Фахр ад-Дина какое-то время приходилось считаться даже османским султанам. Аль-Маани контролировал Ливан, часть Сирии и Палестины. Но в 1634 году османы разгромили войско друзов, и тадморскую крепость захватили турки.
Для осмотра суровая и аскетичная крепость была не очень интересна. Единственное, что поначалу поразило Виктора, — это огромный ров, выдолбленный в скале. Лавров даже пожалел, что заставил себя до нее добираться сто пятьдесят метров вверх. На самой верхней площадке казалось, что крепость сливается с окружающей местностью, но это обманчивый зрительный эффект — высота была огромная, весь оазис Тадмор как на ладони!
На переднем плане высились руины редких погребальных башен, затем виднелась полоска крепостной стены, которая слева уходила в заросли финиковых пальм, а справа поднималась на небольшую гору. С высоты друзской крепости было особенно заметно, что центральные колоннады города — это лишь небольшой участок, а жилые кварталы древнего Тадмора простираются на север и юг. С запада, из города Хомс, тянулась асфальтовая дорога, поблескивая на солнце. По ней в сторону Тадмора ехал пикап «Хонда Риджелайн», редкий для этих мест. Виктор видел такой на верблюжьих бегах в Хан-аль-Русе.
Даже птицы привыкли жить в безлюдном городе. Ходят вальяжно по тротуарам, как самые настоящие работорговцы. Правда, почти разучились летать. Халид Асаад смотрел на них из окна столовой гостиницы. Стип Врлич тоже подошел посмотреть, но не увидел ничего интересного. В руках он вертел оставленный на столе зуб громадного серого крокодила.
— Ты стал часто брать его в руки, — заметил Халид, — почему?
— Нет, не часто, вы ошибаетесь, — не согласился Стип и положил зуб, где взял.
— Нет, часто! — упрекнул Асаад и присел рядом.
— Если честно, я постоянно думаю о том, что он где-то сейчас плавает под нами, — наконец-то признался Врлич. — Наверно, я слишком испугался тогда, извините.
— Это существо описано на глиняных табличках… — счел нужным напомнить музейщик. — Его зовут Ям, бог воды. А вода в пустыне — это все.
— Этот крокодил Ям живет под землей?
— Раньше он жил на поверхности, но ушел под землю, когда изменился климат.
— А почему вы не уехали в Дамаск? Не можете расстаться с этими местами? Очень любите Тадмор?
Асаад молча кивнул.
— А у тебя семья есть? — спросил Халид.
— Никого, — поделился Стип. — Отца и мать убили проклятые янки. И вот опять война. Видимо, и мне не избежать этой участи.
— Это город с главным храмом бога Белла, — напомнил главный смотритель. — Здесь, на Ближнем Востоке, гражданская война шла испокон веков, с древней-древней древности. Об этом боге записи сохранились в Ветхом Завете, там он называется Ваал или Баал. Помнишь, во Второзаконии описано, как иудеи сорок лет бродили по разным землям?
— По пустыне, — отозвался археолог.
— Нет, не по пустыне, — заметил музейщик. — По пустыне они ходили всего два года, а потом ушли на плодородные земли Иордании. Землю обетованную Моисей увидел лишь издали, с горы Нево, но прежде чем он на нее поднялся, Моисей обратился к иудеям с прощальной речью по поручению Бога. Здесь все написано, — похлопал Халид по обложке Библии.
Богословскую беседу ученых прервал звук подъехавшего автомобиля. Халид Асаад выглянул в окно и увидел пикап «Хонда Риджелайн». Стип Врлич тоже выглянул и обнаружил мужчин в военной форме без знаков различия, которые остановились у гостиницы. Старший из них, Хейтам Стайхи, командир ополченцев-христиан партии «Баас», приказал подошедшему со стороны руин Виктору Лаврову:
— Иди сюда, ты!
Тон командира ополченцев был настолько враждебным, что Асаад поспешил на помощь украинцу, а хорвату лишь посоветовал:
— Сиди тихо и не высовывайся!
— А где наши автоматы, Халид? — спросил на всякий случай Стип.
— В моей комнате, на вешалке, — ответил сириец перед тем, как выйти во двор. — Но ты их не трогай!
Из вышедших ополченцев только один, тот, что стал слева, у капота, держал автомат АК-47 наизготовку. На деревянный приклад была наклеена католическая икона Девы Марии. Еще у двух приехавших автоматы висели на ремне через плечо.
— Ты что здесь ходишь, ты турист? — лающим голосом спросил Хейтам Стайхи.
— Нет, я не турист, — ответил Виктор Лавров.
— Американец?
— Украинец я.
На крылечко выскочил главный смотритель с возгласом:
— Э-э-э! Уважаемые! Он ваш, христианин.
— Стой там, старик! — резко приказал командир ополченцев и обратился к Лаврову: — Ну, перекрестись, раз ты христианин.
— Украинец я, — увещевающим тоном произнес Виктор. — Работаю здесь на раскопках, сильно поранился, а уважаемый Халид меня вылечил.
Хейтам Стайхи вглядывался в лицо украинца. Было заметно, что он силится что-то вспомнить.
— Послушайте! — опять вступился Асаад. — Начальник полиции Акрам Бассо уже проверял у него документы.
— Молчать! — оборвал музейщика Хейтам и обратился с перекошенным от злости лицом к украинцу: — Ты что, глухой? Перекрестись, ну!
Лаврову очень не понравилось, как распоряжается здесь этот любитель верблюжьих бегов. Осенять себя крестным знамением по такому поводу тоже не хотелось.
— Перекрестись! — прорычал Стайхи.
Виктор нехотя, как через силу, сложил пальцы правой руки щепотью, приложил ко лбу, потом к животу, к правому плечу, к левому.
— Что это было? — спросил Хейтам. — Ты же неправильно крестишься!
— Крестное знамение это было, — ответил монашеским тоном Лавров, — православное…
— Я тебя узнал! — выкрикнул Хейтам Стайхи, зловеще рассмеялся и обратился к своим ополченцам: — Он в Маалюле обнимался с главарем наших врагов аль-Джуляни! Расстрелять!
— Да подождите, он свой! — еще раз обратился к ополченцам Халид Асаад.
— Молчать, я сказал! — рыкнул Стайхи.
— Может, он и вправду наш? — нерешительно спросил боец, стоявший у капота с автоматом наизготовку.
Хейтаму Стайхи надоело пререкаться, он выхватил из-за пояса пистолет и направил в лицо украинца с явным намерением пристрелить на всякий случай непонятного чужестранца. Во время гражданской войны надеяться не на кого. Свои, не свои, чужие, не чужие… Внешне все одинаковые — игиловцы, оппозиция. Одеты одинаково, врут одинаково. На гражданской войне все «не свои». Свои — это только твое подразделение, где знают тебя в лицо. Никому не докажешь, что ты не ИГИЛ, что не ради военной хитрости перекрестился. Все равно тебя убьют на всякий случай. В такие моменты у кого военный перевес, тот и прав…
— Не надо! — страшно закричал Халид Асаад человеку с пистолетом.
Раздался звон стекла, из окна столовой прогремела короткая автоматная очередь. Это Стип Врлич добавил свои аргументы в дискуссию о том, кто свой, а кто нет. С этой секунды приезжие и встречающие стали смертельными врагами.
Две пули калибра 7,62 разворотили голову командира ополченцев, как переспелый арбуз, и тот рухнул замертво. Халид Асаад резко присел, развернулся и головой вперед юркнул обратно в помещение. Ополченец с автоматом наизготовку выпустил длинную очередь в окно, из которого по ним велся огонь, и заученным движением метнулся под защиту капота пикапа.
Виктор подхватил пистолет, выпавший из руки мертвого Хейтама Стайхи, и бросился за угол гостиницы. Вслед ему застучали автоматы двух ополченцев, но пока они упали, одновременно скидывая с плеч АК-47, пока снимали с предохранителя и передергивали затворы, Лавров уже оказался вне досягаемости — пули впились в каменный угол здания.
Хорват высунулся из окна и несколько раз выстрелил в ополченцев, лежащих перед пикапом. Его очередью заставил спрятаться обратно автоматчик, укрывавшийся за капотом с другой стороны машины. Лавров прижался спиной к стене, вслушиваясь в скупые одиночные выстрелы из окна и щедрые длинные очереди от пикапа. Виктор проверил самозарядный «Кольт Браунинг M1911»: магазин на семь патронов был полон. «Ну, Господи, помоги!» — прочел православный инок наикратчайшую молитву, высунулся из-за угла, прицелился с двух рук и застрелил ближайшего к себе автоматчика, укрывавшегося от выстрелов хорвата за задним колесом пикапа.
— Стип, прикрой меня! — крикнул Виктор и побежал за кузов «Хонды Риджелайн».
Второй автоматчик, прятавшийся за трупом своего командира, попытался убить Лаврова, но был поражен из окна хорватом. Бойца, который из-за капота вел огонь по окну Стипа, тремя выстрелами прикончил Лавров. Наступила звенящая тишина. Виктор, держа килограммовый кольт на вытянутых руках, кругом обошел пикап.
— Все, Стип, они мертвы! — предупредил он соратника.
Хорват не ответил. Изрешеченная дверь гостиницы для археологов медленно открылась, оттуда вышел Халид Асаад.
— Стип убит, — сказал он Лаврову.
— Стип?! — вскрикнул Виктор и побежал в дом.
Под подоконником, уткнувшись лицом в стеклянную крошку, лежал хорват. Лавров перевернул его и увидел, что автоматная пуля вошла ему под нос. Врлич умер мгновенно еще до окончания боя. Лаврову ничего не оставалось, как закрыть веки на застывших глазах своего соперника, навсегда оставшегося его спасителем.
Стоит дотронуться до ящика Пандоры, и судьбу наполняют чужие жизни, чужие беды и радости, гадости, преступления и наказания. Им нет конца и начала нет. Им нужно укрыться, спрятаться, свить гнездо в твоей голове. И так постепенно в ящик Пандоры превращается твоя голова.
«Никому нельзя верить… Никому!» — сокрушался Мартин Скейен в салоне VIP-класса, вылетая из Абу-Даби в Лондон. Проект оказался заведомо провальным. Его грандиозным планам не суждено было сбыться, даже с колоссальными капиталовложениями. Тайник девяти пророков был недоступен. По крайней мере в ближайшие несколько лет — пока идет война в этой дикой Сирии. Конечно, потом под видом научной экспедиции он проникнет под своды храма Белла, не пожалеет никаких денег, чтобы добраться до заветного саркофага. Но это будет не сегодня.
Радовало одно. Тех, кто мог помешать миллиардеру и знал что-либо о его проекте, уже не осталось в живых. Тупой генерал Захреддин, как и мерзкая воительница Саломея, нашли свою смерть у того тайника. Этот хитрый немец Себастьян Реннер выкарабкался, но был застрелен боевиками в музее Пальмиры (миллиардер ошибался, поверив кому-то из своих агентов, перепутавших Лаврова и Стипа Врлича.)
Да, Мартину придется улететь в свою Америку и до времени затаиться, ведь, как доложила его агентурная сеть, он попал в разработку к спецслужбам почти всего Ближнего Востока. Пришлось закрыть лаборатории в Багдаде, Дамаске и даже в нескольких городах ОАЭ. «А, не страшно. Копейки. Я еще вернусь, — успокоил себя Мартин, надевая наушники и опуская спинку мягкого кресла авиалайнера. — Мартин Скейен все помнит. Мартин Скейен ничего не забыл…»
Трупы ополченцев партии «Баас» Халид и Виктор погрузили в кузов пикапа. Это была тяжкая работа для восьмидесятилетнего старика и для мужчины средних лет, чьи глубокие раны на теле только затянулись. После погрузки каждого трупа они отдыхали, сидя на стульях — их Лавров вынес из гостиницы.
Потом отвезли кровавый груз к храму Белла, к шурфу, который выкопали французские археологи в начале ХХ века. Там их так же, по одному, перетаскали к двери с печатями девяти пророков и сбросили в пролом.
— Мастер Ям порадуется, — тяжело дыша, сказал Халид. — Здесь ему еды лет на пять.
— Кто это — мастер Ям? — полюбопытствовал Лавров.
— Тот, что оставил свой зуб у тебя в спине.
Виктора передернуло. Он опять вспомнил жуткую схватку с огромным крокодилом.
— Могу вас успокоить, почтенный Халид: я его убил.
— Ты ошибаешься, пан Лавров, — ответил хранитель музея, загадочно улыбнувшись. — Его нельзя убить. Он — дух, бог воды. Надписи о нем есть еще на древних табличках.
Белому духу, cыну Черного Солнца,
В жертву красавицу города мы принесем.
Будет земля плодородна, и воды пустыни
Нас не оставят в беде, подарив урожай.
— Вы же ученый, пан Асаад, — в тон Халиду ответил Лавров, — что вы такое говорите?
— Витья, ты знаешь, почему этот французский шурф был заброшен сто лет назад? — интригующим тоном спросил сириец. — А я знаю. Двух человек из французской экспедиции съел белый крокодил. Власти прислали взвод солдат. Спецназа тогда еще не было…
— Ну-ну, и что дальше? — с интересом слушал Виктор.
— А дальше — все. Ни один из группы не вернулся. Планировали специальную операцию. Но не было тогда ни снаряжения, ни приспособлений. А тут очередные политические события и война — битва у перевала Мейсалун. И никому уже не было дела до заброшенного французского шурфа.
— Похоже, там целая династия этих духов пещеры. Но я туда больше не сунусь! — воскликнул Виктор.
— Вот это разумное решение, — похвалил старик.
Халид Асаад совсем выбился из сил, и Виктор в одиночку замуровал дверь и засыпал ее землей.
Стипа Врлича похоронили в другом месте — в хорошо сохранившейся погребальной башне Элахбела II века нашей эры. Эту башню построили сыновья некоего Вахбаллата — Элахбел, Шокаи, Малик и Маанаи. По имени одного из них ее и назвали. На северной стене сохранились бюсты семьи Вахбаллата. В отличие от ранних башен, гробница Элахбела богато украшена, на стенах — коринфские пилястры, на потолке, который находится на высоте десяти метров, сохранились даже остатки росписи.
Сириец и украинец похоронили хорвата в пустом каменном саркофаге, сохранившемся с римских времен.
«Зарыли, как собаку», — с грустью подумал Виктор.
— Это хорошее последнее пристанище для археолога, — пояснил свое решение главный смотритель античной Пальмиры.
— Но как же родня?
— Он потерял всех еще в югославскую войну. Он никому не нужен… разве только этим руинам.
На ночном небе над Тадмором звезды — будто рассыпчатая каша. Будто толстая повариха из детского сада насыпала от души черпаком. И в горле ком, хочется выкрикнуть: «А мне не больно — курица довольна!», но курицы нет, ее уже зарезали. Ноги вязнут в холодном песке все глубже. Холодно, ветрено, и спать ложиться пора.
«Какая ахинея в голову лезет», — думал Лавров, готовясь ко сну. Только один он знал, как бороться с душевной болью: придумай какую-нибудь глупость, белиберду, ироничный памфлет. Это хоть ненадолго, но отвлечет от суровой реальности.
Утром Виктор насилу отмыл кузов пикапа от запекшейся человеческой крови. Проверил, не вытекла ли из пробоины тормозная жидкость, хватит ли бензина до Дамаска, померил щупом уровень масла в моторе, залил воды в бачок для омывающей жидкости.
— Ну что, прямо домой? — спросил у него Халид Асаад.
— Да, давно пора, соскучился очень, — честно признался Лавров и спросил: — Скажите, почтенный Халид, если бы меня убили, а не Стипа, вы бы тоже похоронили меня в тадморской гробнице?
— Да, тоже, — подтвердил главный смотритель. — Только в подземной, православной, они же православными были, первые христиане?
Виктор улыбнулся вместо ответа, потом с чувством вымолвил:
— Даже не знаю, как вас благодарить.
— Увези этот пикап подальше, — подсказал ему сириец.
Лавров открыл пробитую пулей дверцу, устроился на водительском сиденье, поправил зеркало заднего вида. Оглянулся на старика. Тот собирал осколки стекол, вывалившиеся во время перестрелки из фрамуги окна. Халид почувствовал, что на него смотрят, обернулся и махнул Виктору рукой — поезжай, мол. Лавров повернул ключ в замке зажигания. Мягко зарокотал мотор.
Декуманусом в градостроительстве Римской империи называют улицу города, ориентированную с востока на запад. Часть декумануса Пальмиры, непосредственно прилегающая к храму Белла, не сохранилась, там теперь проходит современная дорога, по которой покидал Тадмор пикап «Хонда Риджелайн».
Среди вещей хорвата Виктор заприметил DVD-диск без обложки на коробке. Удерживая руль левой рукой, он правой открыл плоскую пластиковую коробочку, достал блестящий диск и вставил в щель автомагнитолы. Раздались звуки исполняемой на скрипке-гусле мелодии зажигательного танца коло. Гусле звучала очень по-турецки. Две струны пронзительно пищали под смычком из конского волоса. Помимо гусле, мелодию поддерживала гайде, похожая на набор кельтских волынок. Но играющий на гусле был заводилой — этот музыкант разгонял энергию старинного народного танца и мелодии. Получалась очень динамичная и чувственная композиция, сочетающая и струнную музыку, и духовую. Виктору было невдомек, что с этого зажигательного коло близ Цетинского монастыря в Черногории и началась вся кровавая история.
В салоне пахло древностью — раскаленной пустыней, деревней, ночными кострами, глиной, камнями, одиночеством. До Дамаска оставалось 240 километров.