— Я очень надеюсь на вашу аккуратность, — сказал Саломее восьмидесятилетний профессор Варшавского университета Казимеж Михайловский.
В благодарность за то, что ее поставили на ноги, девушка была готова выполнять любую работу. Но обнаружив ее отличное знание арабского, английского, русского и персидского языков, ей предложили заниматься полевыми дневниками, электронной корреспонденцией и прочим.
Саломея жила в экспедиции уже четвертый день. Благодаря заботе трех ученых она пришла в себя достаточно быстро. Еще бы!
Надо было видеть, как профессор Михайловский разыскивал козье молоко на местном базаре или как Халид Асаад набивал свежими лепешками импровизированный тандыр на территории храма. А Стип Врлич тем временем ни на шаг не отходил от отощавшей и обессиленной гостьи, часами общаясь с ней на родном языке, который он изрядно подзабыл в своих вечных командировках. Это доставляло удовольствие и ему, и самой Светлане, ведь нет ничего лучше, чем внимание мужчины, который понравился с первого взгляда. Тем более что он оказался таким эрудированным, умным… под стать самому Лаврову. «Да брось ты думать о Лаврове! Забудь о нем!» — говорила она себе, но никак не получалось.
— Пишите предельно лаконично: число, час, кто и чем занимается, — продолжал поучать Саломею польский профессор. — Помните: ложное мнение занимает место истины.
В ответ девушка только кивала головой.
Археолог, историк искусства, академик Польской академии наук, Михайловский руководил археологическими экспедициями в Египте, копал Мирмекий в Крыму, Фарас в Нубии. В Сирии он обнаружил, что вся Пальмира стоит на карстовых пустотах, которые образуют сложный подземный ландшафт, состоящий из огромных подземелий, простирающихся под всем городом и выходящих далеко за его пределы. В отличие от наземной части Пальмиры, где шла постоянная перестройка города в течение последних тысяч лет, подземная часть осталась нетронутой. Профессор сделал вывод, что расположение подземных храмов Пальмиры соответствует расположению храмов на земле, поэтому выписал в экспедицию тридцатитрехлетнего горного археолога Стипа Врлича. Но в работу экспедиции вмешалась гражданская война. Ученым осталось лишь законсервировать раскопки до лучших времен, но, завершая свое дело, они наткнулись на замурованную дверь под храмом Белла.
— Тут без приборов не обойтись, — предупредил Халид Асаад, глядя на еле заметный проход неизвестно куда.
Казимеж Михайловский снял очки, в которых он рассматривал слившуюся со скалой каменную кладку, положил их в нагрудный карман и сказал Стипу Врличу:
— Слово за вами, горный археолог.
— Да, пожалуй, — согласился хорват. Он держал в руках мощный фонарь, позволявший увидеть еле заметные признаки замурованного входа в подземелье. — Поработаю, пан Казимеж. Только в затылок мне не дышите, выйдите на солнышко, чтобы я звуки мог послушать в чистом виде.
Оба старичка, сириец Халид Асаад и поляк Казимеж Михайловский, выбрались на поверхность и устроились под стенами храма Белла у темного зева старого французского шурфа столетней давности. Вернее, устроился лишь профессор Асаад. Легкий ветерок шевелил короткие седые волосы на его голове. Профессор Михайловский несколько нервно расхаживал между сирийцем и сидящей на складном стуле Светланой Соломиной. В клетчатой куфии с двумя черными обручами и клетчатой рубахе-ковбойке с короткими рукавами, с курительной трубкой в руке поляк смотрелся весьма эклектично.
Светло-русый Стип Врлич тоже надел ковбойку и в ней больше походил на канадского фермера. В наступившей тишине подземелья он простукивал молотком камни и прислушивался к характеру звука. Стук получался несколько разным, но надо было иметь тонкий музыкальный слух, чтобы понять это различие и сделать соответствующие выводы.
Светлана вскочила со стульчика, а Михайловский бросился навстречу Врличу, когда тот выбрался на поверхность.
— Ну, что там? — нетерпеливо спросил поляк, нервно потирая курительную трубку.
— Дверь? — уточнил Халид Асаад.
— Да, дверь, — кивнул хорват и сел на камни рядом с ним.
— А печати? — поинтересовался Михайловский.
— Девять штук, — доложил Врлич.
— Так… — задумчиво произнес Казимеж.
Он удовлетворенно кивнул Соломиной, заметив, что та внесла записи в полевой дневник. Покопался пальцами в бороде. У настоящего профессора обязательно должна быть борода. И все перед ним трепещут, потому что срабатывает комплекс студента. Вот идет такой профессор по криминальному району, а местные гопники перед ним раскланиваются.
— Ну что, будем вскрывать? — предложил горный археолог.
— Ни в коем случае! — запротестовал Халид Асаад.
— Применим потенциометр? — спросил Казимеж Михайловский.
— Он готов, — заверил сириец.
— Надо ставить датчики по моим отметкам, — предупредил хорват, вытирая запястьем пот, который тек у него по вискам.
— Так… — повторил польский профессор. Он сел между Халидом и Стипом, положил левую стопу на правое колено и, постукивая трубкой о подошву белой кроссовки, выбил пепел из трубки. — Вероятно, полость немалая.
— Да, — с готовностью кивнул горный археолог. — С десятиэтажный дом.
— Надо сделать замеры! — вскочил с насиженного места профессор Асаад. — По стенам, своду и полу.
— Такая большая пустота, — вступила в разговор Соломина. — Что же в ней может быть?
У Светланы разболелась голова, хотелось ее открутить и помыть изнутри под душем, как круглый аквариум.
— Для тайника великовата, — ответил Стип Врлич.
— Смотря что в нем прятать, — возразил многоопытный Казимеж Михайловский.
Город Тадмор наводняли девушки в никабах, с большими глазами, в очках с черепашьей оправой. В стеклах отражались многоэтажные дома, дорога, уходящая вдаль, троллейбус, небо, мороженое, хна на руках. А иногда попадались и такие девицы, у которых было по мужчине в каждом глазу. Но на раскопках древней Пальмиры конкуренток у двадцативосьмилетней Соломиной не имелось, тем более что никаб она не носила, обходилась хиджабом, оставляющим лицо открытым.
Когда стемнело, ветер усилился и скрутил волосы девушки в тугую косу. Тяжелая, она постоянно тянула голову вниз.
А на пальмах трепетали молодые листья и думали о свободе. Но им свободы не видать до осени, до иудейского праздника Суккот.
В узкие щели с ночного неба смотрели на Стипа и Светлану миллиарды глаз. Лучше не знать, чьи они, что им надо. Лучше быть мотыльком, живущим один день.
Эта скудная, но такая трогательная романтика, может быть, наполняла жизнь смыслом? Светлана впервые поймала себя на том, что стала задумываться, кто она, зачем живет, в чем смысл этих скитаний по стране, в которой, может быть, никогда не кончится война. Но эти вопросы, пробирающиеся в ее сознание, были не более чем игрой разума. Она все-таки оставалась хранительницей длани — жесткой и непримиримой женщиной-воином. А тем более сейчас, когда любимый мужчина предал ее…
— А ты сам как думаешь? — спросила Светлана у Стипа, с которым прогуливалась по безлюдным улицам мертвого города. — За этой дверью что-нибудь есть или все это бред?
— Никакого бреда! Обязательно есть, — твердо ответил Врлич.
— Что? — поспешно спросила девушка.
— Невозможно даже представить, — развел руками Стип.
Соломина провела рукой по крышке пустого каменного саркофага, у которого они остановились. Не отрывая ладони, она обошла его по периметру и присела с другой стороны на каменный выступ.
— Это же не просто археологический объект, — объяснил хорват, опершись руками о крышку саркофага. — Где-то здесь зародилась человеческая цивилизация. История. Десять тысяч лет известного нам бытия. Две мировые религии. Наслоение почти всех человеческих цивилизаций: Бактрийско-Маргианская, ранний Египет, нашествие ассирийцев, персов, потом Александра Македонского, Рима, государство Селевкидов, Омеяды, Аббасиды, крестоносцы, мамлюки… Ты представляешь этот котел культуры, знаний, языков, веры? Тут было что прятать и от кого.
Стип видел, что Светлане по душе его увлеченность древней историей. Он заметил, как блестели в темноте ее широко раскрытые глаза. Она подошла к нему и как-то целомудренно погладила по плечу.
— Ты знаешь, — продолжал Врлич, улыбнувшись, — у меня такое ощущение, что мы еще не прошли до конца…
Светлана прикоснулась прохладными пальцами к его щеке, покрытой короткой щетиной.
— А у тебя сединки… — сказала она невпопад. — Совсем как…
И тут же осеклась. Глядя на Стипа, она все равно видела в нем Виктора.
— Я знаю, — согласился молодой мужчина, — говорят, что седина украшает.
— У меня, наверное, тоже… седина? — спросила она, снимая хиджаб, заставляя собеседника пристально взглянуть на свои роскошные густые волосы и как бы разрешая коснуться их.
— Нет, Света, ты прекрасно выглядишь! — заверил ее Стип и погладил копну податливых волос.
Другой рукой он взял ее за плечо, притянул к себе и хотел было поцеловать, но Соломина мягко избежала этого, положив голову ему на плечо. Обняв руками его талию, она крепко прижалась к мужскому торсу.
— Света… — обратился Стип к спутнице, когда они разъединились и не торопясь продолжили прогулку по булыжной римской дороге.
— М-м? — отозвалась та.
— А может, тебе лучше вернуться домой? — предложил археолог.
— Куда? К кому? Кто меня там ждет? — задала она три риторических вопроса подряд.
— Ну… если найдется, к кому вернуться? — не сдавался ученый.
— Ты что? Серьезно?
— Очень!
— Я могу и вернуться, — поджав губы, ответила девушка.
— Да ладно, — остановился Стип, не веря удаче. — Не слушай меня, дурака! Вместе — значит вместе…
«Опять это проклятое слово — вместе. И Лавров точно так же говорил. Вместе…» — подумала Саломея, чуть ускорив шаг. Она пошла вперед, но потом остановилась в смешанных чувствах.
Что было между ними — между сербской девушкой и хорватским парнем? Какая-то чудовищная несправедливость столкнула их народы лбами, внушив искусственные ценности, посеяв вражду между, по сути, двумя половинами одного народа и разорвав страну в клочья. Ведь они даже говорили на одном языке, и ближе в мире у них не было никого. Но весенним вечером ни Саломея, ни Стип не вспомнили об этих условностях. Серб… Хорват… Какая разница? Просто мужчина и женщина.
Врлич подошел ближе и обнял ее за плечи:
— Я знал, что встречу тебя. Не думал, конечно, что это произойдет именно в этой командировке, в Пальмире, где и женщин-то нет, одни старички-профессора. Но когда тебя увидел, сразу понял, что это ты, та самая, единственная.
Светлана обернулась к нему, всхлипнула. Он прижал ее к себе и принялся целовать мокрые от слез глаза, щеки, губы.
«Он похож. Он только похож на него. Ну что ты делаешь, глупая? — говорил внутренний голос девушке, но тут же и ответил: — Ну и что? Лавров бросил тебя. Просто бросил. Он сам виноват. А-а-а, будь что будет».
На этот раз она не отворачивалась, только чуть слышно и с облегчением рыдала. Наступающая весна била в самое сердце: «Забудь, забудь, забудь… Ты свободна».
Эту ночь она была со Стипом, но так хотелось, чтобы это все-таки был Виктор. Эх! Забудь… Забудь…
Виктор Лавров находился в этой белой глянцевой тюрьме несколько дней. Он хорошо помнил речной порт в Мосуле, контейнеровоз, прогулку по палубе, приглушенный звук выстрела и укол в сонную артерию, а затем… Он очнулся в лаборатории. Вокруг него хлопотали странные люди в белых халатах. Затем состоялся поверхностный опрос:
— Кто вы?
— Меня зовут Артур Коузи.
— Откуда вы?
— Остров Святой Елены, округ Джеймстаун.
Лавров все рассчитал верно. Проверить его быстро будет неимоверно трудно, поскольку географически изолированный остров в Атлантике находится вдали от цивилизованного мира, к тому же в тысяче миль от Африки. Ему нужно было выиграть время. Он сразу понял, что имеет дело со спецслужбами Мартина Скейена, и не хотел раскрывать свою принадлежность к родине в воюющей стране. Тем более что миссия его была далеко не публичной. Нужно было перетерпеть и прикинуться простаком, чтобы при малейшей возможности бежать.
— Что вы здесь делаете?
— Кто вы, чтобы я перед вами отчитывался?
— Вопросы здесь задаем мы. Итак, что вы здесь делаете?
— Работаю охранником у девушки по имени Ирэн Кларк. Она наняла меня в Йоханнесбурге и приехала сюда, чтобы найти своего отца.
Виктор плел то, что приходило на ум, однако другой возможности спутать карты у него не было. Конечно, он очень рисковал, но свято верил в то, что, обнаружив его пропажу, Саломея затаится и ее будет не так просто найти. Благо документы Лаврова остались с ней, в его заплечной сумке.
Теперь же, спустя какое-то время, лежа на кровати, он понимал, что если бы Светлану действительно поймали, то не было бы нужды и в нем. Значит, она все-таки успела скрыться, поэтому эти «доктора» и возятся с ним.
«Навесили датчиков на голову!»
И правда, под коротким ежиком светло-русых волос прощупывались горошины то ли родинок, то ли бородавок, то ли папиллом. Но ощущались они как инородные тела. Видимо, их прикрепили, когда Виктор был без сознания. Однажды ночью в полной темноте Лаврову удалось снять один датчик, больше напоминавший обычного лесного клеща, присосавшегося к коже. Эти датчики работали дистанционно, как подслушивающие устройства, только они читали мысли. Журналист в этом убедился. Любой его рефлекс — желание поесть, почитать новости или что-либо другое — тут же находил отклик. Его регулярно кормили, а на одной стене при надобности сразу включался большой экран с интернетом, где страницы перелистывались, а ссылки нажимались усилием воли.
«Фантастика. Можно подумать, что я в гостях у капитана Немо, только современного разлива».
«Быть подопытным обидно, но весело, — думал Виктор. — Правда, кормят хорошо. Сегодня на обед был луковый суп с пармезаном и отбивная. Можно и посидеть в такой тюрьме».
И все же Лаврову не давало покоя то, что в его голову кто-то забрался, и это его откровенно злило.
«Устроили тут цирк. С насекомыми, с океаном, с Гималаями. Ну хорошо! Хотите цирка? Будет вам цирк».
Виктор всегда тянулся к знаниям и не прекращал учиться всю жизнь, отдавая предпочтение не столько интернету, сколько самостоятельной работе с «живыми» документами — с научной и исторической литературой. Только пропустив через себя горы информации, поняв ее, осознав и применив на практике, можно стать настоящим ученым. Лавров никогда не считал себя ученым — и это правильно. Чем меньше самомнения, тем больше реализации замыслов. Или, если проще, меньше говори, больше делай. Этому его еще с детства учил отец — простой и честный рабочий кислородного завода.
Вот и в области функционирования мозга у Лаврова имелись определенные познания. Человеческий мозг, до конца никем не изученный, состоит из двух полушарий, которые связаны между собой нейронами. Связь эта двух видов — постоянная и временная. Постоянная связь — это безусловные рефлексы. То, что человек делает каждый день, даже не задумываясь, — принимает пищу, отправляет естественные надобности, спит, говорит, двигается. Временная связь — нечто другое, то, чем человек живет в данный момент: учится, анализирует, рассуждает, познает для себя новое, приобретает навыки. Временная связь — как записывающее устройство, помещающее информацию на отдельный чистый лист, как компьютерный файл, который заполняется набором клавиш и хранит все это где-то на жестких дисках.
Когда человек спит, работают только постоянные связи мозга, связанные с рефлексами: перевернуться на другой бок, почесаться во сне или, извините, проснуться и сходить в туалет.
Темной стороной науки остается то, что человек видит во сне. Набор непонятных символов и образов, которые порой имеют мистическое значение. Но Виктор не верил снам. Он привык полагаться на свои временные связи мозга — интеллект и здравомыслие. Именно поэтому его ироничная натура и несносный характер сразу же выдали ему идею борьбы с теми, кто попытался проникнуть в тайны его сознания.
«Ладно! Раз вы такие крутые, угадайте, чего я сейчас хочу?» — подумал он, начав приводить свой план в действие.
В ту же секунду в стене напротив обозначилась дверь и на табло загорелась надпись Washroom[41]. Дверь отъехала от стены точно так же, как входная.
«Ну дают! Может, еще за меня и сходят?» — Виктор встал с кровати и засеменил в сторону открытой двери.
Войдя в уборную, он открыл бачок унитаза и, быстро сняв пижамную рубашку, окунул ее в воду. Затем намотал ее себе на голову и вышел обратно в комнату.
В ту же секунду приборы у исследователей за стеной потеряли сигнал и в «стане противника» начался переполох.
— Мэттью, что это? — спрашивал первый спецагент второго.
— Спроси что-нибудь полегче, Билл, — нервничая, отвечал второй.
— Сигнал как будто накрыло простыней… мокрой.
На экране осциллографа на электронной оси координат виднелись сплошные шумовые помехи.
— Не болтай ерунды. Ты же знаешь, на датчики не способно повлиять ничто, — откликнулся Мэттью.
— Не способно, но влияет же, — неуверенно пробормотал ученый.
— Да вроде влияет, — так же неуверенно согласился собеседник.
Подопытный же спокойно лежал на кровати, как помывшаяся дама в чалме из полотенца, и его мысли были нечитаемы.
Тот, которого звали Мэттью, вскочил и стукнул по столу кулаком, его коллега Билли подпрыгнул, не ожидая такой реакции.
— Пойдем, снимем с него эту проклятую чалму! — решительно сказал Мэттью.
Виктор продолжал лежать и уже почти заснул, когда его разбудил звук открывшейся входной двери.
В комнату, аккуратно ступая, вошли двое ученых.
— Оу! Хелло! Поиграем, девочки? — задорно спросил по-английски Виктор, сев на край кровати.
Двое спецов понимали, что в физическом противостоянии с этим странным человеком у них шансов немного. Но тут Виктор заметил за их спинами женщину-охранника с пистолетом и электрошокером наготове.
— Даже не думай! — набираясь смелости, сказал Мэттью Виктору, взглядом давая понять, какая у них с Биллом защита.
— О, да-а-а! Девочки, ведомые мужиком в юбке! — продолжал издеваться Лавров.
Агенты в белых халатах наконец подошли к журналисту, и Билли взял его за голову, пытаясь снять «чалму».
— Б-а-а-х! — резко выкрикнул Виктор, Билли спешно отдернул руки, и дерзкий пленник захохотал.
За это он получил рукоятью пистолета по голове и, оглушенный, упал навзничь. Жестокая, как и положено охраннику, надзирательница без особых церемоний сорвала с головы журналиста его еще мокрую рубашку и молча протянула Мэттью.
— А я думал, вы меня полюбите, мэм, — приглушенно произнес Виктор, улыбнувшись.
— Не надо так, Си, — недовольно пробурчал Мэттью женщине. — О’Салливан нам голову оторвет, если что-то случится.
Вернувшись в потайную комнату, Билл и Мэттью с радостью обнаружили, что сигнал осциллографа пришел в норму. Добросовестный Билл опять сел за дешифратор, однако радоваться пришлось недолго.
Отлежавшись, пленник вновь захотел в туалет и пошатываясь побрел к двери. Во второй раз он вышел из уборной абсолютно голым, в чалме из мокрых штанов на голове, и сигнал опять пропал.
— Да что ж это такое! Черт бы его побрал! — закричал Мэттью.
Женщина-охранник Си и Мэттью с Биллом снова вошли в комнату с неугомонным пленником.
— Опять валяете дурака, мистер Коузи? — грозно спросил Мэттью.
— Наконец-то вы назвали меня по имени! — искренне обрадовался Виктор. — За это вас ожидает приз — мои мокрые штаны.
Он снял новую «чалму» с головы и протянул опешившему Мэттью.
— Придурок! — разозлился Мэттью и выхватил мокрую тряпку из рук пленника.
Все трое быстро вышли из комнаты, и дверь автоматически закрылась.
— Ну вот, я же говорил, что дело в повязке, — с облегчением объявил Билл, когда опять подошел к экрану осциллографа.
— Я все еще не представляю, как такое может быть? — с досадой обронил Мэттью. — Новая система не должна давать сбоев. Уже полгода работала как часы.
— Я думаю, — с азартом ученого начал Билл, глядя на Мэттью. — У меня уже есть версия. Дело в том, что электромагнитное излучение…
— Билл! — резко прервал его товарищ, уставившись в осциллограф. — Смотри!
На экране прибора сигнал то появлялся, то перекрывался плотным шлейфом помех, причем с одинаковой частотой.
Билл и Мэттью переглянулись и посмотрели через стекло на своего подопытного. Лавров лежал на кровати, то закрываясь с головой одеялом, то выныривая из-под него. Причем каждое его исчезновение под одеялом соответствовало пропаже сигнала на осциллографе.
— Ну, это уж слишком! — взвился Мэттью. — Этот сумасшедший доведет меня до инфаркта.
— Что у вас тут происходит? — послышался голос начальника.
О’Салливан бесшумно вошел и наблюдал за беспомощностью своих подчиненных.
— Он достал… — начал было Билл, но начальник перебил его:
— Да? И кто же из вас разведчик? Вы или он?
На стол рядом с приборами упала папка с досье на украинского журналиста Виктора Лаврова.
В этот день по просьбе Халида Асаада власти прислали роту охраны из ближайшей части сирийской армии. Ничего особенного не случилось, да и золота в слоях эпохи бронзы найти никто не ожидал, но главный смотритель Пальмиры предпочел перестраховаться. Чтобы не поднимать панику в маленькой экспедиции, старый сирийский ученый никому не рассказал, что вчера вечером неподалеку от храма Белла заметил подозрительное движение людей с теодолитом. Двое мужчин смотрели в узенький глазок прибора по очереди, что-то записывали в тетради и, оживленно махая руками, о чем-то спорили. Издали их можно было принять за геодезистов, но лишь непосвященному. Халид Асаад даже издалека сообразил, что двое мужчин вообще не умеют пользоваться прибором для измерения горизонтальных и вертикальных углов. На самом деле они под видом специалистов по геодезии следили за экспедицией.
А сегодня по прибытии роты охраны «геодезисты» не появились.
Весь состав экспедиции полностью уместился в просторном прохладном кабинете Халида Асаада с искусственным фонтаном, журчание которого впутывалось в негромкую беседу совещания.
— Значит, так, да? — уточнил польский профессор Казимеж Михайловский, как бы продолжая уже начатый разговор.
— Да, так! — уверенно подтвердил доклад хорватский археолог Стип Врлич.
— Перекрытия надежные? — поинтересовался главный смотритель Халид Асаад.
— Вне всяких сомнений, — заверил его хорват, — свод над дверью цельный, монолитный. Это подтверждается и графиками.
— И все-таки тут что-то есть, — оторвалась от протоколирования совещания Светлана Соломина.
— Вы правы, — согласился профессор Михайловский. — Эта пустота не вызывает у меня доверия. Главное, не прощупываются контуры.
— А может, попробовать применить рентген? — неуверенно предложила девушка.
— Бесполезно! — отмахнулся поляк. — Для того чтобы получить контур, надо сделать снимки точек, а где эти точки?
Профессор посмотрел на хорвата, которого сам же и пригласил в экспедицию, чтобы тот отвечал на подобные вопросы.
— Эти точки в глубине скалы, — уверенно сказал Врлич и поводил шариковой ручкой по схеме, лежавшей перед ними на столе.
— Вот именно, — меланхолично кивнул профессор.
— Что же дальше? — поинтересовалась Соломина.
— Вскрывать не будем, — твердо решил Асаад. — Дверь сфотографируем, печати скопируем с помощью кальки, а потом все засыплем до лучших времен.
— Абсолютно с вами согласен, мой друг, — поддержал сирийца Михайловский.
В подземелье храма Белла было холодно и неуютно, несмотря на то что солнце днем припекало совсем по-весеннему. Халид Асаад, открыв клеть для членов экспедиции, еще раз осмотрел окрестности. Неподалеку от храма прогуливался пеший патруль сирийской армии. Можно было вздохнуть спокойно.
Копировать печати поручили Стипу как самому молодому — у него не было артрита, и он мог долго держать поднятые руки на весу.
Хорват накладывал на каждую древнюю печать, размером и формой с айфон, лист кальки и заштриховывал мягким карандашом так, как это делают дети, зарисовывая монетки, подложенные под тетрадный лист. Фотографии, разумеется, тоже были сделаны, но калька давала исследователям дополнительную информацию. К тому же, чего уж греха таить, восьмидесятилетние ученые предпочитали привычные технологии прошлого века.
— Вы можете прочитать знаки на печатях, пан Михайловский? — полюбопытствовала Соломина.
— Нет, милочка, я могу только с достаточной степенью уверенности сказать, что это протоэламское письмо, — развел руками поляк.
— Ну, я тоже могу это сказать, — брякнула Светлана, но тут же смутилась, поймав недовольный взгляд профессора из-под очков.
В это время Врлич, для того чтобы заштриховать кальку, наложенную на самую верхнюю печать, оперся всем телом на каменную кладку дверного проема.
Неожиданно древние камни порога, на котором стоял Стип, сдвинулись и весь дверной проем с грохотом провалился под тяжестью ученого внутрь. Археолог вместе с дверью сорвался в пропасть. Снаружи только услышали его испуганный вопль.
— О-о-о, Матка Боска! — вскрикнул профессор и кинулся к проему.
— Казимеж! — попытался остановить его Халид Асаад.
Светлана моментально среагировала на движение старика и, подскочив к нему, ухватила за плечи. И это спасло Михайловского от гибели. В отчаянии он чуть было не упал вслед за хорватом. Секунд через пятнадцать раздался удар о воду где-то глубоко внизу.
Участники экспедиции с ужасом переглядывались. Что будет дальше? Халид Ассад, сглотнув ком в пересохшем горле, на всякий случай крикнул в проем:
— Сти-и-ип! Мальчик мой!
— А-у-у! — послышалось в ответ.
Присутствующие снова взволнованно переглянулись.
— Стип, ты живой? — крикнула Светлана.
— Живой, живой, — донеслось снизу.
Барахтаясь в холодной и страшной пучине, он все еще до конца не понимал, как сумел не разбиться, падая с тридцатиметровой высоты.
— Фонарь! — скомандовал Асаад.
Соломина кинулась за фонарем.
— Держись! — крикнул в темноту профессор Михайловский.
— Удивительно полезный совет! — огрызнулся глубоко внизу хорват.
Отчаянно загребая руками, он пытался нащупать ногой дно, но безуспешно, и от этого только екало сердце. «Может быть, там глубина до центра Земли?» — испуганно подумал он.
Наконец появилась Соломина с фонарем и большим мотком веревки.
Осветив провал, девушка громко выдохнула.
— Тут какая-то корневая система. Это его и спасло. Падая, цеплялся руками и смягчил удар о воду.
— Да откуда здесь корневая система? — раздраженно спросил Асаад. — Я работаю здесь шестьдесят лет и не видел ни одного дерева поблизости.
— Корни отдельных деревьев могут жить и тысячи лет, — поучительно произнес Михайловский и увлеченно начал рассказывать: — Вот когда я раскапывал старину в Восточной Африке…
Саломея поняла, что этот опус затянется надолго.
— В общем, так, дедушки! Слушайте меня! — сердито сказала она. — Не кричим! Не волнуемся! И ничего не боимся! Вам понятно?
Неожиданная перемена в поведении кроткой участницы экспедиции была настолько разительной, что старики только кивнули головами.
— Тогда скажите мне, вязать альпинистские узлы кто-нибудь умеет?
— Я, — отозвался Халид Асаад и добавил: — Какой тебе узел, дочка?
— Такой, чтоб не сорваться, — улыбнулась Соломина и протянула старику свободный конец веревки, кивнув на стоящую рядом колонну.
Руки старого смотрителя музея отлично помнили то, что нарабатывалось годами. Он быстро обернул веревку вокруг каменного монолитного столпа и затянул мудреный альпинистский узел. Саломея бросила моток веревки вниз.
— Будем спасать. — С этими словами она начала спуск.
Сверху ей светили фонарями Халид и Казимеж, а далеко внизу журчала вода. По правде говоря, она делала это второй раз в жизни. И то, первый ее спуск был с Виктором Лавровым на склонах Южного Тавра. Но отчаянная ситуация вселила уверенность, и девушка все выполняла правильно, отталкиваясь ногами от склизких корней. Она то и дело окликала хорвата, и тот отвечал ей откуда-то из темноты. Наконец Светлана «приводнилась». Но это было еще не все.
Течение подземной реки отнесло Стипа достаточно далеко от места падения. Чтобы добраться до него, Соломиной пришлось погрузиться в холодную темную воду. Резкими взмахами кроля она догнала Стипа, плывущего брассом ей навстречу против течения.
— Осторожно! — сказал он девушке, как будто это не она его спасала, а он ее.
— Осторожно! — вторила ему Светлана, осматривая голову хорвата в поисках ран.
Они добрались до берега, если можно так назвать небольшой каменный уступ с противоположной стороны от провала.
— Вы живы? — послышался крик Михайловского.
— Вашими молитвами, профессор, — с иронией ответил Стип.
Светлана достала из мокрой куртки фонарь, включила его и пошарила лучом света по стенам вверху.
— Смотри! — толкнула она Стипа.
Наверху в стене на высоте не менее пятнадцати метров в скалу была вмурована дверь правильной формы. Они нашли ее! Дверь, которая считалась легендой! Заветная дверь под усыпальницей — мечта мировой истории и археологии… Она была здесь.
Внезапный всплеск и душераздирающий крик Стипа вывел Саломею из состояния эйфории.
Кто-то схватил его за ногу и тянул вниз, в темные глубины. Он всеми силами упирался, продолжая дико орать, отчего пещера наполнилась многократным эхом, а у стариков все похолодело внутри.
Саломея посветила фонарем в смолистую темень заводи. О ужас! Ногу Стипа держала громадная зубастая пасть, торчащая из воды. Гигантский белый крокодил, неизвестно откуда взявшийся, ухватил свою добычу крепко, не желая отпускать.
— Беги! — кричал хорват Саломее. — Он сожрет нас обоих! Беги!
Но девушка будто не слышала. Она почувствовала: еще мгновение, и это страшилище, резко дернув головой, просто оторвет ногу археолога, как обычно делают аллигаторы, разрывая добычу на части. Презрев страх, она выхватила охотничий нож, который висел у нее на поясе, и, совершив умопомрачительный прыжок через голову монстра, развернулась в воде. Оседлав чудовище, она нанесла несколько ударов лезвием по его голове. Как бы не так! Бронированная башка рептилии выдержала эти тычки маленьким клинком, будто это было вовсе и не оружие.
Не теряя самообладания, отважная девушка нацелилась на глаза пещерного убийцы. В течение нескольких секунд страшилище лишилось обоих глаз и отпустило уже, казалось, верную добычу.
Сняв с головы Стипа бандану и разорвав ее пополам, Саломея крепко перетянула этими тряпками изувеченную ногу археолога.
— Да не очень-то и болит, — храбрился хорват.
— Помалкивай, Индиана Джонс, — недовольно ворчала девушка. — От потери крови захотел умереть?
— С тобой хоть от дизентерии готов, — шутил тот.
«Господи, как же он похож на Виктора», — опять подумала Светлана.
— Будем выбираться, — вслух сказала она и посмотрела в далекий проем над пещерой. — Эй, наверху! Вы нас ждете?
— Ждем! — был ответ.
Старики приволокли откуда-то стальной блок и, перекинув через него веревку, соорудили нечто наподобие лебедки. Все было готово к поднятию раненого археолога наверх.
А в древней пещере лежал в углу слепой белый крокодил. Откуда ему было знать, что много лет он не просто жил здесь, а охранял реликвию?
Капли со сталактитов падали, тикая, словно часы на стене вечности. Дверь, может быть, ровесница этой самой вечности, была найдена.
И снова они собрались в кабинете главного смотрителя Халида Асаада, и снова струи искусственного фонтана впутывались в их речи.
— Значит, точно такая же? — спросил профессор Михайловский, попыхтев своей трубкой.
— Абсолютно! — заверил его Стип Врлич, морщась от боли.
— И с печатями? — уточнил Халид Асаад.
— Естественно! — ответил археолог, хотя ничего естественного в этом не было. — Да еще с какими-то тварями на охране.
— Западноафриканские крокодилы Мавритании приспособились к пустынному климату Сахары и в сухой сезон живут в пещерах, но ничего подобного я про Сирийскую пустыню не слышал, — пожал плечами Казимеж Михайловский.
— Слышал — не слышал! — возмутился Асаад. — Его надо везти в госпиталь! Вы что, не видите, это зубы крокодила!
— Притом уже слепого, — усмехнулась Саломея, глядя в лезвие ножа, как в зеркало, чем привела в ужас обоих стариков. — А в госпиталь, конечно, надо, — добавила она.
— Да не поеду я в госпиталь! — воскликнул Врлич, который вколол себе изрядную долю обезболивающего.
— Тебя тут никто не спрашивает! — сверкнул глазами Казимеж. — Я отвечаю за тебя и не хочу, чтобы…
— А вы не хотите, профессор, чтобы сегодня же здесь столпилась вся Сирия и пара сотен специалистов со всего мира? — осадил поляка Стип и продолжил развивать тему: — Съедутся, привлекут телевидение, начнут кудахтать о великом открытии. Их великом открытии, а не нашем с вами! Придут, так сказать, на все готовенькое…
— А как же война? — недоуменно спросила Саломея.
— Ой, ты не знаешь этих сумасшедших ученых! Кому война, а кому мать родна, как говорят русские. Какая может быть война, когда в воздухе висит сенсация мирового уровня!
Это, конечно, был очень весомый аргумент в пользу хорвата, и все члены экспедиции покорно замолчали.
— И все же, откуда здесь взялись крокодилы? — перевел разговор на другую тему Стип.
— В Сирии, как в Африке, есть понятие «вади». Это арабское название сухих русел рек, заполняемых во время сильных ливней, — пояснил Халид Асаад. — В Сахаре уровень воды в таких местах иногда поддерживается за счет подземных вод, поступающих на поверхность земли. В месте Аршей и месте Такант в Мавритании живут крокодилы.
— Почтенный Халид, вам известно хоть об одной находке костей крокодила в отчетах археологических экспедиций Пальмиры? — возразил ему Михайловский.
Халид Асаад неопределенно развел руками:
— Эти воды могли служить для жертвоприношений богу воды Эа. Божество жило под землей, где, согласно древним шумерским текстам, находилась область подземных вод — «апсу»…
— Да о чем вы спорите? — воскликнула Саломея. — Вам мало живых свидетелей, профессор? Или вы только своим бумажкам верите?
— Ах, да-да, — спохватился старик, — о чем это я?
— Главное, что мы все-таки нашли эту дверь! — радостно заявил Стип.
— Но эта дверь наверняка опять с ловушкой, — задумчиво сказала девушка. — А за ней следующая.
— Да нет же! Нет! Это последняя дверь, я чувствую! — Стип даже вскочил от возбуждения, не обращая внимания на боль в раненой ноге. — Тайник именно здесь!
Немного прихрамывая, археолог принялся расхаживать вокруг искусственного восьмиугольного фонтана.
— А что вы скажете под запись, профессор? — обратилась секретарь собрания к члену Польской академии наук.
— Я? — риторически переспросил Михайловский и запыхтел трубкой. — Я скажу следующее: как руководитель экспедиции я приказываю проем наглухо закрыть, свет убрать. Пригласить смену охраны. Всем участникам экспедиции… отдыхать. И покинуть свои рабочие места.
— А как же дверь? — разочарованно спросил Врлич.
Казимеж Михайловский встал, чтобы не разговаривать с молодым археологом, глядя на него снизу вверх.
— Я хочу быть понятым однозначно и до конца. — Научрук экспедиции тоже принялся расхаживать по кабинету, засунув руки в карманы. — Как ученый, я проявил самую непростительную слабость — нетерпение. Мог погибнуть человек. Больше этого не повторится. Даю слово. Отныне никаких неврозов и никакой спешки! Только ясный археологический план.
— Профессор, — бесцеремонно перебила ход мыслей Михайловского Соломина, — когда мы были в пещере, я заметила несколько ходов там, внизу. Они ведут вглубь.
— Скорее всего, породы обваливаются. Такое бывает, — предположил Стип.
— А может, не породы? Может быть, это сеть подземных ходов, которые ведут куда-то наружу, в неизвестное нам место? — выдвинула гипотезу Саломея.
— Все равно! Тщательная техническая подготовка! Нам необходима дополнительная техника, — решительно сказал поляк. — У меня просьба к вам, господин Асаад…
— Видимо, речь пойдет о надежном альпинистском снаряжении, пан профессор? — попытался угадать Халид.
— Да! — кивнул головой Казимеж. — И еще о портативном газоанализаторе.
— Газоанализатор? — переспросила Соломина. Она записывала за Михайловским, и ей показалось, что она ослышалась. — При чем здесь это?
— Пока ни при чем, — ответил Михайловский, — но не исключена возможность, что газоанализатор понадобится.
Если вам кажется, что девушка не умеет хитрить, то она хитрит в три раза больше. Когда мужчина уснул, Саломея еще несколько часов прогоняла протоэламские знаки с девяти печатей через программу дешифровки, скачанную в лаборатории Мартина Скейена. Это был трудный для понимания язык, в котором субъектами были действия: не «птица летит», а «полет птичится», не «мы идем», а «ходьба приняла форму нас двоих». Перевод иероглифов с девяти печатей получался примерно таким:
1. Мы, названные пророками, посланы сюда, чтобы указать вам путь.
2. Пусть погибнут жестокосердные, погибнут от дел рук своих, но только чистые духом, которые дойдут до этого порога, наследуют то, что мы оставляем.
3. Мы посланы, чтобы сообщить вам: в великих муках рождено живое на земле, великие беды ждут вас в будущем. Каждый день. Каждое мгновение.
4. Чем дальше вы пойдете во времени и в познании, тем быстрее приблизите свою гибель.
5. Есть только одна надежда для человека, одна сила, способная его спасти.
6. Главный наш дар — оружие против Зла, оно перед вами, за этой дверью.
7. Оружие дано вам Богом, создавшим землю, но вы забыли о Нем. Вернитесь к Нему.
8. Да будет Бог один для всех племен. Станете понимать друг друга и спасетесь.
9. Пусть звучит цевница…
Компьютерная программа перевела название инструмента на английский язык украинским, в общем-то, словом, означающим многоствольную флейту, состоящую из нескольких трубочек разной длины. Нижние концы трубок закрыты, верхние открыты. Звук образуется путем направления струи воздуха на край трубки. Каждая трубка издает один основной тон. Но программа не написала «сиринга» или «флейта Пана», у которых семь трубочек. Лишь цевница, как человеческая кисть, состоит из пяти пальцев, и каждый палец-трубочка имеет свое название: самая длинная — гудень, покороче — подгудка, средняя — четвертака, мизютка.
Саломея достала бронзовый тубус и открыла его поворачивающим движением, как дети вскрывают желтую пластиковую капсулу «Киндерсюрприза». Внутри покоились пять костяных трубочек, сложенных в человеческую кисть, — десница Иоанна. Теперь до Саломеи дошло, почему хранителем десницы могла быть только женщина, — ведь на этом инструменте играют лишь женщины.
Письмена на поверхности тубуса содержали только название города и храма, а все остальное было знаками древних нот. Саломее не терпелось сыграть, но она опасалась разбудить Стипа Врлича.
Ее первое знакомство с цевницей как с музыкальным инструментом и музыкой с древнего тубуса состоялось под звездами Пальмиры. Саломею потрясло, насколько глубоким оказался этот инструмент при всей своей простоте и внешней примитивности, и настолько же сложна оказалась техника игры на нем.
Кисть из костяных трубочек имела строй си-бемоль, то есть самый длинный полый палец был ля-диез. Пальцы-трубочки нужно было расположить в ладони от самого длинного к самому короткому, выстраивая их ровно в одну линию. Дуть следовало аккуратно на срез, как в бутылочку. Саломея долго училась подавать воздух. У нее начало получаться, когда она стала это делать от диафрагмы — вышел ровный постоянный поток воздуха.
А еще древние ноты требовали от Саломеи квикания. Это именно тот высокий звук, из-за которого пятипалая цевница была строго женским инструментом. Квикать — это значит добавлять подголосок собственным голосом на одной из трубочек, чаще всего на пятой или на третьей. То есть в тон этой трубочке надо петь «в голову» всего лишь один звук, похожий на «кви-и-и-и» или «ви-и-и-и», — очень кричащий, высокий звук, доступный лишь женским связкам. Так получалась музыка, которая по-русски называется «свистопляска».
Дайте дорогу безумным. Весна их время. Пусть пройдут, втопчут в землю зимние окурки, отпоют поминальные песни, возрадуются, в кровь разобьют лбы друг о друга. И остановятся на краю стены, за которой нет ничего. Тогда придется поворачивать назад, в город. Но многие упадут вниз. Вот такая весенняя свистопляска.
Виктор лежал под одеялом на глянцевой больничной койке — голый и счастливый.
Он в очередной раз поставил на свою потрясающую интуицию, и она его не подвела.
Как же ему удалось обвести компанию ученых спецслужбы Скейена вокруг пальца? Все просто. Для него это было просто.
В голове человека роятся десятки, сотни, а может быть, тысячи мыслей, которые могут возникать одновременно. Никто доподлинно не знает их физических характеристик — скорости, объема. Но есть такая характеристика, как приоритет. Когда человек задумывается над чем-то конкретно, он выделяет для себя главное — это главное звучит в его мозгу. Он незаметно для себя проговаривает то, о чем думает. Вот и вы, читая эти строки, мысленно проговариваете их про себя? Не правда ли?
Вы увлечены тем, что происходит в вашем мозгу в данный момент. Остальные мысли уходят на второй план, лишь изредка выскакивая и вплетаясь в сюжет книги, которая перед вами.
Но есть области человеческой деятельности, когда человеку нужно использовать свой мозг гораздо шире и эффективнее. Нужно просто избавиться от этого проговаривания — научиться мыслить, не отдавая приказов внутреннему речевому аппарату.
Так, например, учатся скорочтению, когда нужно фиксировать глазами большой объем информации и запоминать ее. Попробуйте про себя петь знакомую вам детскую песенку и одновременно читать книгу. При этом вы должны не сбиваться в песне и постараться понять, что вы читаете, и даже запомнить. Сложно? Но можно. А попрактиковавшись, уже через несколько дней вы будете довольно сносно выполнять это упражнение. Скажем больше, наш мозг может работать параллельно в двух, а то и в трех плоскостях — одновременно напевая, считая до пятидесяти и отстукивая незнакомый ритм, да еще при этом усваивая какую-нибудь информацию.
Виктор Лавров как бывший разведчик владел этими навыками, хотя за тридцать лет порядком подзабыл. Но в случае с этим чудом техники, просто фантастическим аппаратом, читающим мысли человека, он вывел простейшую логическую цепь: аппарат считывает четко оформленную мысль, все остальные для него — помехи ниже уровня приоритетной мысли. Эта главная мысль и является источником информации для тех, кто следит за подопытным объектом. Значит, главной мыслью должна быть какая-нибудь абракадабра, которую расшифровать не получится, а побочную мысль исследователи просто не поймают, поскольку ее сигнал гораздо слабее.
Лавров усердно валял дурака, макая свою пижаму в воду и оборачивая ею голову, затем то и дело прячась под одеялом, сбивая Мэттью и Билла с толку. Они никак не могли понять, что причина помех на осциллографе — не мокрая тряпка и не одеяло, а усиленная работа мозга Виктора Лаврова, который в это время одновременно пел песню и считал до пятидесяти. При этом не забывая думать о том, как вести себя дальше. А думал он, конечно, о побеге. Двое хилых «физиков» и женщина-охранник для него особой проблемой не являлись. Он мог бы их нейтрализовать так же легко, как выключатель у себя в гостиной, но… Что находится за дверью? Сколько еще охраны? Где расположена эта чудо-тюрьма, оборудованная по последнему слову науки? Где окна? И что за этими окнами? На все эти вопросы ему нужно было найти ответы.
А пока он тянул время, и сегодняшняя игра с учеными стала его первой маленькой победой.
Входная дверь открылась, в комнату вошел невысокий мужчина в белом халате с подернутыми сединой висками и в белой накрахмаленной шапочке. Это был руководитель группы исследователей О’Салливан.
— Ой, доктор! Тут такое было! — всплеснул руками Лавров, изображая простака.
— Одевайтесь! — строго сказал спец, бросив ему свежую пижаму. — Не очень приятно разговаривать с голым мужчиной.
— Вы не волнуйтесь! Я не нападаю, когда сыт, — продолжал дурачиться Виктор, одеваясь.
— Не паясничайте. Сядьте! Сегодня поступили данные о вас, — заговорил на чистом русском языке человек с седыми висками. — Мы знаем, что вы — украинский журналист Виктор Лавров. Вы проходили службу в спецназе КГБ СССР в конце восьмидесятых годов прошлого века. Затем учились в Киевском университете, имеете опыт работы следователем. У вас богатая биография, Виктор Петрович. Отпираться бесполезно.
Виктор смотрел на собеседника, как на старый шкаф. На его лице не было ни малейшего понятия о языке, на котором говорил разведчик Скейена. В наушнике у О’Салливана послышался удивленный голос ассистента, сидящего у компьютера.
— Он вас не понимает, мистер.
Это за стенкой Билл смотрел на свои приборы и комментировал:
— Есть любопытство, попытка понять, что вы говорите, найти знакомые слова. Но… он не понимает русского языка.
— Что за черт? — вслух сказал человек с седыми висками.
— У вас какие-то трудности, мистер? — участливо спросил Виктор на английском.
— Извините, я вас должен временно оставить, — ответил О’Салливан и быстро вышел из комнаты.
— Что это такое? — кричал он на своих ассистентов. — Откуда эти данные?
О’Салливан еще раз наскоро просмотрел папку с документами. Досье на Лаврова было составлено качественно.
— Может быть… это не он? — спросил Билли.
— Вы хотите сказать, что наша агентурная сеть в Восточной Европе ест свой хлеб даром? — вновь начал заводиться начальник.
— Нет-нет, — робко оправдывался человек у компьютера, — но вы же видите, что приборы… Похоже, система Алехандро Буза дала сбой. Датчики не могут определить национальную принадлежность объекта исследования.
— Выбросьте знаете куда эти приборы, мать вашу! — вскрикнул О’Салливан, затем быстро взял себя в руки и вернулся к Виктору.
— В общем, так, дорогой наш гость, — заявил с порога О’Салливан, — или вы рассказываете о себе всю правду, или…
— Ой, подождите! — Виктор вскрикнул и закрыл лицо ладонями.
Его руки дрожали.
«А-а-а… Ты все-таки чего-то боишься, — мелькнуло у агента. — Чего?»
— Сыворотка правды? — сквозь руки спросил Виктор. После паузы, убрав ладони от лица, без тени страха продолжил по-русски: — Вы знаете, доктор! Когда моя бабушка делала творог, столько сыворотки оставалось, что мне не страшно. Привык.
Безупречный русский язык из уст Виктора подействовал на человека в халате как ушат холодной воды. Он на мгновение замер и закрыл глаза, а потом продолжил в тон Виктору:
— Вы зря смеетесь. Могу вас уверить, наш химический состав расколет любой камень.
— Могу вас огорчить, доктор. Я не камень. Я плазма, — тихо произнес Виктор, давая понять, что так просто не сдастся.
По холодному полу тоннеля, откуда-то такому знакомому, было неудобно идти. Пугающе тихие шаги босых ног наводили на размышления о вечном холоде и мраке. Не слышно было капанья воды в сырой пещере, шороха крыльев летучих мышей или даже треска скалистых пород — полный вакуум. Виктор явственно ощутил, что уже был здесь и, может, не один раз. Вот только когда? Он стал перебирать горные системы, где бывал: Карпаты, Крым, Альпы, Кордильеры, Чьяпас… Можно было запутаться и заблудиться в самих названиях, не то что в воспоминаниях. Что-то вело его вперед, будто тянуло непреодолимой силой. А он особенно и не сопротивлялся. Перед ним вдруг зажегся тусклым светом вход в какую-то галерею. Точно. Ошибки быть не могло. Это Непал. Монастырь Белой Летающей Тигрицы, где несколько лет назад буддийский настоятель Лопен Вангчук посвящал его для входа в пещеру Ринпоче.
Но как Лавров здесь оказался? Он даже не задавал себе этих глупых вопросов. Все воспринималось как само собой разумеющееся.
В центре залы среди флажков и деревянных статуй, изображающих пришествие Будды, у каменного алтаря с вечным огнем, принесенным сюда пророком Исой две тысячи лет назад, стоял премудрый Лопен в оранжевой мантии.
— Учитель? — удивленно выдавил из себя Виктор.
Ответа не последовало. В этих краях молчание — порой лучшее утверждение и действует сильнее самого эмоционального «да».
— Но мне сказали, что ты умер, — все с тем же изумлением то ли спросил, то ли подумал Лавров.
— А ты? — спросил Лопен и посмотрел на него узкими живыми глазами.
— Я-а? — протянул Виктор, не зная, что ответить.
Буддийский монах посмотрел теперь куда-то вниз
— Кто эти люди? И чего они хотят от тебя? — гулким эхом отдалось в мозгу у Виктора.
Виктор посмотрел на пол пещеры вслед за Лопеном. О, что же это? Внизу он увидел операционный зал, трех мужчин в белых халатах и… себя, лежащего на столе с безвольно раскинутыми руками.
— Они готовят тебя к очередному посвящению? — спросил Лопен.
— Скорее наоборот, — ответил Лавров, не отрывая глаз от картины внизу, — хотят забрать у меня то, что даровал мне ты. Истину…
— Вздор! Этого не может быть, — твердо ответил прорицатель. — Невозможно забрать то, что дал Будда.
— Отец, что мне делать? Помоги мне! — Виктор перевел взгляд на наставника.
— Чтобы сохранить истину, забери правду своего врага, — спокойно ответил Лопен. — Просочись в него, напейся им, стань им…
Монах поднял руки ладонями к небу, вечный огонь на алтаре вспыхнул и из синего стал ярко-оранжевым.
— Но как?
— Иди и действуй, — был ответ.
О’Салливан, Мэттью и Билли суетились вокруг обездвиженного тела Виктора в замешательстве. Уже десять минут назад они ввели в его вену эксклюзивный химический препарат, но никаких результатов не последовало.
Где-то за стеклом за их действиями внимательно следил Мартин Скейен.
— Рефлексов нет, — отрапортовал Мэттью, проведя стальной указкой по груди Виктора.
— Тоны упали до трех ударов в минуту, — констатировал Билл, следящий за аппаратурой.
— Похоже, мы его теряем, — взволнованно объявил О’Салливан.
— Не более, чем он вас, — откликнулся Мартин, который вышел из своего укрытия и подошел к исследователям. — Это самадхи.
— Самадхи? — поежился О’Салливан.
Речь шла об особом состоянии медитации, которое никто до сих пор не изучил. Его стадии знали лишь избранные. Многие ученые полностью исключают умение человека входить в это состояние, но вот оно — прямо перед глазами О’Салливана, и он ничего не мог с этим сделать.
— Да, самадхи — транс индийских йогов или буддийских монахов, — кивнул Мартин и с досадой произнес: — Надо же, разрабатывая вакцину, я совсем не подумал об этом состоянии.
— Так что, теперь ваша вакцина не подействует? — удрученно спросил Билл.
— Не знаю, — пожал плечами Скейен, — опыта не было…
Все вопросы внезапно разрешил сам Лавров, который вдохнул полные легкие воздуха и… заговорил на чистейшем немецком языке:
— Мамочка! Принеси мне печенье и мармелад!
В его низком мужском голосе слышались детские нотки, будто он вернулся лет на сорок назад.
— У Ганса слишком длинный язык! Он меня постоянно дразнит.
— Что это? — удивился Мэттью, глядя на Виктора, вещающего во сне.
— Подождите, не мешайте, — оборвал ассистента Скейен, взяв его за руку. — Дайте ребенку высказаться.
И тут же вступил в диалог со спящим Виктором на немецком языке:
— Скажи Гансу, что придет папа и оборвет ему уши! — ласково произнес Мартин.
— Папа не придет. Он всегда занят, — обиженно насупившись, сказал «мальчик».
— Как тебя зовут, юнге? — вкрадчиво спросил Мартин.
— Себастьян… Себастьян Реннер, — ответил подопытный.
Люди в белых халатах с восторгом смотрели на своего шефа. Ужасная вакцина Мартина Скейена начала свое действие. Торжествующий химик-миллиардер бесшумно показал пальцами: «Записывайте». В ответ Билл показал ему включенный диктофон.
— Отлично. — Мартин одобрительно кивнул и продолжил допрос на немецком языке: — А где ты живешь?
— Земля Райнгальд-Пфальц, с отцом на ферме…
— Он что же, немец? — не выдержав, спросил Мэттью.
Мартин приставил указательный палец к губам: «Молчи!»
Подопытный затих, не отвечая ни на какие вопросы.
— Тоны опять падают, — объявил Билл.
— Он опять уходит, — догадался О’Салливан. — Состояние волнообразное.
— Видимо, — согласился Скейен.
Тот, кого уже второй день считали Лавровым, опять набрал воздуха в легкие, и его речь превратилась в цитирование.
Отрывистый лающий звук нацистского оратора удивил и возбудил любопытство присутствующих. Теперь Себастьян Реннер ничего не слышал, только говорил. Связно, предельно четко и громко.
— Что это? — растерянно спросил Билл.
— Это? — улыбнулся Мартин. — Это «Майн кампф», мой друг. Самое что ни на есть точное цитирование творений Адольфа Гитлера. Мальчик читает его, словно молитву…
Вторая цитата из уст мужчины звучала не менее фанатично и дерзко.
— А это… доктор Йозеф Геббельс, кто не знает, — расшифровал своим подчиненным Скейен.
— Если международному финансовому еврейству в Европе и вне ее снова удастся втравить народы в еще одну мировую войну, следствием будет не большевизация и победа еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе, — продолжал неадекватный Лавров. Или не Лавров, а то, во что он превратился этим вечером.
— Во-о-от. Я же говорил. Это из записок Пауля Йозефа Геббельса, — с какой-то внутренней теплотой объявил Мартин.
— У него артикуляция губ настоящего немца, — заметил О’Салливан.
— А вы что, до сих пор не поняли, что он немец? — опять улыбнулся Скейен. — Он — двойной агент, причем глубоко законспирированный и с явным нацистским воспитанием. Держу пари, что его немецкие документы уничтожены. Его просто не существует. Но это то, что нам нужно.
Скейен, норвежский миллиардер, секретный химик и технократ, восхищался сам собой. Все-таки его труды не пропали даром. Его вакцина работала во всех случаях, даже если возникали непредсказуемые осложнения. И только что он приобрел не подопытного кролика, не агента, а даже союзника.
Мартин тихо и ласково поглаживал спящего Виктора по руке:
— Спокойно, юнге. Спокойно…
— Вы мне понравились, мистер Лавров. Или, может быть, герр Лавров, судя по тому, что мы услышали от вас. Ну, если вам угодно, не раскрывайтесь до конца — это сути не меняет.
Виктор и Мартин Скейен сидели в широченных мягких креслах и смотрели в окна роскошного пентхауса где-то посередине небоскреба Бурдж-Халифа. Но даже отсюда один из крупнейших городов ОАЭ был виден как на ладони.
— Люблю высоту, — ответил Виктор. — В ней есть что-то волнующее и дающее надежду жить и бороться. Вы позволите?
Лавров указал на небольшой столик, где стоял графин с дорогим вином.
— О-о-о! Для вас, мой друг, все что угодно, — засмеялся Мартин. — Тем более что мы уже все знаем о вас. На кого вы работаете?
Миллиардер ожидал, что этот вопрос заставит расслабленного Виктора вздрогнуть и пролить вино, которым он наполнял фужер, но ошибся.
— В смысле? — Виктор, делая глоток из фужера, сделал вид, что не понял.
— Вы же… Себастьян Реннер? — вдруг заговорил на немецком Скейен. — Вы из «Штази»?
Мартин, конечно, знал, что часть архивов восточногерманской разведки была уничтожена сразу после падения Берлинской стены, и, попадая пальцем в небо, задел собеседника за живое.
— Чего вы хотите от меня? — строго спросил по-немецки Виктор, играя желваками.
«Кажется, в цель…» — ухмыльнулся про себя Мартин.
— Я предлагаю вам работать со мной. И не спешите отказываться сразу. Подумайте, — взглянув на Виктора в упор, сказал миллиардер. — Ваши идеи близки мне по духу и наиболее точно отражают сущность современного мира. Когда-то «Майн кампф» была моей настольной книгой. А вы, я вижу, преуспели в этом даже больше.
— Так это вы охотились за подголовным камнем? А Густав отдал его мне, — перевел разговор на другую тему Виктор.
— Помилуйте, зачем мне это? То были игрушки Густава Стурена, которые меня никогда не интересовали. Что значит ваш подголовный камень Иешуа? Безделушка. Разве может энергетическая субстанция из космоса помешать настоящей науке?
— Наука бессильна перед космосом, и вы этого не можете не знать, мистер Скейен.
— Смотря какая наука. — Уголки его губ опустились вниз в неком пренебрежении. — Что вы называете наукой? Жалкие изыскания этого старого еврея Эйнштейна?
— Вы называете жалкими изысканиями теорию относительности?
— Он не знал и тысячной доли того, что происходит благодаря этой теории, и не имел права называть ее своей.
— Хорошо. А как же Менделеев?
— Таблица периодических элементов? Неужели вы думаете, что может быть правдой то, что человек увидел во сне? — засмеялся Мартин.
— Но этой неправдой пользуется весь научный мир, — возмутился Лавров.
— Не смешите меня, мистер Лавров. Наша наука настолько слаба, что не в состоянии просчитать самого элементарного. Ну, хотя бы природу шаровых молний, даже дождь, снег, ветер…
— А вы что же, можете? — насмешливо спросил Лавров.
— Я над этим работаю, и есть определенные успехи.
— Благодаря вашей химии?
— И ей в том числе.
— Вы что же, похитили записи Николы Теслы, когда он умер у себя в гостиничном номере? — продолжал насмехаться Лавров. — Знаете секрет вечной молодости?
— Тесла совершил грубейшую ошибку. Записывал свои открытия…
— А как лучше их хранить?
— Вот здесь, — постучал указательным пальцем по лбу Скейен.
Виктор смотрел на этого химика, совершенно спятившего, как ему показалось вначале. Но нет, он не был сумасшедшим. Он знал, о чем говорил, и то, что он находился на несколько ступеней выше, чем официальная наука, пугало.
— Итак, мой дорогой друг. Объясню суть. Мне нужно проникнуть к тайнику девяти пророков, чтобы попасть в пещеру. Я эту сучку Саломею так и не поймал…
— А я чем могу помочь?
— Она вам доверяет. А открыть эту дверь может только женщина. Мне необходимо это оружие, Виктор. Оружие предыдущей цивилизации.
— Вы верите в эти сказки? — пытался усмехнуться Лавров.
— А вы верите в сказки, которые вам рассказывает ваша плинфа? — парировал миллиардер.
— Ну хорошо. Если вы хотите уничтожить существующий миропорядок, где вы возьмете такое количество солдат? — задал резонный вопрос журналист.
— Всегда ценил умных людей, — довольно засмеялся Мартин. — Не зря я ставлю на вас, герр Реннер. Мои солдаты — большая часть населения Земли.
— И каким образом вы собираетесь их перетянуть на свою сторону?
— Все просто. Я разработал несколько видов лекарств, — от рака, от СПИДа, от гепатита С. Все они созданы на основе моей вакцины.
— Вот как, — хмыкнул Виктор. — Опытный военный врач лечит все болезни зеленкой?
— Не смейтесь, дружище, — не обратил внимания на колкость Лаврова Мартин. — Эти лекарства, конечно, лечат, но в один прекрасный момент все, кто их принимал, станут послушными солдатами и придут под мои знамена, взяв в руки новое-старое оружие.
— Вирус с неограниченным инкубационным периодом, — догадался Виктор.
— Именно! — радостно воскликнул Скейен.
— Недурно, — буркнул Виктор.
— Я привык играть по-крупному, герр Реннер, и знаю, с кем имею дело.
— Называйте меня все-таки Лавровым, а то я привыкну, — засмеялся Виктор.
— Ну хорошо, герр Лавров, скоро это совсем не будет иметь значения. Можете называть себя хоть Навуходоносором. Озвучьте сумму, сделайте свою работу, и мы как минимум останемся друзьями.
— А вдруг я не продаюсь?
Виктор продолжал смотреть на Мартина немигающим свинцовым взглядом, будто хотел прожечь миллиардера насквозь.
— В мире все продается. Нужно только знать цену. Вы сами сказали это сегодня ночью, когда спали. Ну, смелее, герр Лавров. Не бойтесь. Мы же деловые люди.
— Десять миллиардов долларов, — сказал Виктор, будто речь шла не о деньгах, а о картошке.
— Что ж, — улыбнулся Мартин. — Но для начала аванс. Скажем так, миллиардов пять. Вас устроит?
— Вполне, — кивнул Лавров.
— Окей. Сейчас мы полетим с вами…
— Мы никуда не полетим с вами, Мартин, — улыбнулся Виктор. — Вы откроете счета на предъявителя в самых крупных банках мира прямо отсюда и сообщите мне коды, а затем при мне уничтожите этот файл.
— Но это двадцать листов информации — не меньше! — удивился Скейен. — Вы не боитесь?
Виктор постучал пальцем по лбу.
— Не боюсь. Мой компьютер всегда со мной.
Сирийские солдаты, охранявшие раскопки и музейный комплекс в целом, были довольны своим местом службы. В других местах — в Маалюле, Эль-Кутейфе, Алеппо — шли ожесточенные бои с вооруженными формированиями нового Исламского государства. С тех пор, как изобрели колесо, мир куда-то катится. Но в тихом Тадморе царила тишина — ни боев, ни даже одиночных выстрелов.
Неподалеку от входа в храм Белла стояли два вооруженных солдата.
— Как думаешь, за неделю закончат? — спросил один караульный у другого, имея в виду археологов.
— Конечно! Видишь, как они спешат?
— Да, вижу, но не от них зависит… Я слышал, они ждут какой-то прибор.
— А ты что, на похороны опаздываешь? — возмутился его собеседник. — Плохо, что ли, на одном месте? Жратва, жалованье идет, я бы все лето здесь прожил.
Какое-то время они курили молча, пока не спалили сигареты до фильтра.
— Ладно, пока! — Первый ловким щелчком пальца отправил непотушенный окурок куда-то в темноту. — Смотри не спи, сегодня офицер ходит, посты проверяет.
— Понятно. Я хорошо днем выспался, — заверил его второй солдат и тоже поднялся на ноги. — Будь здоров.
И закинул за спину АК-47.
Знали бы эти люди с ценностями, далекими от археологии, что ради науки им придется отдать свои жизни…
Профессор Михайловский делал свою обязательную утреннюю гимнастику на свежем воздухе, когда к нему прибежал посыльный роты охраны.
— Пан профессор, извините, случилось несчастье. — При этих словах солдат зачем-то козырнул. — Быстрее!
Казимеж подхватил свой пиджак и скорым шагом устремился за сирийским солдатом. Раньше Пальмира стояла на перекрестке больших дорог, галдела, бряцала, скрежетала и маялась. Однако за прошедшие века торговые пути снесло куда-то за параллели и меридианы. Раскопанный город зазвучал по-другому: будто в маленьких церквушках сотни маленьких батюшек звонили в серебряные колокольчики — то пели весеннюю песню пустынные жаворонки.
Но сейчас было не до жаворонков.
Неподалеку от храма Белла лежало тело, прикрытое белой простыней с огромным пятном крови на груди. Посыльный откинул с мертвого лица ткань. Михайловский увидел караульного, который еще вечером собирался прослужить здесь всю весну и лето.
— Ударили умело, — пояснил посыльный, — всего один раз.
— А что там? Что там? — Поляк показал на пролом в дверном проеме, который по его приказу только вчера замуровали.
— Идемте, там тоже есть на что посмотреть! — пригласил его военный сириец.
У пролома лежал труп солдата с перекошенным ртом.
— Судя по состоянию лица и цвету ротовой полости, — объяснил подошедший офицер, — в воду он упал уже мертвым.
— Вы криминалист? — удивился профессор.
— До войны был следователем, — сказал офицер.
Профессор Михайловский посветил на дверной проем в противоположной стене пещеры. Кладка была повреждена.
— Назад! Газы! — скомандовал многоопытный поляк и вытолкал прочь военных и своих коллег, которые подошли вместе с офицером.
Когда археологи отошли подальше от храма Белла, Стип Врлич, появившийся здесь вместе со Светланой почти случайно, спросил:
— Что произошло, профессор?
— А-а-а, ты? — вздохнул профессор. — Хорошо, что ты здесь. Очередная ловушка — отравляющий газ. Состава его мы не знаем, что-то из стойких соединений. Грабитель убил солдата, затем пробил дыру в двери, а второй солдат, который хотел воспрепятствовать проникновению внутрь, задохнулся.
— А грабитель?
— Как воду канул. — Профессор пожал плечами.
— А военные, а вы? — продолжал спрашивать хорват.
— Видимо, газ потерял убойную силу за тысячи лет, — предположила Светлана. — Иначе мы все давно были бы там, где этот бедный солдат.
У пана Михайловского вдруг ослабели ноги, и он сел на корточки, опершись спиной об античную колонну.
— Грабители о ней прознали. О двери. Теперь нет никакого смысла оставлять все как есть и уезжать. Без нас все разграбят.
У начальника полиции Тадмора Акрама Бассо сложилось другое мнение после того, как он лично приехал на место двойного убийства и встретился с археологами.
— Значит, так. Пока мы не обезвредили эту компанию, работать вы здесь больше не сможете.
— Почему? — встревожилась Соломина.
— Потому что здесь действуют очень решительные и опытные люди, — объяснил Акрам Бассо. — Потеряв одного сообщника, они не остановятся. А мы рисковать вами не имеем права!
Профессор Михайловский выслушал все это с мрачным выражением лица. Он опять был в клетчатой куфии с двумя черными обручами и держал в зубах раскуренную трубку.
— Значит, мы должны сидеть без дела, пока вы не обезвредите банду? — резюмировал старый археолог.
— Другого выхода нет, — развел руками начальник полиции и тяжело опустился на камень.
— Это возмутительно! — сказала Соломина. — Прибыли приборы, которых мы ждали…
— Да и как эти люди смогут помешать нам? — спросил Стип Врлич. — При такой-то охране!
— Извините, господа, я считаю этот вопрос исчерпанным. — Начальник полиции обернулся к мэру города Талалу Барази, тот покивал головой. — Я несу ответственность за вашу безопасность перед правительством Сирии и запрещаю продолжение всяких работ, более того, на случай срочной эвакуации мною вызван специальный вертолет.
— Вы сказали, среди бандитов есть местные? — обратился мэр к полицейскому.
— Убежден в этом, — ответил вместо полицейского командир караульной роты Сухель аль-Хасан. — Судите сами: все дороги, даже тропинки к Пальмире мы перекрыли, в ближних деревнях расставлены наши посты. Полеты вертолетов всегда под нашим контролем. И тем не менее… Тем не менее эта группа где-то рядом. Тут все ясно, их прячет кто-то из местных жителей.
— Этого не может быть, — возразил Талал Барази. — Я обошел все деревни, включая свою, там чужих нет, это слово мэра города Тадмор!
— Видимо, придется подчиниться.
Увидев, что к ним приближается Халид Асаад с большой белой коробкой, профессор Михайловский встал и через головы спросил на арабском:
— Почтенный Халид, покажите, что вы привезли!
Не дожидаясь ответа, поляк двинулся навстречу смотрителю археологического комплекса. За ним потянулись Врлич и Соломина.
— Российский газоанализатор «Дукат», — ответил Халид Асаад. — Универсальный, портативный, отлично проявил себя при самых трудных газовых авариях. Вот инструкция по эксплуатации.
— А это перископ? — спросила Соломина, прочтя надпись на белой коробке.
— Да, — подтвердил смотритель, — итальянский, для работы на завалах после землетрясения, позволяет рассматривать полости.
Когда ученые отошли от места совещания на достаточное расстояние, оставшиеся мужчины понимающе переглянулись: мол, сумасшедшие люди…
— Сынок, я могу дать тебе один совет, — обратился одетый, как бедуин, Талал Барази к начальнику полиции Акраму Бассо, когда ушли археологи.
— Я вас слушаю, господин мэр.
— Надо бы проверить одно местечко.
— Какое?
— Пещеры отшельников на горе Дар Эль-Байда, которая находится в горном хребте Эль-Абьяд. Тут недалеко. О них действительно никто не знает, кроме местных пастухов.
— Сделаем так, — предложил Акрам Бассо. — Я подниму своих людей завтра, на рассвете, договорились?
— Там этих пещер, щелей всяких — не счесть, — предупредил Талал Барази. — Народу нужно больше.
— Пойдут все, — кивнул начальник полиции, — полицейские и солдаты, кроме ученых. В общем, так, уважаемый Талал Барази, об этом никто не должен знать!
Горный хребет Эль-Абьяд находится прямо над Пальмирой, к северо-востоку от города. Дорога в горный район, где прятались от мира средневековые монахи-отшельники, проходит по узкому ущелью — сухому руслу вади. Проезд к месту, где обнаружили пещеру, о которой говорил Талал Барази, был невозможен, так как русло оказалось перегорожено огромным валуном. Здесь солдаты и полицейские спешились. Дальше пошли пешком. Комплекс пещер находился на отвесном обрыве. Под ним простиралось глубокое ущелье — русло сухой реки, уходящей к району Пальмиры.
К пещере протянулась узкая дорога, выдолбленная человеческими руками в отвесных скалах.
— Пещера расположена по координатам Гаусс-Крюгера X45433 Y 22061 на высоте 1047 метров, — доложил радист на базу.
Ко входу вели ступеньки, тоже высеченные в скале. Вход имел характерный фигурный проем, направленный на юго-восток. Общая площадь пещеры составляла примерно семь на семь метров, всего в ней полицейские обнаружили два этажа. На первом этаже из коридора имелся один вход направо, в комнату. Рядом с входом в стене была вытесана небольшая ниша. Комната имела полукруглый свод. В комнате был еще один проем с большой нишей, где полицейские обнаружили колодец. Из коридора также вел проход налево, во вторую комнату, находящуюся напротив главного входа, но отделенную от коридора стеной.
Из этой комнаты на второй этаж вел прямоугольный колодец длиной в два и шириной в один метр, по которому можно было подняться по выдолбленным в стенах выемкам. Второй этаж состоял из одной небольшой комнаты с пробитым в скале окном. На полу комнаты имелись круглые выемки, наполненные свежими окурками. Где-то здесь находились люди.
Стены этого помещения были испещрены многочисленными петроглифами — знаками неизвестного происхождения. Хотя основная масса петроглифов обнаруживалась на втором этаже, такие же рисунки имелись и на первом этаже у подъема в колодец, ведущий на второй этаж. Рисунки, нанесенные достаточно плотно, иногда накладывались один на другой. Часто попадалась шестиконечная звезда, характерная для цивилизации шумеров. Но малообразованные полицейские об этом не знали и списали ее на происки древних евреев и их царя Соломона.
Рядом с первой находился вход в другую пещеру, очевидно искусственного происхождения. И вот оттуда незваных гостей встретил ожесточенный автоматный огонь.
Полицейские оказались в ловушке, из пещеры с петроглифами они не могли высунуться. Но оставшиеся под горой солдаты, получив по рации доклад, двинулись в обход горы Дар Эль-Байда, рассчитывая зайти в тыл засевшим там боевикам, пока полицейские огнем отвлекали их внимание.
Однако оборонявшиеся хорошо знали систему пещер, пронизывающих гору, и их дозорные заметили солдат сирийской армии, еще когда те заходили во фланг. На горе появился знаменосец с флагом партии арабского социалистического возрождения «Баас». Основал ее в конце 40-х годов прошлого века православный христианин Мишель Афляк. В партии всегда были представлены все религии и конфессии, исповедуемые арабами, — и мусульмане, и христиане.
— Переговоры! Переговоры! — кричал знаменосец.
На переговоры от боевиков пришел длинноволосый, усатый, бородатый и бровастый здоровяк. Поверх формы сирийской армии он носил коричневый кафтан-абай, за многослойным шелковым поясом торчал огромный кинжал с широким загнутым клинком без гарды. У других боевиков не было такого кинжала, зато имелись автоматы Калашникова с деревянными прикладами, украшенными изображениями Девы Марии.
— Хейтам Стайхи, командир ополченцев — христиан партии «Баас», — представился главарь боевиков.
— Сухель аль-Хасан, командир роты охраны, — пожал ему руку сирийский военный.
— Уважаемый аль-Хасан, мы дислоцированы в этих пещерах по распоряжению генерала управления политической безопасности Иссама Захреддина. Он возглавляет нашу операцию, — объяснился Хейтам Стайхи.
— Зачем открыли огонь по полицейским? — хмуро спросил офицер сирийской армии.
— Заметили вооруженных людей в форме городской полиции, которой тут, в горах, совершенно нечего делать, вот и подумали, что это шайтаны из ИГИЛ, — оправдался Хейтам Стайхи.
— А где же сам генерал? — спросил Сухель аль-Хасан, уже смягчившись.
— Не знаю, брат. Он мне не докладывает.
Сухель аль-Хасан понимающе посмотрел на Хейтама Стайхи и достал сигарету.
— Да… все они не докладывают. А ты погибай, солдат…
Саломея стояла у заветного шурфа. Воспользовавшись тем, что члены экспедиции занялись обычными хлопотами в музее, а охрана воевала в горах, резвая женщина-воин наскоро собралась и, никем не замеченная, прибежала к храму Белла. Спокойно открыв клеть, замок которой взломал неизвестный грабитель этой ночью, Светлана скользнула внутрь.
Раскуроченная газом кладка не могла остановить девушку. Сейчас она привяжет веревку к колонне и начнет спуск в это царство Аида…
— Все-таки ты явилась, — раздался за спиной спокойный голос Халида Асаада. Девушка вздрогнула и обернулась.
— Вы?
Старик молча кивнул. Да, он все знал. Глупо думать, что хранитель Пальмиры не знал о старой легенде. Единственной его ошибкой в жизни было то, что он действительно считал эту легенду сказкой. Но вот, случилось…
— Я все это время следил за тобой, Саломея Шестидесятая. С самого твоего прибытия сюда. Я не враг тебе, но и не друг. Я просто старый больной ученый, который хочет знать, зачем тебе это все.
— Мне нужно исполнить свой долг! — уверенно сказала Саломея.
— Ты осознаешь то, что собираешься сделать, девочка? — спросил Халид. — Ты готова к тому, что тебе предстоит познать? Некоторые тайны должны оставаться тайнами. Это очень тяжелое бремя. Невыносимо тяжелое. Однажды взвалив его на плечи, сбросить его ты не сможешь.
— Я понесу его, — без особой живости, но и без тоски в голосе ответила Саломея.
— Никто со времен французов, копавших тут в начале ХХ века, не возвращался оттуда. Тем замурованным склепом владеют тайные хранители.
— Тайные хранители! Отлично! Пусть встретятся с явным хранителем!
— Этим хранителям неведом сон, они стремительны, как ветер, и все, кто проникает в их владения, погибают.
— И это мне говорит ученый?
— Понимаешь, девочка, есть такие силы, которые не способна постичь и вся наука, какой бы она ни была.
— Я не боюсь, — спокойно ответила Светлана.
— А если ты погибнешь?
— Значит, пусть это будет жертва ради вас, почтенный Халид, — засмеялась девушка, не желая больше ничего объяснять, и решительно направилась к провалу.
— Не смей! — крикнул Халид Асаад, и в его руках блеснул старый револьвер системы «Кольт».
— Стреляй, ученый! — с иронией произнесла Саломея, совершая последние приготовления.
— Я выстрелю! — предупредил Халид.
— Ну… Что же ты медлишь? — Глаза девушки смеялись.
Она повернулась и, надев противогаз, нырнула в черный зев страшной пещеры. Халид Асаад, так и не решившийся выстрелить, стоял, молча роняя слезы.
— Глупая… глупая…
Спустившись вниз уже привычным путем, на другой стороне подземной реки, уже поднявшись по отвесной стене к замурованной двери, она достала бронзовый тубус, а из него — костяную цевницу.
В основе организации древней музыки лежала волновая природа, где волна — это наименьшая частица этой музыки. Протяженность волны равна одному дыханию. Звучание дудки подхватывается голосом. В музыке цевницы зашифрован некий текст. И этот текст передавался какому-то приемнику по ту сторону двери с печатями девяти пророков. Получалось, что этот инструмент обладал речью, со своими гласными и согласными звуками. Возможно, цевница говорила пещере «Сезам, откройся!».
Так или иначе, но дверь, несколько тысячелетий не пускавшая людей, вдруг со скрежетом провалилась вниз — по выбитым в скале желобам. Саломея посветила внутрь. Там клубилась пыль тысячелетий и почти ничего не было видно, кроме искусно сделанного серебряного идола в человеческий рост, с двумя золотыми орлиными головами. Идол правой рукой душил напавшего на него крылатого льва, а левой удерживал морду вставшего на дыбы вепря. Ноги у идола тоже были орлиные, с когтями. За спиной идола красовались два золотых крыла.
Газоанализатор не показывал наличия газов, опасных для здоровья человека, и Саломея сняла противогаз. «Никаких газов здесь не было и не могло быть, — подумала она. — Какое-то порошкообразное вещество испарялось…» Она осмотрела идола в свете налобного фонарика: «Цельносеребряное литье, украшено по отливке золотой чеканкой. Работа не просто неординарная, почти уникальная». Идол напомнил Саломее металлические скульптуры из альманаха «Бактрийско-Маргианский археологический комплекс», который она листала у Стипа Врлича в комнате. Последним народом, который придерживается бактрийско-маргианских верований, являются калаши, проживающие в округе Читрал пакистанской провинции Хайбер-Пахтунхва.
За идолом находился базальтовый саркофаг. Саломея пыталась сдвинуть его крышку, но безуспешно. Девушка достала из рюкзака лэптоп и ручной сканер, полагая, что письмена, выбитые на крышке ящика, помогут понять, как его открыть.
«Здесь записано все, что спасет вас, здесь вы узнаете, как продлить свою жизнь до сотен лет, как уничтожить дурных людей, как достичь бессмертия. Кто прочтет это здесь, пусть встанет и нажмет на покров ковчега с северной стороны. Вглядись, человек, вот она, твоя единственная надежда, твоя главная сила, твоя высшая мудрость, вглядись — и ты поймешь, в чьей воле все твои упования и мечты, кто причина всех твоих бед, несчастий, страданий. Кто вершитель всех твоих взлетов, величия и добра. Вглядись, человек, вот она, вся тайна, смысл и надежда бытия. Здесь вы узнаете тайну жизни людей, тайну звезд, тайну войн и мира на земле, тайну болезни и способы исцеления…»
Саломея решила, что дочитает потом, а для начала надо нажать на крышку ковчега с северной стороны. Она решительно поднялась с колен и вскрикнула от неожиданности — перед ней стоял Виктор Лавров.
— Так, значит, это и есть тайник девяти пророков? — спросил он.
— Ви-и-тя?
— Не делай этого, Саломея, — строго сказал Лавров.
Высокий, крепкий, хоть и немолодой спецназовец устремил на хранительницу длани стальной взгляд.
— Зачем тебе это все? Зачем ты разрушила то, что хранила, — вскрыла тубус?
— Тебе этого не понять, инок, — ответила Саломея. Она находилась у цели, и ее уже было не остановить.
— А как же наша… любовь? — испытывал ее на прочность Виктор. Она на мгновение вздрогнула, но, словно заколдованная, сразу же вернулась в свое прежнее состояние.
— Ваша? Не знаю… Уйди с дороги, святоша! — Рука девушки потянулась к «FN Файв-севен», висящему на боку.
— Для чего тебе это? Мальтийский орден решил взять власть над миром?
— А тебе для чего, Виктор Лавров?
— О, найн, фройляйн! Их хайсе Себастьян Реннер, — сбил с толку девушку своим немецким языком Виктор.
Он понимал, что делает, завязывая разговор. Его рука была готова метнуть нож в женщину-воина. Она стояла не более чем в пяти метрах от него, и лезвие боевого кинжала должно было угодить точно в лоб. Бывший разведчик спецназа не утратил навыков и промахнуться не мог. Но все же кто-то оказался быстрее его.
Грянул выстрел. Сквозь пелену и марево ослепляющего облака Виктор видел, как вздрогнула Саломея, как раскрылись ее удивленные глаза, как искривились от нестерпимой боли губы. Она рухнула навзничь, устало и безнадежно посмотрев вверх. Рот беззвучно приоткрылся раз, другой… Вдруг Саломея шумно втянула в себя воздух, и тут же задрожавшие губы выдохнули:
— Витя!
Веки женщины-воина сомкнулись…
— Жив? — спросил у Лаврова мандей Иссам Захреддин, выходя из темного угла пещеры. Из ствола его пистолета исходил дымок.
Виктор, еще до конца не веря в смерть Саломеи, смотрел сквозь сирийца.
— Эта сучка работала на Мальтийский орден, — пояснил генерал управления политической безопасности, — а нам тут не надо нового нашествия крестоносцев с чудо-оружием.
Лавров стоял, как вкопанный. У его ног лежала та, ради которой еще совсем недавно он был готов свернуть горы и поставить их на место.
Сириец подошел к базальтовому саркофагу и попытался сдвинуть крышку. И так уж получилось, что подошел он с северной стороны. Крышка чуть поддалась.
— Эй! — остановил его Лавров. — Ты что делаешь?
— Ты шутишь, да? — изумился Захреддин. — Мы заберем оружие девяти пророков с собой. И накажем американцев.
— Стоять! — вскрикнул Лавров и бросился к генералу.
Неожиданно сириец развернулся и нанес ему мощнейший хук слева. Лавров пошатнулся, рухнул на живот, наткнувшись грудью на пистолет, выпавший из мертвой руки Саломеи.
— Все ваши принципы, все ваши идеалы так далеки от жизни, а оружие — вот оно. Мы, я и Мартин Скейен, станем новыми богами планеты. Присоединяйся к нам, монах!
— Нет… — покачал головой Лавров, едва сумевший сесть.
— Мне очень жаль, — с горечью произнес Иссам и достал из кобуры пистолет. — Я узнал тебя. Зря я не дорезал тогда в Боснии раненого десантника.
Снизу грянул выстрел. Захреддин хрюкнул от неожиданности, колени его подломились, и он упал ничком.
Виктор тяжело перевел дыхание и встал. Но сириец, казалось, бездыханный, вдруг развернулся на спину, и у него в руке оказался второй «FN Файв-севен» Саломеи. Однако сделать выстрел он не успел. Лавров упал на него всем своим могучим телом и всадил боевой кинжал в грудь по самую рукоятку. Он посмотрел в изумленные глаза Захреддина и без особых эмоций произнес:
— Свои долги я привык отдавать. Ты просчитался, сириец. Партнером Скейена буду я…
И это звучало как издевательство над «великим и ужасным» генералом.
Лавров подошел к ковчегу с северной стороны и дожал черную базальтовую крышку, та поддалась. Изнутри сверкнуло что-то ослепительное и завораживающее. Внутренняя борьба заставила Виктора зажмуриться. Так, с накрепко зажмуренными глазами, он задвинул крышку на место и пробормотал: «Есть вещи, которые не должны быть найдены. Такого шанса продать себя, Витя, ты еще не упускал…»
В его руке сверкнула металлическим блеском боевая оборонительная граната «Ф-1»…