«Каждый нуждается во множестве документов: справка о беременности, регистрационная карточка, разрешение, свидетельство о рождении, медицинская книжка с отметками о прививках, диплом об образовании, членский билет, удостоверение личности, пропуск, характеристика, медицинская страховка, свидетельство о браке, контракт, лицензия, пенсионное удостоверение, завещание, свидетельство о смерти, ну и что там еще? Как будто ничего не забыл», — думал инок Ермолай, стоя позади молодого священника, отпевающего покойника.
У поющего батюшки была взъерошенная светлая шевелюра, вихры которой, сколько ни старайся, невозможно было пригладить, большие томные синие глаза и широкий рот, обрамленный жидкой бороденкой. Во время отпевания он втягивал носом воздух так энергично, что мягкие волоски его усов шевелились, как трава от ветра.
Открытый гроб стоял на двух табуретах в большой горнице. Дом был полон родственников, соседей и близких. Ковровые дорожки, обычно застилавшие полы, покрытые истертым линолеумом и крашеной фанерой, были свернуты. Приходящие попрощаться с покойником не разувались, как обычно, а проходили внутрь в пыльной обуви. Июньская Пальмира была пыльной, гости — в основном старики. Они подходили к вдове и говорили что-то вроде: «Алевтина, прими мои соболезнования! Николай был хорошим человеком…» Вдова в черной косынке мелко кивала, промокнув несуществующие слезы на сухих глазах уголком платочка, и отвечала: «Спасибо, что пришли». Корни ее волос цвета красного дерева покрылись белой пылью дорог. Дороги эти морщинами легли на лицо. И каждый, кого она встречала, замечал: она прошла долгий путь. Своевременно вышла замуж, в положенное время родила, вовремя овдовела. Все, как у людей.
Детишки, насильно притащенные родственниками, одеты были неподобающе: в ярких футболках, модных джинсах, одна отроковица явилась даже с непокрытой головой и в коротком розовом топике, не закрывающем пупка с золотой серьгой. Девушки надели летние наряды. Дедушки рады. Молодой священник, казалось, ничего этого не замечал.
Инок Ермолай смотрел на все это с мрачной обреченностью. Терпение — это борьба. Он так устал за последние пару лет, что ничего уже не хотел. Кроме самого главного: времени. Главного невосполнимого ресурса. Прямо посреди его жизни появилась песчаная воронка. И чем больше он в нее бросал, тем больше осыпались ее края, тем бездоннее она становилась, тем безнадежнее…
Старший сын покойного жил в Золотоноше, недалеко, и приехал с женой. Младший устроился в Черкассах, явился один. Они потихонечку переговаривались, не обращая внимания на песнопения православного священника.
— Мать живет в прошлом веке, — говорил старший, — закинет мобильный в буфет, и не дозвонишься до нее.
— Она все равно недовольна, — отвечал младший. — Дозвонишься или не дозвонишься, она все равно будет недовольна, это неизбежно.
— Звонил ей на Восьмое марта, потом на День Победы, ей безразлично, все ее выводит из себя. Кроме упреков и жалоб на здоровье, больше ничего и не услышишь, — подтвердил старший.
— И что нам делать с ней? — озадачился младший. — Ей же будет не по себе в пустом доме одной.
— Пусть поживет у тебя, — предложил старший и несколько театрально вздохнул.
Младший сын посмотрел на старшего пристальнее, чем обычно, пытаясь понять: он пошутил или вправду предлагает такое? Старший не выдержал и глумливо рассмеялся.
— Ха-ха-ха, — с досадой передразнил его младший.
— Тш-ш-ш, — упрекнула жена старшего обоих.
— Я понял, — кивнул ее муж и снова придал своему лицу скорбно-внемлющее выражение.
Инок Ермолай все это видел и почти все слышал. Его это категорически огорчало, и утешением служила лишь мысль о том, что епитимья, наложенная на него настоятелем монастыря отцом Емельяном, заканчивается. На целый год иерей Емельян отлучил инока от причастия и отослал в поселок Пальмира в Золотоношском районе Черкасской области — служкой ко вчерашнему семинаристу отцу Карпу.
Не выполнил инок Ермолай задания, подвел монастырь: десницу не вернул, подопечная его погибла, сам осквернился убийствами. Не допускают такого к причастию. Ермолай новое послушание принял безропотно: приехал в Пальмиру, занял половину дома, а на второй половине отделанной сайдингом, как коммерческий ларек, пальмирской церквушки-новостроя проживал неженатый священник — настоятель.
На самом деле иерей Емельян спрятал своего инока в украинской Пальмире от событий, развернувшихся на Донбассе. Это инок Ермолай тоже понимал. Страшно проснуться однажды и увидеть, что за окном пустыня, сухой песок просочился в квартиру и жжет ступни. Это ад. А рай — красивый балкон, выходящий в сад. Открытое ночью окно. Тишина. Аромат черемухи и сирени. Лавандовый чай.
— Смерть мы, православные, воспринимаем как светлую печаль, — обратился к пастве молодой отец Карп. — Скорбь наша печальна, но светло искупление. В скорби и печали пребывают родственники усопшего…
Каким бы унылым казался поселок Пальмира, если бы в нем не было продавцов желто-голубых шариков, полосатых дворовых котов и молодого батюшки, по утрам открывающего ставни церковных окон! Чтобы послушать священника, протолкалась поближе древняя старуха баба Клава, горбатая, с клюкой, железными зубами. Она была настоящей фронтовичкой, единственной, кто дожил в Пальмире с Великой Отечественной войны до лета 2015 года.
— Свет грядущего спасения осеняет всех нас, — продолжил батюшка Карп, дождавшись, когда угомонится баба Клава. — Кто-то спросит: «Что есть смерть? Конец ли это? А может быть, начало? И что есть жизнь? Что тогда мы зовем жизнью?» Подобные вопросы тревожат нас в такие моменты, как этот.
Подростки не слушали священника, они, спрятавшись за спинами взрослых, листали электронные страницы на экранах своих смартфонов. Баба Клава, бывшая на фронте полевой медсестрой и повидавшая премного разных смертей — от пули, от разрыва снаряда, от инфекции, гангрены, голода, холода, — слушала батюшку внимательно.
— Вот почему нужно обращаться к Господу, — пояснил священник, — ибо Господь и есть Свет.
Инок Ермолай скользил взглядом по лицу покойника. Оно было воскового цвета, кустились густые брови, сросшиеся на переносице. Голова была седая и кучерявая. Он родился во время войны. В семье было четверо детей, но выжил лишь старший, который подростком мог как-то добывать себе пропитание, и он — самый младший, которого кормила мать. Средние дети умерли от недоедания и болезней. Когда покойный пошел в школу, там его учили, что Сталин — самый хороший человек на свете, а еще Ленин. Портреты того и другого висели везде — в школе, в клубе, в библиотеке, в правлении и в хатах. Но когда покойный окончил школу, оказалось, что Сталин был не такой уж и хороший, однако Ленин оставался по-прежнему как святой. При этом взрослые люди, те, кто сначала прославлял Сталина, а потом хулил, не читали его книг и на самом деле понятия не имели о том, о ком так много говорили.
Покойный был октябренком, потом пионером, затем комсомольцем. Всю жизнь проработал шофером на Пальмирском сахарном заводе. В партию так и не вступил, было жалко отдавать процент от зарплаты на взносы в КПСС. В месяц покойный крал на заводе мешок сахара, а директор — вагон. Так обычно и распределяются в поселке материальные блага. Когда покойный прожил полвека, Украина обрела независимость. А когда вышел на пенсию, то ему объяснили, что Ленин тоже был плохой, а хороший — только Иисус Христос. Ни произведений Ленина, ни Евангелие покойный так и не прочитал. Но принялся ходить в новопостроенную церковь, осенять себя крестным знамением и искренне верить, что символ христианской веры — это крест. А на самом деле это молитва:
«Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы и вочеловечшася. Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием. И возшедшаго на Небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящего, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки. Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века».
Во что верят те, кто даже не знает наизусть слов символа веры? Во что верит вдова покойного? Во что верят другие пожилые женщины, пришедшие на отпевание? В крестное знамение? В иконы? В то, что на Крещение надо набрать святой воды, а на Пасху испечь кулич, покрасить яйца и освятить их в церкви? Это суеверие, а не вера. Но попробуй, скажи им об этом, бывшим комсомолкам и коммунисткам, точно так же веровавшим в Ленина и Сталина.
В их головах выстроилась примерно такая схема: Бог-Отец и Святой Дух — это как Маркс и Энгельс. А Богородица — как Ленин. А Иисус Христос — это как Сталин. Соответственно, сатана — это Гитлер…
Инок Ермолай вглядывался в лицо покойного с мыслями о том, что люди не удосуживались прочитать мысли, записанные собственноручно Лениным и Сталиным, но выносили суждения о них. Так что же тогда с мыслями Иисуса, которые он лишь произносил в присутствии апостолов, а те записали их много-много лет позже? Лишь евангелист Матфей был взрослым, когда слушал проповеди Иисуса. Так ли он Его понял? Верно ли запомнил, чтобы дословно воспроизвести спустя двадцать лет? А евангелисты Лука, Марк и племянник Христа Иоанн и вовсе были детьми. Что мы дословно помним из того, что нам в детстве говорили взрослые? Не являются ли эти воспоминания ложными — о том, чего не было? Или, как говорят психологи, «конфабуляцией»?
На поминках скорбящие громыхали ложками, поедая лапшу. Пили водку, не чокаясь. Инок Ермолай тоже для вида поковырялся в кутье — рисовой каше с изюмом. Подумал, что гости не знают даже, почему они едят ложками, а не вилками. Не положено на поминках пользоваться вилками — и все тут. А ведь это самборчанка Марина Мнишек, коронованная как русская царица, привезла в Москву вилки и пользовалась ими в 1605 году на свадебном пиру в московском Кремле, когда выходила замуж за Лжедмитрия I. Вилки на столе шокировали русское боярство и духовенство. Шок этот и сохранился до наших дней в виде запрета вилок на поминках. Каковы бы ни были предрассудки других, вы должны с ними считаться, если хотите иметь влияние на этих людей.
Перестанешь общаться с людьми и уже не можешь начать заново. Отбыв положенное на поминках, инок Ермолай вернулся в свое жилище, но и там ему не было покоя: в соседнем доме большая семья ассирийцев отмечала свой праздник — Шара эд Мар Зая. Из распахнутых окон лилась музыка, которую три тысячи лет назад записал на глиняных табличках неизвестный ассирийский композитор, а в прошлом веке запись расшифровали немецкие исследователи. Величавая мелодия пересекалась пронзительными интонациями, ритм был неспешный.
Не только цыгане и евреи рассеяны по всему миру, ассирийцы тоже живут на всех континентах, тем не менее сохраняя традиции и язык в своих крепких общинах. В открытые окна было видно, как ассирийцы поедали долму, свернутую треугольниками. Хозяйка принесла гирду — рисовую кашу на кислом молоке; курицу, запеченную в шафрановом соусе и оттого оранжевую. Внимание Ермолая привлекло рассыпчатое, медвяно-желтого цвета блюдо, которое он пробовал еще в Мосуле: то была мертоха. Они со Светланой намазывали метроху на лаваш, сворачивали его и так ели. На вкус напоминало подсоленное топленое масло с мукой.
Хозяйка дома увидела, что вернулся сосед в черной рясе, тоже завернула метроху в лаваш, положила на тарелку и пошла угостить православного священнослужителя. Ведь ассирийцы тоже православные христиане, только церковь у них своя — ассирийская, или Церковь Востока.
Инок Ермолай называл соседку хорошим старорусским словом «баламошка». Хоть и ругательное слово, а какое-то доброе. Сейчас уже так не ругаются. Она однажды сожгла в печи внуков мобильник. Думала, что оттуда выходят бесы. И внук действительно излечился и даже научился кататься на велике.
Вернувшись домой, отец Карп счел нужным заглянуть к соседу с вопросом:
— Ты почему так рано ушел с поминок, Ермак?
— Я тебе не приятель, — отозвался инок, — что ж ты продолжаешь звать меня Ермаком?
— Простите, брат Ермолай! — поправился Карп.
— Что на этот раз?
— Я хочу поговорить, брат Ермолай!
— В этой жизни не получится, сынок, — отказался инок. Яркое солнце, слепившее его, казалось чем-то наподобие очень громкого неприятного звука, не позволяющего собраться с мыслями.
— Что так? Я не устраиваю вас, сосед?
— Тебе лучше не знать.
— Но я хочу!
— Я тебя считаю заучившимся двадцатипятилетним девственником, который привык увещевать суеверных старушек и обещать им вечную жизнь, — сварливо заявил священнику инок Ермолай. — Если хочешь ворочать большими бабками — тебе в дом престарелых.
Вам будут говорить, что вы слишком молодой и неопытный, ровно до тех пор, пока вам не начнут говорить, что вы слишком старый и отстали от жизни. Поэтому батюшка не отступился:
— Я обещал отцу Емельяну присмотреть за вами.
— Зачем было обещать? — спросил инок.
— Иерей настаивал, я был вынужден, — оправдывался молодой священник.
— Вы привыкли обещать то, что не может исполниться, батюшка.
— Давайте поговорим о другом.
— О чем?
— О жизни и смерти.
— Ах, вот как! — Ермолай уселся в кресло и жестом указал молодому человеку на другое. — Что вы разумеете в жизни и смерти?
— Надеюсь, что я понимаю главное, — заверил его отец Карп, — я же священник.
— Да, — согласился собеседник, — вы покойников отпеваете и новорожденных крестите, но вся ваша наука получена в семинарии, собрана в пособие для начинающих священников.
— Я с вами согласен. Я думаю… — перебил инока священник.
— …что смерть — это светлая печаль, — не дал ему договорить Ермак и передразнил: — Что скорбь — это печаль, но спасение светло. Вот и все ваше убогое знание о жизни и смерти.
— А вы что знаете, брат Ермолай?
— Я много знаю, — вздохнув, заверил его собеседник. — И год назад я опять эту науку в Сирии постигал. Я убивал. Пристрелил турка, зарезал старого сирийского генерала. Казнил молодого, вот как ты, палестинца. Продолжать?
Глаза священника округлились, казалось, он сейчас подпрыгнет и выскочит из кельи с криком: «Изыди, сатана!»
— Я буду помнить об этом до последних дней, — продолжил Ермолай. — Жуткие воспоминания. Но я с ними смирился.
— Ну а теперь про жизнь, — предложил отец Карп, мужественно выдержав рассказ Виктора до конца.
— Я выжил на афганской войне, семьей обзавелся, — задумался инок.
Ермолай замолк, не желая рассказывать молодому священнику ни о жене, ни о повзрослевших дочерях, ни о приключениях в Новой Гвинее, в Гималаях, на Юкатане, в Южной Америке, в Антарктиде и в Африке.
«Будет эта украинская Пальмира городом ночей, песен, вина, трубадуров или просто дур. Выбирать тебе», — подумал Ермак.
— Кажется, о жизни вы знаете меньше, чем о смерти? — неправильно расценил его молчание отец Карп. — Все, что вы знаете о людях, это то, что вы о них помните, и то, что вы о них вообразили.
— Возможно, батюшка, возможно, — не счел нужным спорить его собеседник. — Мое послушание здесь подошло к концу, я возвращаюсь к жизни в монастыре.
Иногда вселенная сжимается до маленькой квартирки на окраине какого-нибудь городка. И оттуда становится проще всего дотянуться до звезд. Когда отец Карп ушел на свою половину дома, Ермолай включил телевизор. Передавали международные новости: «…боевиками “Исламского государства” был захвачен округ Тадмор и его административный центр — город Пальмира. Жертвами террористов стали 280 человек. Взят в плен знаменитый археолог Халид Асаад, один из главных исследователей Пальмиры…»
«Пум!» — айфон оповестил о приходе нового письма на имейл. Инок активизировал экран, зашел в свой ящик электронной почты.
«Здравствуйте, брат Ермолай! Владелец гостиницы в Маалюле, Аднан Насралла, дал мне ваш электронный адрес со словами, что вы меня очень хотели видеть, когда приезжали из Украины. Я в то время жил в Дамаске, у друзей. Сейчас вернулся в Маалюлю. Чем могу быть вам полезен? Отец Иеремей, протоиерей монастыря Святых Сергия и Бахуса».
— Явился — не запылился, — недовольно пробурчал Лавров.
То, что принес имейл из Маалюли, запуталось в волосах, пробралось под кожу, стало чесаться до дрожи. И осталось навсегда, как детская бородавка, как ямочка после ветрянки. До смерти будет тревожить, копошиться и не давать покоя.
Утренние звуки: шорох колес по скомканному жарой асфальту. После какофонии Дамаска это кажется колыбельной. Эти звуки — как проплывающие мимо наблюдателя чужие заботы, они словно говорят ему: «А ты поспи еще». Шестидесятилетий отец Иеремей, встретивший его в аэропорту на машине, так и сказал: «Поспите, пока есть такая возможность».
Седобородый отец Иеремей распахнул пассажирскую дверцу грузового внедорожника. Священник шумно дышал, будто гривастый и бородатый морской лев, всплывший из пучины вод. Мощи его костяка мог бы позавидовать чистопородный тяжеловоз, и на этом прочном каркасе висели толстые валики грузной плоти. Его цилиндрической формы камилавка была изготовлена из черной верблюжьей шерсти и кверху слегка расширялась. Толстую шею облекали три золотые цепи — центральная с крестом, справа с иконой, на которой юная Дева Мария держала на руках младенца Иисуса, а на иконке слева Иисус Христос был уже цветущим мужчиной. Иконки и крест дружно позвякивали, когда вздымалась облаченная в рясу могучая грудь протоиерея Иеремея.
Инок Ермолай, увидев выкрашенный в пустынный камуфляж пикап «Тойота Такома», удовлетворенно кивнул. Когда он просил в ответном письме организовать ему машину с мощным мотором, как раз рассчитывал на нечто вроде пикапа «Тойота Хайлюкс», модифицированного для прерий Северной Америки, по сути, ничем не отличавшихся от Сирийской пустыни.
По дороге в свой монастырь из украинской Пальмиры инок Ермолай решил сделать крюк и заскочить в Пальмиру сирийскую. Он написал иерею Емельяну длинное письмо, но решил не рисковать взаимопониманием. И не отправил послание. Полетел в Сирию без благословения. Ведь напутствия обращаться к протоиерею Иеремею, которое уже дал Ермаку в прошлом году отец Емельян, никто не отменял.
Отец Иеремей, узнав, что инок намеревается спасти из плена Халида Асаада, пожелал самолично участвовать в этой миссии, хотя Ермак просил лишь добыть транспорт и подобрать кого-нибудь из отчаянных местных. Ермак рассчитывал выкрасть или выкупить старого ученого. Во время гражданской войны всегда царит неразбериха, а некрасивых денег не бывает. Оказалось, что отец Иеремей лично знает смотрителя античного комплекса Пальмиры. Придавать случайным совпадениям сакральный смысл — это, наверное, самая любимая забава человеческого мозга. Так что инок не стал отказываться от помощи протоиерея и потребовал лишь переодеться в мирское.
Инок и вправду дремал, пока наблюдал с пассажирского места за однообразным ландшафтом Сирийской пустыни. Отец Иеремей толкнул его в бок:
— Военная полиция, приготовь документы.
Небольшой блокпост с пикапом и двумя сирийскими военными выглядел несколько нелепо посреди песков, как люди без скафандров — где-то среди лунных кратеров.
— Аббас Джума, — прочитал молодой полицейский имя в паспорте отца Иеремея.
— Да, — поднял руку, словно для благословления, протоиерей, — это я.
— Вик-тор Лав-ров, — произнес по слогам полицейский в красном берете с золотой кокардой.
— Это он. — Отец Иеремей указал на своего спутника с серой бородой.
Полицейский несколько раз сличил фото безбородого украинца лет сорока пяти с бородатым мужчиной под пятьдесят.
— Куда направляетесь? — спросил полицейский постарше.
— В Ад-Давву, — ответил отец Иеремей, — на нефтяное месторождение Хайян, у нас есть документы.
— Хайян, — задумчиво повторил полицейский и взял направление на инженерию нефтяного оборудования.
Через минуту пассажир и водитель внедорожника стояли, уперев руки в кузов и широко расставив ноги. Молодой полицейский ощупывал их куртки и штаны, похлопывал по бокам и бедрам.
— У них просто мания какая-то — обыскивать, — пробурчал еле слышно отец Иеремей, утешая Лаврова. — Они ничего не найдут и отпустят.
Затем полицейские осмотрели пустой открытый кузов «Тойоты» и личные вещи пассажира и водителя. В тактическом рюкзаке Виктора обнаружили черный камень правильной формы размером с древний кирпич-плинфу.
— Что это? — спросил полицейский постарше. — Магнитная мина?
— Это вулканическое стекло, называется обсидиан, — пояснил Лавров.
— Все в порядке, — заверил отец Иеремей полицейского. — Это камень, обычный камень, для украинцев это нормально — возить с собой камень с родины, на удачу.
— На вид как шпионский контейнер, — повертел плинфу в руках полицейский.
— Не надо делать из мухи слона. Она потом не сможет улететь, — шутливо укорил его отец Иеремей.
— Это запрещено! — сказал полицейский, потрясая обсидианом у своего уха.
— Это цельный камень, он не раскрывается, как коробочка, — увещевал его Виктор.
— Друзья, это нормально, в Украине у каждого, кто отправляется в путь, есть такие камни. Они есть у туристов, они есть у студентов по обмену, они есть у летчиков и моряков, у инженеров нефтеоборудования, есть… еще у кого-нибудь. — Отец Иеремей потрепал по плечу Лаврова, чтобы тот тоже что-нибудь сказал.
— Это обычный камень, — еще раз повторил Виктор. — Не магнитная мина, не шпионский контейнер, это камень из вымостки возле памятника киевского святого Николая Святоши, ну, знаете, чтобы находиться под его защитой в дороге. Традиция такая.
— Традиция? — удивился отец Иеремей. — Выламывать камни из вымостки возле памятника святому? Ты перегрелся на солнце?
— Народный фольклор. — Лавров нарочно выразился плеоназмом, но именно намеренное дублирование смысла лучше доходит до полицейских, как «бесплатный подарок» например.
— Украинский? — уточнил полицейский.
— Да, — подтвердил отец Иеремей и развел руками, мол, что с этих украинцев взять?
Полицейские не пропустили их по дороге, сказали, что дальше территория находится под контролем вооруженных сил Сирии и гражданским находиться там запрещено. Пришлось возвращаться, но когда они отъехали на достаточное расстояние, такое, что их не стало видно даже в полицейский бинокль, «Тойота» свернула с трассы в пустыню на юг, а через несколько десятков километров они снова взяли курс на Пальмиру. Отец Иеремей устал рулить по бездорожью, и Виктор сменил его, когда стемнело. Фары они не включали, чтобы свет не выдал передвижения машины по пустыне.
— Украинцы не возят с собой камни, — сказал Виктор, заметив, что его спутник вот-вот задремлет. — Но я вожу. Камень и вправду непростой: он из могилы Иисуса, находился у него под головой. Это египетский обычай — класть покойному в могилу вулканическое стекло. Египтяне верили, что черный обсидиан помогает умершему в царстве Осириса. Когда иудеи вернулись из египетского плена, они вынесли оттуда и некоторые египетские обычаи. Вот почему Иисусу положили под голову этот камень. И теперь он говорит со мной голосом Иисуса.
— Этот камень говорит голосом Иисуса? — недоверчиво переспросил отец Иеремей.
— Да, — подтвердил Виктор, правой рукой нашарил и достал плинфу из рюкзака. — Только на арамейском или древнегреческом. Я советуюсь с ним в трудных обстоятельствах.
Отец Иеремей легко читал людей. По глазам, по губам, по движению рук. Но вот появился украинский инок, и протоиерей понял, что эта «книга» написана на языке, которого он не знает.
— А ты говоришь по-арамейски и понимаешь древнегреческий? — еще больше удивился отец Иеремей.
— Чаще со словарем, — признался Лавров. — Но ты ведь из Маалюли, значит, сможешь с Ним поговорить на Его родном языке. Откинь спинку сиденья и положи камень под голову. Придумай вопрос, и ответ Иисус произнесет у тебя в голове.
Отец Иеремей так и сделал. Потом попросил остановить машину и перешел на заднее сиденье. Он восторженно восклицал что-то сзади, Лавров понимающе улыбался. Наконец сириец затих.
— Эй! Ты там уснул, что ли? — возмутился украинец.
— Не мешай нам, пожалуйста! — отозвался отец Иеремей. — Я разговариваю с Богом.
— Ладно, напомни мне только, сегодня воскресенье?
— Да, шестнадцатое августа.
— Окей!
«Ну, мой окей Всевышний точно не поймет», — усмехнулся про себя Виктор.
Свет звезд разрезал небо над пустыней на ромбы, квадраты, круги, треугольники. В этих фигурах мелькали какие-то ангелы, пили вино и ранили крылья о каменистые взгорья. Протекторы колес исполняли на каменистом песке Брамса и Шостаковича. Правда, Виктор был не уверен, что его пассажир на заднем сиденье тоже слышит эту музыку. И то, как ветер грустно поет в щелочке приоткрытого окна.
Навигация в автомобиле не работала, и когда солнце взошло не с той стороны, с которой его ожидали, путники поняли, что заблудились в пустыне. Сориентировались по дневному светилу и снова взяли курс на Пальмиру. К счастью, им повстречалась бедуинская палатка. Это была большая кошма из верблюжьей шерсти, которая держалась на двух низких кольях, установленных посередине, и шести колышках по сторонам — так, чтобы была тень, но с боков все же поддувало. Внутри на самотканых тряпичных попонах восседали три старика в длинных рубахах и платках, повязанных по-женски. Виктор чуть не брякнул: «Привет, девчонки!», но сдержался.
Он узнал узоры племени хашимитов. Старцы кутали в арафатки тощие шеи и курили сырой табак. А ветер выдувал из них ночные сны. Многие не любят и даже боятся стариков, потому что те напоминают о том, о чем думать никому не хочется, — о смерти. Виктор же не думал о смерти. А что о ней думать? Не девушка же. Он с ней встречался не раз, и она ему не понравилась.
Вместе с бедуинскими старцами отец Иеремей и Лавров позавтракали сыром с характерными дырочками разной формы и размера: на отрезанных кусках получались рожицы — то грустная, то удивленная, то довольная. Виктора научила их видеть Светлана на стойбище бедуинов-харишей. Даже сейчас, спустя почти год после тех событий, девушка никак не покидала сознание Виктора. С ней столько было связано, столько пережито. «Эх, беда моя, беда…»
Выпили черного кофе, крепкого, как любовь, и горького, как жизнь. Покурили самокрутки. Под кашель некурящего Виктора, рисуя линии на песке заскорузлыми пальцами с черными ногтями, старики объяснили, как доехать до ближайшего населенного пункта Мархатан к западу от Тадмора. Все дороги в пустыне вели в Тадмор. Даже если приходится делать много поворотов. Понять бедуинов было трудно, так как для объяснений они использовали свои, только им известные ориентиры. Это как в незнакомом городе спросить: «Как проехать на Киев?» и получить ответ: «За два перекрестка до табачной фабрики поверните налево». Откуда нам знать, где тут табачная фабрика? Снова и снова бедуинские старцы терпеливо называли приметы, пока путникам не стало все ясно. В благодарность Виктор одарил их яблоками — фруктами очень дорогими и редкими на Ближнем Востоке.
Мархатан встретил «Тойоту Такома» скопищем таких же бедуинских палаток, кучами товара на обмен и продажу, верблюдами, козами, толпами людей, одетых в пыльные мешки и замотанных в самые рваные тряпки, какие только можно себе представить. Бедуины-хашимиты прибыли сюда на день раньше — поторговать.
Отец Иеремей осторожно продвигал внедорожник через весь этот хаос, иной раз сигналя надменным верблюдам или упрямым пешеходам, не дававшим проехать. Кто-то грозил ему палкой-погонялкой, кто-то, напротив, приветственно кричал: «Салям!»
— Салям! — приветствовал в ответ отец Иеремей незнакомых ему торговцев.
За лобовым окном передвигались какие-то люди. В жарком мареве плавали их силуэты, изгибы и изломы. Как будто в большом аквариуме в гостиной у великана.
— Почему этот Хамет — твой друг? — вспомнил вдруг Виктор заявление отца Иеремея.
— Хамет был иноком у нас в монастыре Сергия и Бахуса в Маалюле. Потом женился и уехал в Мархатан. Он христианин.
Жители селения Мархатан были похожи на планктон, медленно дрейфующий в базарном океане в надежде сторговать что-то нужное подешевле.
Такие одинаковые дома. Такие разные жизни внутри. Заборы, заборы повсюду. За забором не так страшно. Как в детстве под одеялом. Глинобитная сакля Хамета представляла собой жалкое строение из навоза и палок, во дворе бродило множество кур среди самодельных клеток из прутьев. Гости пристроились в тени финиковой пальмы, произраставшей тут же во дворе. А так-то деревья в Мархатане не росли. Им тут не нравилось.
«Может, земля не плодородная. А может, люди злые».
— Хамет моего возраста, а напоминает дедушку, — заметил Виктор, поглядывая на хозяина дома, выносившего из сакли новенькие крашеные табуреты, приготовленные для продажи. Очень давно Хамет спрятал бутылку гранатового вина для каких-нибудь гостей-христиан. А где спрятал — забыл. Так Хамет не переживал, даже когда потерялась его коза.
— Здесь люди стареют быстро, — пояснил отец Иеремей.
— Просто бедные стареют быстрее богатых, — высказал свое соображение Лавров.
— Я тебе кажусь богатым? — поинтересовался протоиерей.
— По сравнению с ними — да. Ты посмотри, где мы! — обвел руками пространство Лавров, спугнув приблизившихся к ним любопытных коз.
— В моем мире я более несчастен, чем он в своем, — философски отметил отец Иеремей.
Лавров недоуменно покачал головой. Он так и не понял, но не счел нужным углубляться в эту тему и переключил внимание на женщину в черной чадре и никабе, которая вышла из сакли, чтобы развесить выстиранные вещи на веревке, растянутой между кривыми кольями.
— Это его жена? — спросил Виктор.
— Нет, его жена умерла, это его дочь Бат-Шеба, — предположил отец Иеремей. — Но она уже не та, что была когда-то, когда я ее крестил. Это призрак.
В старой сакле скрипели ставни. Хамет мерил шагами комнату, и глинобитный пол под ним тоже скрипел песком времени, который был повсюду. На стенах хижины с фотографий улыбались мертвые.
— Вверху уже нет дороги, исламисты перекрыли ее, но есть еще одна внизу. Они захватили наш город, мы не знали, что делать, — рассказывал Хамет обстоятельства прихода в Мархатан боевиков ИГИЛ.
Появилась женщина с чайником и чашками. Чадры на ней уже не было, но платок-никаб, закрывающий все лицо и оставляющий лишь прорезь для глаз, остался. Когда она подавала чашку с чаем Виктору, то встретилась с ним взглядом, и тот оторопел — на него смотрела Саломея!
— Люди зря говорить не станут — еще одна дурацкая фраза, часто принимаемая за догму. Станут. Только этим и занимаются! — горячился Хамет, рассказывая что-то отцу Иеремею.
Хозяин дома заметил, что его дочь долго возится с чайными чашками.
— Бат-Шеба! — Хамет заставил дочь обратить на себя внимание, потом щелкнул пальцами и указал на дверь.
Женщина с грацией гимнастки поднялась с колен и поспешно покинула комнату. Хамет, заметив ошарашенное лицо Лаврова, счел нужным пояснить:
— В прошлом году ей обожгло лицо взрывом. Баллон керосина. Примус…
Хамет замолк и посмотрел, понимает ли его чужестранец с серой бородой, затем похлопал пальцами себя по щетинистой щеке и добавил:
— Лицо Бат-Шебы изуродовано, как будто изъедено собакой.
Лавров огорченно уставился в свою тарелку. Отец Иеремей, уже знавший эту историю, печально покачал головой.
— Дочь — это мое разорение! — заявил Хамет гостям и, заметив недоумение Виктора, пояснил: — Она строптивая! Некрасивую девушку несложно выдать замуж, даже быстрее, чем красивую, но строптивая жена никому не нужна.
Мужчины еще пожевали немного в безмолвии. На вкус курица напоминала старый кирзовый сапог. Но Лавров молчал и ел. Он, конечно, никогда не пробовал кирзовых сапог, но надо же было с чем-то сравнивать этот местный деликатес.
— Когда я ухожу, она смотрит канал «Дискавери» по телевизору, — пожаловался Хамет. — Она хочет изучать инженерию!
— А разве это плохо? — удивился Лавров и тут же получил под столом ощутимый пинок от протоиерея.
— Чужеземец, в моей стране женщина имеет меньший авторитет, чем мужчина, — принялся объяснять хозяин дома иностранному гостю. — И мы говорим им это прямо в лицо. В твоей стране женщину ставят… ну, скажем, на десятое место, так же, как и ты. Но ты думаешь неправильно, ты думаешь, что женщина на седьмом или восьмом месте, не больше. Однако вы не говорите им об этом!
Виктор не совсем понял этот словесный ребус от хозяина, поэтому не нашелся, что ответить Хамету. Да и уточнять не было желания.
— У них в Украине бывает так, что женщина оказывается и на шестом месте, — заверил отец Иеремей хозяина дома. — И даже такие есть, кто оказывается на четвертом!
Гость показал Хамету четыре пальца, тот ответил таким же жестом. Это был какой-то сирийский юмор, потому что они дружно засмеялись, чем сняли неловкость, возникшую после ухода Бат-Шебы.
По ночам в такой жаркий сезон жители Мархатана спали на плоских крышах своих домов. Там и постелила Бат-Шеба тряпье приехавшим гостям. Но Виктору не спалось. Точнее, он так хотел спать, что не мог уснуть. Он спустился по приставной деревянной лестнице во двор, в привычное уже место под финиковой пальмой. В дальнем углу двора у колодца хлопотала женщина в чадре.
— Бат-Шеба! — тихонько окликнул ее Виктор.
Ему ничего от нее не было нужно, но очень хотелось взглянуть еще раз в глаза, так похожие на глаза Светланы Соломиной. Девушка вздрогнула, поставила ведро, из которого наливала воду в большой медный кувшин, подхватила посудину и попыталась уйти. Но она возилась с этим слишком долго — гость уже успел подойти.
— Не бойся! — успокоил ее Виктор.
— А я и не боюсь! — ответила девушка.
Нет, голос был не Саломеи, что тотчас же успокоило душу Виктора.
— Послушай, мне очень жаль по поводу случившегося с примусом… — сказал Лавров.
— Откуда ты приехал? — поинтересовалась девушка.
— Из Пальмиры, у нас в Украине тоже есть место, которое называется Пальмира, это небольшой поселок.
— Как Мархатан?
— Да, это поселок сахарного завода.
— Там растут финиковые пальмы? Почему его так назвали? — поинтересовалась Бат-Шеба.
— Нет, не растут там никакие пальмы, но есть яблони и вишни.
— Стой! — остановила его девушка. — Хватит, ближе не подходи!
Лавров и не собирался с ней сближаться, просто не хотелось громко разговаривать, чтобы не разбудить старших мужчин.
— Как хочешь, — сказал он девушке и спросил: — Я могу что-нибудь сделать для тебя?
Черные выразительные глаза в прорези никаба испытующе смотрели на мужчину.
— Много раз я мечтала уехать от своего отца, — призналась Бат-Шеба, — но у нас идет гражданская война, плохое время для того, чтобы покинуть отчий дом. А теперь уже поздно что-либо предпринимать, потому что Мархатан в руках ИГИЛ.
— Ты еще молодая, — попытался утешить ее Виктор.
— Я не молодая, здесь женщины в моем возрасте уже имеют много детей.
— Твой отец приехал в Мархатан из Маалюли, вы можете вернуться обратно. Маалюлю тоже дважды захватывали боевики ИГИЛ, но сирийская армия ее отбивала. Твой отец столяр?
Бат-Шеба кивнула.
— В Маалюле для него много работы, а ты сможешь учиться в женском монастыре Святой Феклы, — продолжал Лавров.
— Подойди ко мне, — чуть слышно, прерывающимся голосом позвала его девушка.
Виктор сделал четыре оставшихся шага. Она смотрела на него так, как смотрят женщины, впервые раздевающиеся перед мужчиной при свете. Отстегнула левый край никаба и открыла свое лицо. Было ли оно когда-то похожим на лицо Саломеи? Кто знает. Лицо и вправду выглядело так, будто его изгрызла собака.
— За каждой счастливой женщиной стоит обеспеченный мужчина, — сказала Бат-Шеба. — А здесь я сто`ю меньше, чем животное. Я больше не смотрю в зеркало. Все свои оспины, рубцы и шрамы я чувствую и так. А тех, чья кожа, как персик, каждый день встречаю на улице.
Она не успела договорить. С крыши свесилась бородатая голова, и отец Иеремей позвал:
— Брат Ермолай!
Бат-Шеба шагнула в тень колодца и беззвучно исчезла.
— Чего ты хочешь? — отозвался Лавров.
— Иди сюда!
Виктор безропотно поднялся на крышу и улегся на свое место лицом к звездам. В наше время сложно жить своей жизнью, а не поедать каждый день тысячи чужих. В захваченном боевиками Мархатане было спокойно. Спали на крышах взрослые. Дети сопели в постельках. Лишь ветер да отвязавшийся верблюд бродили по ночным улицам города.
Сакля снялась с якоря и поплыла. Туда, где небесное море смыкалось с песчаным берегом пустыни.
Утренний Мархатан — что старик, шумно ворочается в постели. Медленно встает, разжигает керосинку и прислушивается к реву вечно недовольных ишаков. Солнечные лучи обрушились вниз и разогнали стаю воронья на местной помойке. Воронье черными комками устремилось в небо, будто кто-то разбрызгал грязь.
До Тадмора они добрались беспрепятственно и въехали в город со стороны разрушенных артиллерией плодоовощных складов. От строений остались лишь стены, кровля ссыпалась вниз, в переулки. Стекла немногочисленных окон были выбиты взрывными волнами. Эти осколки хрустели под колесами автомобиля, который пробирался между складскими помещениями. Отец Иеремей и Виктор рассчитывали спрятать «Тойоту» где-то здесь и незаметно пробраться в центр Тадмора. Кому интересны два старика в рубищах?
— Стой! — раздался окрик, и перед капотом внедорожника возник из руин боевик ИГИЛ с автоматом Калашникова наперевес.
Рядом с ним был еще один, неотличимый от первого, — в камуфлированной форме и красно-клетчатой арафатке, намотанной на чернобородую голову.
— Э! Ага! — откликнулся в ответ отец Иеремей, чье лицо было закрыто концом куфии.
Он остановил машину, выскочил из-за руля, обежал капот и грубо выволок Лаврова с пассажирского кресла. Тот держал руки на груди так, будто они связаны под рваным и пыльным тряпьем. Отец Иеремей подтащил Виктора поближе к игиловцу и с силой опустил на колени. Лавров обреченно склонил голову. В лучах красного солнца волосы мнимого пленника казались рыжими.
— Вот! — торжествующе крикнул отец Иеремей.
— Кто вы такие? — спросил боевик, но палец со спускового крючка автомата убрал.
— Свои! — односложно ответил отец Иеремей.
— Кто ты? Покажи лицо! — потребовал второй боевик.
— Свои-свои! — крикнул протоиерей, отступил к автомобилю и сдернул куфию с лица.
Воспользовавшись тем, что оба игиловца отвлеклись на отца Иеремея, Лавров метнул острый осколок во второго боевика. Стекло глубоко впилось тому в руку. Подсечкой снизу Виктор сбил с ног первого боевика и крепко приложил его головой о камни, перехватил автомат и приставил ствол к голове раненного стеклом. Не теряя времени, отец Иеремей связал руки первого боевика его же арафаткой.
Иеремей и Виктор затащили обезоруженных игиловцев на разрушенный склад. Лавров без жалости пнул раненого по окровавленной руке, тот вскрикнул от боли. Виктор вдавил ствол автомата ему в глаз и прорычал:
— Где пленные?! Даю один шанс ответить! Где они?
— Они в подвале, они в подвале, — простонал раненый и показал куда-то за спину Лаврова.
Тот молниеносным движением перевернул автомат Калашникова и обрушил на голову бедолаги деревянный приклад. Через несколько секунд и его руки оказались связаны клетчато-красной арафаткой.
Вооруженные автоматами священнослужители бросились в центр склада, где виднелись железные перильца лестницы, ведущей в подвал для хранения фруктов. Лавров, громыхая берцами по железным ступеням, быстро спустился вниз. Отец Иеремей отстал. Он тяжело дышал, уцепившись рукой за перила, ему категорически не хватало воздуха. Солнце нещадно пекло сквозь проломы, зияющие в крыше.
Пленных было пятеро. Они испуганно выстроились вдоль дальней стены и смотрели на ворвавшегося в подвал автоматчика с перекошенным европейским лицом.
— Халид! — крикнул украинец. — Халид Асаад!
Пленные молчали. Это были мужчины разного возраста. Избитые, с засохшими пятнами крови на разорванных одеждах. С непокрытыми головами. Лавров всматривался в их заросшие щетиной и бородами лица. Те прятали глаза.
— Где Халид Асаад? — спросил у них вошедший отец Иеремей.
— Они пытали его, хотели, чтобы он выдал тайник с оружием девяти пророков, но он ничего им не сказал, и они опять увели его, на рассвете, — осмелился доложить кто-то из пленных.
— Зачем?
— На казнь.
Виктор, не в силах сдержать нахлынувший гнев, закричал и выпустил длинную автоматную очередь вверх полукругом. Бряцали подпрыгивающие гильзы, подвал заволокло пороховым дымом и пылью побелки, с потолка осыпалась кусками штукатурка. Лавров с ненавистью швырнул бесполезное оружие на бетонный пол.
В центре Тадмора они сперва учуяли запах. Это был запах с примесью страха и смерти. Они обнаружили обезглавленное тело Халида аль-Асаада, привязанное стоя к столбу дорожного знака на площади древнего города. Руки обезглавленного были вздернуты вверх. Оливкового цвета рубаха залита кровью на груди. Отсеченная голова покоилась между босыми ступнями у небольшой лужицы уже запекшейся на солнце крови. На голове казненного глумливо установили белый квадратный плакат со списком «преступлений». Отец Иероним негромко прочитал вслух нацарапанные красным арабские буквы:
«1. Участник богохульных конференций.
2. Директор археологических идолов.
3. Совершил визит в Иран и присутствовал на торжествах в честь революции Хомейни…»
По пустынной мостовой ветер гнал обрывок газеты. Пéкло. Людей нет. Только высокие пальмы качали на ветвях разморенных птиц. И все, тишина. Лаврову вспомнилось высказывание царицы Зенобии: «Ради Пальмиры я умру, как пальма, а пальмы умирают стоя». Нет теперь в этом древнем городе сильнее веры, чем вера в насилие. Для людей наивных и впечатлительных это самая настоящая религия, а для скептиков — философия. С оружием можно прожить и без Бога, считают они. Их безумие заразно, и с каждым днем их все больше и больше.
В Маалюле было ветрено и пыльно. Прохожим хотелось повыше натянуть сирийский шарф-куфию. Иногда в окно наблюдать интереснее, чем смотреть телевизор. Тут Лавров был полностью согласен с котами. Из окна, попивая кофе, было приятно наблюдать, как безмятежно идут куда-то местные жители, держась тенистой стороны. Под ногами у них что-то скрипело и хрустело. Шаурма с горячей начинкой помогала меньше грустить. «Голодный — значит, живой», — думал Виктор. И настроение поднималось.
— Ерема, — сказал Ермак отцу Иеремею. Так они уговорились обращаться друг к другу, когда выбрались из Тадмора и даже смогли увезти с собой из Мархатана столяра Хамета с дочерью Бат-Шебой. — У меня не должно быть этого камня.
— Какого камня? — не понял Иеремей.
— Подголовного камня Иисуса. Ты его заслуживаешь больше. Забери его.
— Я не могу согласиться, Ермак! — не принял его дар настоятель монастыря Сергия и Бахуса. — Это слишком щедро. Я понимаю, что ты чувствуешь. У тебя также есть монастырь и братия…
— Я же не милостыню даю. Здесь, в Маалюле, вы говорите на одном языке с Иисусом. Твой монастырь разрушен. Пусть он заново начнется с этого камня! — Инок Ермолай опять вложил камень в руку протоиерея Иеремея, и тот принял его.
За окном дети нашли маленького щенка под балконами. Концентрация малышни возле него теперь стала в пять раз больше, чем в пяти дворах, вместе взятых. На автобусной остановке дремал маленький беззубый бродяга и с ним хромая собака. Автобусы приезжали и уезжали, а они все сидели и кого-то ждали.
— И еще. — Ермак достал из рюкзака увесистый сверток. — Это деньги на выкуп Халида аль-Асаада. К сожалению, не потребовались. Отдай Хамету, пусть заплатит за пластическую операцию дочери в Дамаске.
— Я бедный, я никогда не смогу поступить так же, — посчитал нужным ответить отец Иеремей, но деньги взял. — Спасибо! Спасибо тебе, Ермак!
Отец Иеремей взял руку инока Ермолая за кисть и покрыл ее поцелуями. Виктор аккуратно отнял руку, легонько похлопал протоиерея по плечу. Под окном нетерпеливо квакнуло такси, вызванное, чтобы отвезти Лаврова в аэропорт Дамаска. Он возвращался домой, в Киев. Провожать себя до автомобиля украинец не разрешил. Пообещал лишь как-нибудь вернуться.
Все было совсем не так. Виктор не хотел возвращаться сюда. Никогда… А просто вернуться домой, забиться в уже привычный монастырь Святого Иоанна, уйти от всех и от себя самого…
— Уважаемый, вас кто-то зовет, — вывел его из размышлений таксист.
И вправду, за автомобилем бежала женщина в чадре и никабе.
— Эстенна! Эстенна![45] — кричала она надрывно.
Шофер остановил машину. Девушка остановилась тоже.
Лавров вышел из такси и двинулся навстречу Бат-Шебе. Таксист опустил запыленное стекло, чтобы лучше видеть в боковое зеркало, что происходит. Девушка вглядывалась в смотревшие на нее пронзительно-серые молодые глаза подошедшего мужчины. «Не знаю, как возможно принять свою старость с такими глазами», — подумала она.
— Хвала на свему![46] — поблагодарила Бат-Шеба. Ее большие черные очи с яркими, как у детей, белками заполнились слезами. — Витя, забери меня отсюда. Поскорее. Навсегда…
У Виктора перехватило дыхание. Это была Светлана Соломина. Это был ее голос! И ее глаза! Он обнял девушку и прижал ее голову в черном никабе к своей щеке, обросшей годовалой седой бородой. Где-то за каменным углом старинного дома спряталось счастье. Но в мире было много старых домов и много каменных углов. А счастье одно…
Бесполезно пытаться обмануть миллиардера. Так считал Виктор, сидя в роскошном ресторане не менее богатого багдадского отеля «Аль-Мансур».
В современном мире при желании можно узнать о каждом человеческом шаге, а при наличии больших денег это желание воплощается в жизнь в мгновение ока. Человек, если что, не спрячется и в подземелье. Можно и не долететь никуда в самолете, где вместе с тобой на борту двести человек. Несчастные пассажиры и знать не будут, что погибли всего лишь из-за одного отважного дурака, который решился играть в прятки с великими мира сего.
Да, Виктору удалось ввести в заблуждение коварного Мартина Скейена, но предугадать, что будет дальше, он все-таки не мог. Ладно, неудачная попытка добраться до реликвии мира — это еще полбеды, но десять миллиардов долларов он ему действительно не простит. Лавров и не собирался воспользоваться этими деньгами. Сейчас никому нельзя верить, и даже самые надежные банки готовы предоставить информацию о вкладчиках по политическим мотивам, и где вероятность, что в каждом из банков, куда придет Виктор за своим «гонораром», его не будут ждать с наручниками?
«Бесполезно пытаться обмануть миллиардера, — еще раз сказал себе Виктор. — Но мы попробуем. Не добрался же он до меня в течение этого года?»
Напротив сидела Светлана Соломина, ее лицо было изуродовано до безобразия. Но это была она — вся мимика, жесты, даже потрясающая энергетика были, что называется, своими. Лавров не мог ошибиться там, в Тадморе. Это как если бы вы увидели фотографию своей первой любви спустя много лет после разлуки, и что-то екнуло с правой стороны, и ожили старые воспоминания. И если вы действительно любили, то будете смотреть на постаревшего, облысевшего, больного человека теми глазами молодости и не видеть изменений, потому что браки свершаются на небесах и существуют вечно.
Как Светлана выжила? Как выбралась из этой чудовищной преисподней? Как оказалась в семье сирийца под видом дочери, искусно играя роль кроткого мусульманского создания?
Виктор не хотел ничего знать и ничего не спрашивал. Зачем оживлять боль страданий, зачем заставлять любимого человека переживать эти ужасы еще раз? Главное, что они снова вместе.
А вместе не страшно ничего. Поэтому Виктор решил добираться в Киев посуху.
— В самом деле? — удивилась Светлана.
— Даже не сомневайся. Проберемся. Самолетом лететь весьма опасно. К тому же у тебя нет документов. После твоей гибели никто их и не найдет.
— Но это же очень далеко!
— По прямой — две с половиной тысячи километров. А огородами — думаю, месяца за два доберемся. Устрою тебе романтическое путешествие. Я уже все рассчитал. Ты увидишь половину республик некогда большой страны — Советского Союза. Главное — не хнычь, что ноги устали. Но есть одно маленькое условие…
— Какое?
— Ты навсегда забудешь свое имя и останешься для меня Светой. А то Саломея, Саломея, Сало… Приедем в Киев, я тебе такого сала куплю на базаре — пальчики оближешь.
— Ты — святой, — задумчиво обронила Светлана, устремив на Виктора взгляд.
— Угу, мне уже доложили, — обыденно ответил журналист, доедая шикарную мраморную говядину со своей тарелки. — Я святой, а ты — Штирлиц. Неплохая парочка.
— Что-что? Кто? — удивилась девушка.
— Ну, Штирлиц. Был у нас такой литературный и киношный герой Макс Отто фон Штирлиц — глубоко законспирированный резидент разведки в годы Второй мировой войны в Германии. Он чуть ли не с самим Гитлером пил на брудершафт и был одновременно полковником Максимом Максимовичем Исаевым.
— Лавров! Витя! — послышался громкий радостный голос.
Перед столиком стоял пьяненький мужчина лет сорока — сорока пяти, видимо из праздных гостей иракской столицы. В дорогом костюме, английских туфлях и с кучей побрякушек на пальцах, он напоминал загулявшего купчика из Восточной Европы, из тех, кого еще в девяностые годы прошлого столетия называли «новыми русскими».
— Витюня! Это ж я! Кукушкин!
Виктор, который был одет, как арабский шейх, и со своей бородой и загаром, цеплявшимся в жарких странах к нему очень быстро, мог сойти за араба. Но этот Кукушкин, которого Лавров едва помнил, раскрыл его одним возгласом.
— Ты что, охренел, Кукушкин? — еле слышно проворчал Виктор, глядя на испуганное лицо Светланы, сидящей напротив. — Какой я тебе Витя?
Кукушкин только икнул и пошатываясь хлопнул в ладоши.
— Вы ошиблись! — громко сказал Виктор на английском языке.
— О, благодарю вас! — ответил гуляка. Бесцеремонно сев за стол Лаврова и Соломиной спиной к официантам, он подозвал одного щелчком пальцев.
— Музыку моему другу, — и протянул триста долларов.
Тот поклонился и побежал исполнять.
Девушка поежилась, а Лавров допил сок из фужера и налил рюмку водки проходимцу:
— Хлебай и сваливай, земеля, пока я не разозлился.
— Как бы не так, — вдруг абсолютно трезвым голосом тихо проговорил Кукушкин, когда заиграла музыка. — Вылетаете из Абу-Даби послезавтра.
Светлана, все еще не понимая, что происходит, недоуменно посмотрела на Виктора, а потом опять на внезапно протрезвевшего гуляку.
— Билеты, банковские карты и документы, — мужчина взглянул на девушку как бы между прочим, — на ваше имя, мисс Рейчел Харди, вам доставят завтра в шесть утра — принесет портье и просунет под дверь. Не прозевайте.
— Это все? — вальяжно спросил Лавров, недовольно глядя на агента. Понятное дело, что он играл роль недовольного миллиардера.
— Не, не все! — ответил Кукушкин, залихватски тяпнув водочки. — Группа арабских товарищей попросила передать агенту «Крест» слова искренней благодарности.
Светлану будто прошило током. Она вдруг вспомнила ночной город, салон взятого в аренду автомобиля и слова диджея о том, что компания друзей просит исполнить для своего приятеля песню. И то ли девушке показалось, то ли такими яркими были эти воспоминания, но она готова была поклясться, что оркестр в углу зала ресторана в отеле «Аль-Мансур» исполнял ту же самую музыку.
А когда надоест, возвращайся назад.
Гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде со мной.
Это было словно во сне. Она даже не заметила, как назойливый Кукушкин испарился.
Светлана решила не задавать лишних вопросов, но все же тихо обронила:
— Теперь я понимаю, кто тут настоящий Штирлиц.
— Ну, ты и Штирлиц, — утвердительно произнес Лавров по-английски, подхватив десертной вилкой кусочек ананаса. — Мисс Рейчел Харди, дочка английского дипломата, погибшего при крушении самолета над Атлантикой в 1998 году.
— Это чтобы нас не достал Скейен? — вдруг догадалась Светлана.
— Мы сами кого хошь достанем, — улыбнулся Виктор.
Девушка опять посмотрела в глаза любимому мужчине:
— Что ты задумал?
— Имей терпение, мисс Соломина. Не спеши, как голый в баню, — отшутился Лавров.
— Играй мяч, как он лег…
Исключительный в своей идеальности крючок-лопатка эксклюзивной клюшки для гольфа плавно раскачивался в руках мастера, прицеливаясь к маленькому, светло-серому в ямочку мячику «Данлоп». После предыдущего удара тот упал возле красных колышков.
Мяч лежал прямо у кромки воды. Можно было, конечно, вернуть его на прежнее место, но ценой штрафа в один удар. В планы мастера это не входило.
— Мистер Скейен, может быть, все-таки не рисковать? — пытался посоветовать бьющему партнер по команде — сухощавый молодой человек в смешной кепке с непомерно длинным козырьком.
— Играй на поле, как оно есть, — ответили ему.
«Все это когда-то уже было», — подумал миллиардер, тщательно прицеливаясь.
Его эксклюзивный турнир по гольфу для любителей пощекотать свои нервы, для настоящих экстремалов мировой элиты, который не афишировался в прессе, набирал обороты. Деньги внесены, ставки с шестью, а то и семью нолями были сделаны. Мартин Скейен, будучи хозяином турнира, сам разрабатывал сценарий, состоящий из щекочущих нервы сюрпризов, сам принимал в нем участие. Это позволяло ему не столько хорошо заработать, сколько поддержать авторитет в элитном обществе. Его все считали загадкой современного мира — это ему льстило и позволяло войти в доверие к любому члену клуба.
Рядом стоял его новый партнер Славик Кацельник, с которым они только что затеяли новое дело.
Молодой миллионер готовился стать миллиардером, запустив сеть конвейеров по изготовлению лекарств на основе вакцины от онкозаболеваний. Знал бы этот глупый нувориш, что готовит миру его партнер… Стыдно сказать, но сегодня Скейену, человеку без нервов, было неспокойно: «Что-то будет, Мартин, что-то будет…»
— Не отсвечивай, Славик, — с раздражением сказал миллиардер. — Удар в триста ярдов — это серьезно. Совершим задел перед перерывом. Пойди лучше приготовь шерри.
— Слушаюсь, — ответил Кацельник и, сев на мотороллер, укатил к трибунам.
Казалось, тот, кого звали Скейеном, превратился в изваяние. Он продолжал, словно маятником, раскачивать клюшкой.
«Было. Это все уже было…» — не успокаивался мозг.
Вдруг он, подняв глаза, увидел за речушкой под деревом давно похороненных им Саломею и Себастьяна Реннера. «Что это? Дерьмо собачье! Бей!» — прозвучало где-то внутри. И Мартин ударил.
Может быть, впервые в жизни его рука дрогнула и мяч улетел в никуда. Зашумели трибуны: «Промахнулся!», «Промахнулся!», «Промахнулся!», «Мартин Скейен промахнулся! Не может быть», «Ой, что это?! О, мой бог, смотрите!»
Мартин поднял глаза. Нет, он не ошибся. Он видел перед собой метрах в тридцати Виктора Лаврова и Светлану Соломину. Потери бдительности хватило, чтобы встретить свой ужасный конец. Громадный крокодил невиданных размеров, бесшумно подобравшийся сзади, набросился на своего хозяина, и голова Мартина вместе с плечами исчезла в его громадной пасти. Скейен дважды дернулся и затих…
Шумная толпа неслась в сторону места трагедии, позабыв об опасности. Здесь находились те, кто был должен Мартину, и те, кому был должен он. Все хотели спасти хозяина гольф-клуба «Бафалло Скейен». Но было поздно. Крокодил уже утащил миллиардера в ближайший канал.
А где-то в миле отсюда, воспользовавшись замешательством охраны в связи с внезапной гибелью шефа, с высокого забора закрытого клуба спрыгнули двое — мужчина и женщина. Виктор и Светлана пулей бросились к спрятанному в посадке автомобилю.
— Ну, обошлось, — выдохнула девушка, когда старенький «Форд» выскочил на трассу и укатил на приличное расстояние.
— Да-а-а, — многозначительно протянул Лавров. — Кто к нам с крокодилом придет, от крокодила и…
И правда, ничто так не путает планы по завоеванию мира и порабощению воли, как внезапная смерть.
Давно отцвели сады и собран урожай. Все дорожки, вымощенные тротуарной плиткой, приведены в порядок перед приходом зимы, а кусты, с которых опал последний лист, аккуратно пострижены заботливым озеленителем иноком Феодосием.
Монастырь Святого Иоанна жил своей обычной жизнью и был далек от суетного грешного мира, в котором падали бомбы, рвались снаряды, велось растление по телевидению, вселялась скверна в души непокорных грешников. Что еще? Как может быть чуждым мир, который произвел тебя на свет? Не будь лицемером. Никакие обеты и посулы, никакие красивые одежды и украшения, никакие увещевания о перерождении души не прояснят для человека главного: поступай по совести, и будешь с Богом.
— Итак, инок Ермолай, ты пришел, чтобы окончательно расстроить меня? — грозно возопил отец Емельян. — Мало того что ты не выполнил свой долг год назад, ты еще куда-то пропал после наказания и вовремя не явился в святую обитель.
— Дорогой мой отец Емельян, я пришел, чтобы проститься, — смиренно заявил Виктор-Ермолай.
— То есть как? — опешил настоятель.
— Вот так, — только и ответил инок, в котором уже не было ни капли монашеского.
— Но ты не исполнил долг… — начал было Емельян.
— Мой долг — спасение душ. Разве не призывает нас Господь помогать ему?
— Но я думал…
— …что погасил пламя грешной и строптивой души моей? — угадал мысли настоятеля Виктор, отчего тот побледнел.
Емельян был настолько поражен попаданием Виктора в точку, что молча стоял, глядя на него, и не знал, что сказать.
— Душа наша, — продолжил бывший инок, — нуждается в том, чтобы лечить ее, время от времени чистить. Пребывая здесь, я многое понял, осознал, покаялся в том, о чем раньше и не думал. Человеку необходимо чистить душу. Это нужно так же, как путнику в тяжелом походе — глоток воды, как в пустыне — оазис…
— Но ты не исполнил долг, — промямлил Емельян.
— Перед тобой, отче?
— Перед православной церковью. Ты пришел ко мне три года назад и молил, чтобы я дал тебе приют и благословение на служение Господу…
— Не спеши произносить высокие слова, — перебил священника Лавров. — Вспомни первый вопрос, который ты мне задал, когда я переступил порог монастыря Святого Иоанна. Ты спросил: «А что ты умеешь делать, чадо?» Благо я умею многое и честно служил здесь два года. А если бы не умел? Ты бы взял меня? Просто не корысти ради, а как заблудшую душу?
От такого откровения Емельян снова потерял дар речи.
— Так что для тебя первично — душа или тело с физической силой, умениями, ремеслами? Господу нашему, я знаю, важна душа, какой бы она ни была, ибо один кающийся грешник ценнее, чем десять праведников. И ты после этого решаешь, исполнил я свой долг перед храмом или не исполнил?
— Хорошо же, — выдавил Емельян, расхаживая по кабинету. — Я всегда знал, что ты смутьян. Мне такие здесь не нужны. Но ты честно работал и служил, по крайней мере здесь, в монастыре, и там, в Пальмире… в нашей Пальмире, а не какой-то там арабской. — Настоятель подошел к Виктору. — Умный ты слишком, инок Ермолай. Вернее, Виктор Лавров. Умный — а это в жизни… мирской жизни, — поправился настоятель, — очень может навредить.
— На том и стою, отец Емельян, — улыбнулся Виктор.
— А вообще, — запнулся священник, — я всегда рад видеть тебя. Ты мне многое дал понять.
Емельян неожиданно искренне обнял Виктора, и у того защемило сердце: «Может быть, не стоило так резко? Неплохой дядька ведь?»
— Иди, сын мой. Иди с Богом, и Господь с тобой, — перекрестил бывшего инока настоятель.
— Я еще с братьями попрощаюсь, — объявил Лавров и вышел из кабинета.
Прощание с братией вышло веселым и радостным. Все, конечно, понимали, что инок Ермолай со своим строптивым характером в монастыре не усидит, и все-таки весомая часть его жизни, пусть и не такая длинная, прошла здесь, в месте, где большинство послушников остаются до конца своих дней, так и не разобравшись в своей душе. Или разобравшись, но по призванию… Впрочем, как и везде. Не отделяйте церковь от мира — она его часть, пусть и такая непонятная многим.
Житейский разговор с монахами прервал страшный грохот. А это из конюшни, услышав дорогой лошадиному сердцу голос, вырвалась гуцульская кобылка Мелари — верный друг и товарищ инока Ермолая.
— Мелари, крошка моя дорогая! Жива! — воскликнул Виктор и, встав на колено, обнял маленькую лошадку.
— Жива! А что ей сделается? Такая же упертая, как ты! — воскликнул неожиданно появившийся настоятель монастыря Емельян, и все, кто был рядом, рассмеялись. — Слушай, Лавров, хорошо, что ты еще не успел уйти. Я вот тут подумал… Ты у нас все-таки работал долго и хорошо. Может, возьмешь денег? Тебе ведь сейчас трудно будет. А там сумма немаленькая.
— Отец Емельян, — улыбнулся Виктор, — не пропаду. Купите лучше на эти деньги новой одежды бездомным или покормите бездомных в приюте клубникой среди зимы!
— Клубни-и-икой? — удивленно протянул настоятель.
— Отец Емельян, много ли у них счастья? Теплое лето да банка сгущенки после крестного хода. А вы — среди зимы. Просто милостью Господа.
Емельян посмотрел на своих монахов, потом на Виктора и гулко выдохнул:
— Ну, будь по-твоему, мирянин!
Присутствующие одобрительно загудели.
— Ну а как же ты? — не унимался Емельян.
— А мне… лучше кобылку отдайте, — скромно попросил Виктор. — Пойдешь со мной, Мелари?
Они шли вдоль дороги в сторону трассы, человек и маленькая лошадка. Виктор Лавров, легко перевернув очередную страницу своей непростой жизни, возвращался к семье, к друзьям, к бесконечным путешествиям. Вместе со своими новыми мыслями, чистой душой и своим Богом — совестью.