В далеком 1994 году на территории Республики Босния и Герцеговина между сербами, боснийцами и хорватами шла гражданская война, в которую были вовлечены добровольцы и наемники со всех сторон, а также вооруженные силы НАТО. Изначально все говорящие по-сербски были православными. Но когда в XV веке Сербское царство завоевала Османская империя, некоторые сербы предали христианскую веру и перешли в ислам — религию победителей. Их стали называть боснийцами. Чтобы получить подмогу в борьбе с турками-османами, часть сербов обратилась к Папе Римскому и в обмен на военную помощь отказалась от православия, перекрестившись в католиков. Их стали называть хорватами. Но большинство сербов остались верны себе и своей вере. Именно они в конце концов получили больше всего выгоды от Первой мировой войны, потому что организовали собственное государство Югославию. В этом государстве религиозные отличия были отодвинуты на самый дальний план, все его граждане назывались югославами, то есть южными славянами, ведь помимо сербов оно объединяло православных сербов-черногорцев, католиков-словенцев и македонцев, а также исламских албанцев в Косово. Все они говорили на едином сербском языке.
Гражданская война началась после того, как мусульман и католиков начали ссорить различные спецслужбы, пользуясь их различиями в культуре и вере. Католиков накачивали деньгами инструкторы из стран Западной Европы, а мусульман — из стран Ближнего Востока, союзных США. Политика Римской империи «разделяй и властвуй» сработала в очередной раз. Югославов разделили по национальному и религиозному признакам: католики попали под власть НАТО, а мусульмане под «Аль-Каиду».
На большом дворе загородной гостиницы близ Сараево кипела суета. Благодаря приемнику «Маяк» и работающей на коротких волнах радиостанции ТАСС югославские телевизионщики знали, что испанский спецназ KFOR в одном из заброшенных серебряных рудников нашел склад оружия, завезенного для мусульман-автономистов агентами Саудовской Аравии, несмотря на запрет ООН поставлять оружие в Боснию. Неудивительно, ведь армией мусульман-боснийцев командовал Алия Изетбегович — исламист и близкий друг Усамы Бен Ладена.
Виктор Лавров, украинский репортер, работал для нескольких киевских телеканалов, разъезжая на старом венгерском мотоцикле «Паннония». Лавров принадлежал к поколению постсоветских журналистов, которое впервые услышало выстрелы в начале 1992 года во время приднестровского конфликта, но сам успел повоевать спецназовцем еще в Афганистане в 1987-89 годах.
То были другие времена — материал передавали, спокойно отсортировывая: что-то для отечественных СМИ, что-то для международных. Лавров снимал на черно-белую фотопленку, таскал с собой потертый аппарат «ФЭД» харьковского производства и малоформатный дальномер «Киев», мог сутками пропадать на передовой или с беженцами, не имея возможности отзвониться в редакцию издания по проводному телефону, а по возвращении его материалы недельной давности все равно публиковали на первых полосах газет. В 1994 году на телевидении достаточно было пятиминутного опоздания или сбоя в работе спутниковой связи, чтобы информация устарела и стала никому не нужной.
— Все на месте, кроме Лаврова, — доложил кому-то в радиотелефон Радован, грузный и грубоватый администратор съемочной группы в грязной майке-«алкоголичке».
В это время оператор Лука издалека увидел жужжащий мотоцикл, в той стороне, откуда его совсем не ожидали.
— Ага, вон он, наш бешеный хохол, — указал Лука.
«Паннония» — мотоцикл с неплохими характеристиками для своего времени, устойчивый на ходу и легко управляемый, что особенно ценно в горах. Motorkerе`kpár[36] пришелся по вкусу Виктору Лаврову, выжимавшему из его движка всю возможную мощь.
— Он тормозить вообще не намерен, что ли? — воскликнул Лука, когда «Паннония» промчалась мимо выезжающего со двора французского автобуса RTF Tе`lе`vision, не сбавляя скорости.
Мотоциклист без шлема лихо затормозил в вираже напротив сербов, обдав их чадом выхлопных газов и горстью мелких камушков, и по-цирковому развернулся на переднем колесе. Оператор Лука и его ассистент Лукаш приветственно вскрикнули. Радован, выглянув со второго этажа, покачал головой в притворной укоризне, православный золотой крест запутался в седой шерсти на его груди. Заглушив мотор поворотом ключа, Виктор приземлился на заднее колесо и накатом подъехал к своим югославским коллегам.
Радован поспешил спуститься со второго этажа, чтобы поздороваться с украинцем.
— Привет, — широко улыбнулся оператору и его ассистенту Виктор Лавров, в те времена — двадцатишестилетний парень с коротко стриженными светлыми волосами, широкой спиной и татуировкой спецназа КГБ на левом плече. Носил он десантную тельняшку со светло-голубыми полосками. Его одежда была способом разговаривать с миром без слов. — Что это вы тут такие запыленные, а? — ехидно спросил украинец сербов.
— Все телеканалы уже выезжают на брифинг, а ты один опаздываешь, — ворчливо укорил его Радован.
— Искусство журналиста в том, чтобы быть собранным, а не напряженным! — с добродушной усмешкой ответил Виктор седому сербу.
— Виктор, объясни, в чем причина такой суматохи? Все думают, что Усама Бен Ладен вступил в войну на стороне бошняков, — продолжил Радован.
— Мне неизвестно, что остальные думают, — ответил Лавров, разворачивая карту Боснии. — Поставка вооружения боснийским мусульманам идет несколькими путями. Во-первых, через порты на побережье Адриатического моря и далее через коридор между хорватскими землями на территорию Боснии и Герцеговины. Во-вторых, наземным путем под видом гуманитарной помощи из Европы. В-третьих, воздушным путем, на легких частных самолетах. И наконец, из Албании через Косово, которое начало превращаться в крупнейший перевалочный пункт наркотиков и оружия.
— Одним из главных поставщиков оружия через мусульман Косово выступает Саудовская Аравия, — подтвердил Радован.
— Оружие в Боснию идет без остановки все годы кризиса, — с возмущением согласился Лука.
— Только в прошлом году, по сообщениям газеты «Вашингтон пост», Саудовская Аравия поставила в Боснию оружия на 300 миллионов долларов, — добавил Лукаш.
Жестом руки Лавров остановил поток возмущенных восклицаний:
— Но я нашел канал поставок вооружений боснийским мусульманам с военных складов ГДР, а также Венгрии, Чехии и ряда других стран бывшего Варшавского договора! Вот почему я задержался. — Лавров развернул еще одну карту, выполненную вручную тушью на полупрозрачной кальке. — И хранится это оружие здесь, к северо-западу от Сараево. Эта карта была скопирована через два часа после того, как поступила в штаб мусульман-автономистов. Посмотрите внимательно, где находятся их секретные склады.
Лука склонился над картой и ткнул пальцем на кружок с названием «Сараево».
— Значит, все поедут на брифинг сюда, — палец оператора передвинулся вниз и влево на Хаджичи, — а по-настоящему большой склад находится… — Палец пополз вверх и остановился на кружке с названием «Високо».
— Здесь! — подтвердил Виктор и торжествующе посмотрел на Радована.
Сербы переглянулись. Лука заговорщически хмыкнул.
— Идем за камерой! — хлопнул Луку по плечу Лукаш.
— Знаешь, Виктор, — ворчливо заметил Радован, — не так сложно ставить задачу, как отменять ее. Потому что когда ты ставишь задачу, ты как бы умный, а когда отменяешь — ты как бы глупый.
— Настоящая глупость — игнорировать изменившиеся обстоятельства, — ответил Виктор старому сербу, прищурив один глаз, так как яркое летнее солнце светило ему прямо в лицо из-за серебряной шевелюры Радована.
Через считаные минуты они выехали со двора гостиницы на микроавтобусе «Таурас» Рижской автобусной фабрики. Автобусы РАФ поставляли во все страны Совета Экономической Взаимопомощи. Фургон 1992 года выпуска производства Латвийской Советской Социалистической Республики всего два года служил на Балканах в качестве передвижной телевизионной станции в телерадиокомпании Белграда, но уже имел пробег в почти девять тысяч километров по горным дорогам. Отличительные особенности этой советской машины — усиленная подвеска для двух с половиной тонн груза, высокая пластиковая крыша и белый руль для южной комплектации.
Югославия в СЭВ была лишь ассоциированным членом, но руководство телерадиокомпании Белграда закупило именно рижские автобусы с просторным, хорошо освещенным салоном и отапливаемым пассажирским отсеком, что имело первостепенное значение при использовании микроавтобуса в качестве средства передвижения пишущих на ходу репортеров.
Прекрасная эргономика водительского места и ходовые качества на уровне легковых автомобилей делали возможными длительные поездки на «Таурасе» по всей огромной Социалистической Федеративной Республике Югославия — от Адриатического моря и почти до Эгейского.
Виктор, накинув легкую десантную маскировочную куртку «афганку», расположился на сиденье рядом с водителем Радованом и заметил на лице того тень задумчивого сомнения.
— Что такое, Радован?
— Такой большой склад с оружием не может не охраняться.
— Мы просто приедем и посмотрим.
— Босняки не пустят нас никуда, ведь мы даже не международная пресса, мы — журналисты той стороны, с кем они воюют.
— Но я ведь иностранный журналист, украинский, значит, европейский.
— Ты для босняков такой же европейский журналист, как из волка пастушья собака. Может, ну его, этот склад в Високо? Поедем спокойно в Хаджичи, запишем брифинг испанских миротворцев?
— Радован! Спокойно! Запись брифинга возьмем у россиян. А к самому складу мы даже подъезжать не будем. Встанешь где-нибудь на дороге, капот откроешь, как будто поломался, а мы с ребятами незаметно сбегаем и посмотрим, что там к чему. Сам подумай, если мы засветим в СМИ этот склад с оружием, значит, мы его фактически обезвредим. Сразу убьем двух зайцев — и эксклюзив снимем, который очень хорошо к брифингу подверстается, и людские жизни спасем, что гораздо важнее.
В лесу за городом Високо не увидишь огромных могучих стволов. Это был горный лес, низкорослый, но труднопроходимый из-за колючего кустарника, высокой травы, бурелома. Братьям Луке и Лукашу нравилось работать в команде с Виктором. Точнее, под его командованием. Они никогда не служили в армии, а у Лаврова за плечами была разведшкола КГБ. Они считали его русским, так как украинские наемники воевали на стороне хорватов, а сербы это запомнили. То, что Лавров тоже был украинцем, не укладывалось у них в голове.
Они пробирались по горному лесу к древним заброшенным рудникам, вместо того чтобы вместе со всеми сидеть на пластиковых стульях и слушать доклад военных KFOR. Времени до выпуска новостей оставалось меньше четырех часов, и около часа придется добираться назад, по горным дорогам — до места трансляции.
Лавров отстегнул кнопку на кожаном потертом чехле с «ФЭД» и откинул вниз его верхнюю часть. Снял крышку с объектива. Почти бесшумно взвел затвор. Хорошо, когда фотоаппарат механический — никогда не разрядится аккумулятор. Но, правда, пленки всего 36 кадров, потом надо сматывать и перезаряжать. Виктору вспомнились те два года, которые он проработал спецкором журнала «Нэшнл Джеографик Юкрейн», когда мог прожить в Вилково, что в дельте Дуная, обходясь только тем, что умещалось в армейском рюкзаке на собственной спине.
Их приближение спугнуло крупного лиса. Тот возлежал у входа в старинный рукотворный грот, как будто изображал сторожевую собаку. Большой, редкого темно-красного окраса хозяин этих мест на долю секунды замер, услышав приближающегося Луку, затем стремглав бросился в сторону и наткнулся на Лаврова. Неудивительно, ведь бывший разведчик спецназа передвигался в лесу совершенно бесшумно. Издав резкий выдыхающий звук, лис проскользнул справа от берца фотографа.
Молодые люди вошли в тоннель, ведущий в глубину горного массива. Все трое включили свет, Виктор и Лукаш — ручные фонари, а Лука пристегнул светодиодный накамерный. Широкие пятна света скользили по стенам тоннеля — мох, корни, плесень во многих местах были стесаны твердыми предметами, оставившими глубокие борозды. Пол был затоптан множеством рифленых подошв армейских ботинок. Заброшенный средневековый рудник был заново расчищен и использовался, вот только почему его никто не охранял? Это знал только матерый лис с ирландским окрасом.
Тоннель завершился большой залой, настолько просторной, что лучи фонарей не достигали ее противоположной стены. Виктор достал из рюкзака и зажег файер. Пиротехническое осветительное средство с шипением разгорелось в ярко горящий факел. Лукаш последовал его примеру. Их взорам предстали бесконечные штабеля армейских ящиков с разнообразной маркировкой.
— Екарный бабай! — только и смог произнести Виктор.
Ящики разной формы поднимались до самого свода, где собирались в сизые спирали струйки дыма от шипящих файеров. Лучи светодиодного накамерного света красиво их оттенили, когда Лука снял панораму снизу вверх.
Лукаш специально, «на камеру» отстегнул замки одного из ящиков и открыл крышку. Тускло блеснули автоматы знакомого всему миру профиля. Лука раскадровал: общий план — ящики в масштабах пещеры, средний — сам ящик с автоматами в ячейках, крупный — Лукаш достал один из них и положил под объектив.
— Это автомат Калашникова, — зачем-то оповестил Лукаш, хотя камера не записывала звук.
— Нет, — возразил Виктор, — это чешский VZ-58, внешне схож с советским АК, однако имеет принципиально другую конструкцию. Стреляет на двести выстрелов в минуту быстрее, чем наш АК, но стоя или с колена хер еще попадешь, куда тебе надо!
Следующий вскрытый ящик содержал рожки к автомату VZ-58, снаряженные тридцатью патронами калибра 7,62. Все это явно готовили к отправке в ближайшее время.
Пока парни раскадровывали чешские автоматы, Виктор набрел на ящики с гранатометами РПГ-7 и снарядами к нему. После автомата Калашникова этот гранатомет был, пожалуй, вторым по популярности советским оружием в мире. Эффективный против живой силы противника, его транспорта и бронетехники, РПГ-7 считается также одним из лучших полевых средств против вертолетов, хотя и не разрабатывался с этой целью.
В фотоаппарате у Виктора стояла светочувствительная пленка «Свема 250» высококачественного украинского производства в городе Шостка Сумской области. Лавров выставил своему «ФЭД» максимальную выдержку.
Гранаты были уложены по шесть штук в деревянные ящики и закреплены вкладышами. В этих же ящиках в специальных отделениях лежали шесть пороховых зарядов в пеналах. На стенки и крышку ящика была нанесена маркировка окончательно снаряженных гранат. И гранаты, и пороховые заряды были упакованы в герметические пленочные мешки. На всех армейских ящиках белели бумажные наклейки с логотипом и буквами WFP — World Food Programme[37].
Виктору показалось важным снять максимально общий план со штабелями оружейных ящиков, имеющих маркировку Всемирной продовольственной программы. Но для этого нужен был большой свет, желательно сверху. Лавров сложил фотоаппарат, кофр, рюкзак в аккуратную пирамидку, взял четыре файера и полез по штабелям наверх, чтобы их свет залил всю пещеру, насколько можно, и не давал длинных боковых теней, ужасно загромождавших фотокадр.
Пирамида из тяжелых, заполненных смертоносным металлом ящиков стояла как вкопанная, пока восьмидесятикилограммовый Виктор карабкался все выше и выше, осторожно перенося вес поочередно с руки на ногу. Давным-давно наши предки слезли с деревьев, а поди ж ты — навык карабкаться на верхотуру никуда не девался. Говорят, что всем снятся сны, в которых мы летаем. Это в нас просыпаются воспоминания примата, прыгающего с дерева на дерево. Кто знает, может, и так, недаром мы в первые секунды опасности замираем. Атавистический инстинкт — от резкого движения можно сорваться с дерева.
Луке наскучило снимать военные ящики с железками, ему требовалось хотя бы какое-то движение в кадре, поэтому он навел камеру на Виктора, карабкающегося под самый потолок пещеры. Лавров не возражал, так как накамерный свет помогал ему взбираться наверх.
Известно, что широчайшие мышцы спины человеку нужны, чтобы ходить на четвереньках и чтобы лазать по деревьям, подтягиваясь на руках. В обычной жизни человека широчайшие мышцы спины — это такой же атавизм, как мышцы для шевеления ушами. Но сейчас, когда Виктор лез наверх, ему были нужны как широчайшие мышцы спины, так и мышцы для шевеления ушами. Первые — чтобы подтягиваться, уцепившись пальцами за еле выступающий краешек очередного ящика в пирамиде, а вторые — чтобы направить уши на появившийся новый источник звуков. Из тоннеля в пещеру проскользнули две человеческие тени.
Братья снизу внимательно наблюдали, как Лавров закрепил и зажег два файера и теперь ловко переправлялся по верхним ящикам к противоположной стенке свода, чтобы закрепить еще два.
— Виктор, нормально со светом, снимать можно, спускайся! — крикнул уже обвыкнувшийся в гулкой пещере Лука.
Лавров посмотрел вниз — да, нормально для человеческого глаза, а чтобы на «Свему 250» запечатлелись все мельчайшие детали, надо бы еще парочку. Ведь это будут не просто фото на газетные передовицы, это будет материал для международного трибунала в Гааге. У них нет времени вскрывать все ящики, а следователи Интерпола впоследствии рассмотрят в лупу каждую буковку, каждую циферку маркировки. Это позволит выяснить, с каких складов государств бывшего Варшавского договора, кто конкретно и когда отправлял оружие в Боснию в обход эмбарго ООН.
Чеховский мальчик Ванька Жуков написал очень хорошее письмо, с фактами, с аргументами, почему его не нужно держать в подмастерьях у сапожника-пьяницы. Но на конверте обозначил: «На деревню дедушке». И письмо никуда не дошло. Письмо было твердое, а адрес пустой. Твердое в сумме с пустым всегда дает пустое. Ты завел знакомства, достал секретную карту, сумел забраться на склад с контрабандным оружием, но не смог его подробно заснять — вот и даром оказались все твои усилия. Хуже того, вредом могут обернуться для человека, доверившего тебе информацию.
— Виктор, ну слезай уже, тут светло, как днем! — крикнул Лукаш. Его крик заглушил еле-еле слышные шаги еще трех человек, прокравшихся в пещеру.
— Все-все, спускаюсь! — ответил Лавров, приступив к движению вниз по ящикам, а это, как знают опытные скалолазы, еще труднее, чем двигаться наверх.
Если бы разведчик спускался лицом к сербам, он бы заметил, как яркий свет горящих файеров выхватывает из мрака и лица притаившихся за штабелями боевиков с повязанными по-пиратски головами. Если бы сербы не расслабились до такой степени, что перестали ждать хозяев пещеры, они бы заметили, как пять человек в черном подбираются короткими перебежками к ним все ближе и ближе.
Лука по операторской привычке «снимать все, что движется» сопровождал объективом спуск Лаврова вниз. Ассистент оператора Лукаш просто ротозейничал. Было очень светло от четырех файеров, торчащих под самым сводом пещеры, и мощный фонарь младшего серба оказался временно бесполезным.
По команде главаря один боевик схватил за лицо снимавшего на камеру Луку и вогнал нож ему в печень по самую рукоять. Почти одновременно другой головорез, зажав рот Лукаша, нажимом под нос запрокинул ему голову и ножом перерезал горло.
Первому боевику не удалось закрыть рот Луке — помешал «Бетакам», поэтому серб вскрикнул, заваливаясь на спину, и умер мгновенно. Лавров оглянулся и увидел то, чего он опасался больше всего, — братья лежали бездыханные, над их телами высились пять боевиков в черной униформе с красной круглой эмблемой «Албанской армии освобождения Косово». Один из них вскинул арбалет и выстрелил. Короткий болт чуть было не воткнулся Лаврову в бедро, разорвав штанину и чиркнув по коже. Репортер был отлично освещенной мишенью для трех остальных арбалетчиков — это минус. Но стрелять из огнестрельного оружия в пещере было нельзя — это плюс. Все три арбалета могли выпустить всего по одному болту.
Виктор с силой оттолкнулся и бросился на противоположный штабель ящиков, нисколько не беспокоясь, что ящики могут рухнуть, — именно этого он и дожидался. Еще один болт воткнулся в то место, где миг назад была его спина.
Ящики не рухнули — напрасно он так осторожничал, когда карабкался вверх. Второго шанса обрушить штабель не было. Лавров оттолкнулся, чтобы в кувырке приземлиться на пол пещеры и тут же откатиться в сторону. Третий болт воткнулся в доску ящика, в то место, откуда прыгнул Лавров, четвертый бесполезно звякнул о каменный пол. Лавров стремглав метнулся к ящикам с чешскими автоматами VZ-58, схватил верхний, «раскадрованный», укрылся, пристегнул рожок, не высовываясь из укрытия, выпустил длинную очередь в албанцев. Грудь одного из них окрасилась красным, и боевик опрокинулся на спину со сдавленным стоном, остальные успели упасть на землю раньше.
Пули почти всего рожка ушли в «молоко», только «молоком» на этот раз служили трухлявые своды древнего рудника. Одна дряхлая опора не выдержала волны смертоносного свинца и обрушилась, подняв клубы удушливой пыли. Это позволило Виктору перезарядить автомат и сменить позицию, переместившись гораздо ближе к выходу. Плохо то, что албанцев он тоже упустил из виду, те буквально растворились в клубах пыли.
— Нук гуай![38] — прозвучало из-за ящиков с РПГ-7.
Именно туда, на звук, Лавров засадил полрожка за семь секунд и перекатился еще ближе к выходу, наткнувшись на нож другого албанца. Клинок вошел в легкое репортера, в отместку тот всадил несколько пуль в живот боевику, выпустив ему кишки.
Возможно, тренированный головорез вонзил бы в Лаврова свой испытанный боевой нож более удачно, но их обоих накрыл взрыв ящика с пороховыми зарядами к РПГ-7. Еще одного албанца этим взрывом разорвало в клочья, пятый диверсант, последний из них, был сильно контужен, из его ушей хлынула кровь. Он бросился к выходу, куда уже метнулся ослепший и оглохший Лавров с ножом в груди.
Они ползли друг за другом, не слыша друг друга, с кровоточащими ушами и глазами, засыпанными прахом. Сзади рвались детонирующие ящики с боеприпасами, отчего тоннель осыпался, а падающие опорные балки больно били по спине и затылку.
Первым выбрался Лавров. Он, не вставая, так же на четвереньках отполз в сторону от грота, насколько хватило сил, завалился на спину и потерял сознание. Вторым вылез командир албанского отряда. Он долго приходил в себя, тряс головой, тоже не вставая с четверенек, как большая запыленная собака. Потом поднялся на ноги и, цепляясь за деревья, чтобы снова не упасть, пошел искать Лаврова. Нашел. Перед ним навзничь лежал русский десантник, судя по пропитанной кровью тельняшке. Из груди русского торчал нож.
Израненный командир албанских боевиков от всей души пнул в полосатый бок.
— Собака поганая, такое дело нам испортил! — выругался по-арабски контуженный.
Если бы ушные перепонки сирийца не были разорваны взрывом, он услышал бы, как тихо-тихо застонал русский с ножом в груди. Харкнув в лицо умирающему кровью и слизью, смешанной с пещерной пылью, сириец Иссам Захреддин, воевавший за албанских боевиков, цепляясь за деревья, побрел на спуск, к дороге.
Подземные взрывы разносятся недалеко, но все же люди, живущие в полевых лагерях, уловили эти звуки. Командир отряда Хорватского веча обороны послал пару украинских наемников проверить, отчего такой шум. Наемники — бывшие сержанты спецназа СССР, профессиональные убийцы, настоящие мужики. Во взгляде этих «западенцев» было нечто такое, что сразу становилось ясно: действительно убьют, если понадобится. Как выразить это впечатление? По внешнему облику обычные люди, слегка замкнутые. Спокойные, прохладные, со стальным взглядом. Неживым. Нет жизни в этом взгляде, как в глазах смерти, в отрешенном и спокойном. Почти безразличном.
Профессия такая была у людей во времена СССР в рядах Советской Армии: совершать диверсии, взрывать, убивать. И вот рухнул СССР. Их, сержантов-сверхсрочников, уволили. Начались трудные годы, и они, как и многие сотни тысяч украинцев в родной стране, подались в начале девяностых на заработки. Стали мыкаться по Западной Европе. Предложили им поработать в прежней профессии военного на Балканах, то есть повоевать. Делать было нечего, согласились. Условия такие: их отправляют на базу, там проверяют навыки и физическую выносливость, затем ставят задачу и через какое-то время забрасывают в полевой лагерь хорватов. Срок командировки — примерно год, дальше как получится.
Матерый лис с окрасом ирландского сеттера не был людоедом. Но он проголодался, а кровь на груди у неподвижного раненого была такая горячая и ароматная! Лис лакал ее до последнего мгновения, пока человеческая речь приближающихся украинцев не стала слышна отчетливо.
— Гаром несе, горить щось.
— Може, це торф який під землею горить?
— Який торф? Ти здурів, ми ж на горі, а не на болоті!
— О! Дивись, мрець якийсь!
— У тільнику, кажись, наш.
Один украинец встал, внимательно осматривая кусты и прочие окрестности. Другой принялся тщательно обшаривать карманы «мреца».
— Хлопці, допоможіть! — раздалось еле-еле слышно из пересохших уст Виктора Лаврова.
— О! Так це взагалі наш, українець! Ну-ка, підсоби! Нє, ніж не чіпай, висмикнеш, так він тут же і помре. Так донесемо, зараз носилочки зробимо і донесемо. А там медсестричка його виходить.
Молодой журналист куда-то уплывающим сознанием различал эту мелодию родного украинского говора, и даже было не страшно умирать. «Прорвемся…»
Горный археолог Стип Врлич шел вдоль большой колоннады древней Пальмиры. Ветер трепал полы его длинной рубахи-кандуры, а головной платок, прятавший от чужих глаз светло-русые волосы, успешно скрывал его европейскую внешность. Хоть война и не разбирает, кто свои, а кто чужие, и могут шлепнуть так — на всякий случай, или же просто ради забавы, все равно береженого Бог бережет.
Стип, обладающий изысканным художественным вкусом, достойным хорошего творца, на мгновение явственно представил себе, как под этими величественными колоннами некогда хаживала царица Зенобия, которая так любила свой народ, что пожелала сделать его свободным от Рима. Увидел многочисленную свиту арамейской красавицы-царицы, которая наслаждалась игрой музыкантов, сидящих подле вымощенной камнем дороги. Увидел и вьющийся виноград, который поливали прилежные рабыни, и радостных горожан, не знающих, что совсем скоро обрушится на них грозная армия римского императора Аврелиана, и захлебнется земля кровью, и увидит народ горе, и поведут их царицу в золотых цепях по улицам Рима…
Так и в наши дни. Жили люди — со своими радостями и печалями, праздниками и буднями. Любили, рождались, умирали, но своей смертью, а не от снарядов и пуль. А жили своей жизнью, не придуманной кем-то, не навязанной извне. Растили детей, строили планы на будущее. И вдруг… Выжженная земля, тысячи душ, взлетевших в небо, и искореженные судьбы тех, кто все-таки остался жить.
«Ничего не изменилось, ничего, — бормотал Стип, — недолгое счастье, а затем горе и кровь».
Античная улица, знаменитый на весь мир Тетрапилон; для археолога — это как храм для ищущего веры, покоя и смирения, как нечаянная любовь для потерявшего всякую надежду. Только вот сейчас эти вера, покой и смирение могут быть уничтожены вместе с храмом, а сладкая нега любви растает с приходом утра, когда проснешься и поймешь, что это только сон.
Война, испепелившая последнюю веру в людей, уничтожающих бесценные реликвии мира. Война, которая уничтожила все человеческое, дав в руки прирожденным убийцам мечи для обезглавливания мирных, ни в чем не повинных братьев. Война, вырвавшая сердце многострадальной Сирии — прекрасную Пальмиру. Что ждет это человечество? Какая еще небесная кара? И за что?
Он вспомнил родину — разбомбленный авиацией Белград. Город своей юности. Наполовину обвалившееся здание телецентра, обрушенные мосты, сожженные кварталы жилых домов. Разрушенные не стенобитными орудиями, не допотопными пушками, а сверхзвуковыми истребителями, бомбардировщиками и фосфорными снарядами, не оставляющими после себя ничего живого… Ни-че-го!
«Так есть ли путь к спасению? В чем? Сможем ли мы устоять перед этим всемирным ужасом, если не сольемся воедино? Если не научимся самому простому — понимать друг друга? Надо найти общий язык, общую точку отсчета нашей истории, общую меру добра и зла на Земле. Понять друг друга. Подняться над старыми обидами. Простить взаимные счеты и претензии. Ради спасения жизни. Ради себя и своих детей. Неужели не сможем?..»
Стип родился и вырос в огромной Социалистической Федеративной Республике Югославия, простиравшейся от Адриатического моря и почти до Эгейского, — счастливом и свободном государстве, которого вот уже много лет нет на карте мира. Поэтому археолог пытался, но не мог, как ни заставлял себя, простить тех, кто уничтожил его страну и убил его родителей.
«Я не смогу. Никогда не смогу», — сам себе отвечал Стип, еще раз прокручивая в мозгу страшные воспоминания юности: бездыханное тело отца — хорватского инженера Желько Врлича, распростертое на полу, с застрявшим в спине осколком снаряда, и черную дырочку от пули снайперской винтовки во лбу матери — домохозяйки Росицы Врлич. «Мама… Мамочка… Проклятые янки… Никогда не прощу…»
На часах было 18.00. Он сильно задержался. Профессор Михайловский будет ругаться. Надо торопиться.
«Только бы не снайпер, — думал Стип, стараясь как можно скорее покинуть открытое пространство. — От машин спрячусь, от пехоты убегу, проскользну, как мышь, увернусь от любых пуль, выскочу между домами, растворюсь в толпе, выползу на руках, все, что угодно. Только бы не снайпер».
Пальмира, по которой стремительно шагал Стип, — это оазис в восточной части Сирии на пути из Дамаска к Евфрату. А река эта — очень важная торговая магистраль Месопотамии. В древности и поныне воды этой живительной артерии были основой сельского хозяйства всего региона; наконец, Евфрат впадает в Персидский залив — а это торговля с Индией, со Шри-Ланкой, Египтом. Пальмира — оазис, который расцвел на торговых путях. С севера и запада он окружен горными хребтами, а вокруг простирается пустыня. Со всех окрестных гор и холмов собирается конденсированная вода и выходит на поверхность в источнике. Вода в нем минеральная, считается целебной и питает весь оазис, который ныне представляет собой городок Тадмор. Здесь зеленеет более полумиллиона пальм, гранатовых деревьев и прочей плодовой растительности, которая и является настоящим богатством этого оазиса.
Рельеф его далеко не ровный, с перепадами от 400 до 1200 метров над уровнем моря. На самой господствующей над городом высоте арабы воздвигли в Средние века свою крепость.
Это место в Сирийской пустыне привлекало внимание людей еще более десяти тысяч лет назад. В этом оазисе и других мелких оазисах вокруг, со своими ручьями или озерами, люди жили еще в каменном веке.
Пальмира упоминается в аккадских источниках III и II тысячелетий до нашей эры. Есть клинописный документ из столицы хеттов города Каниш, в котором назван житель Пальмиры. В торговом договоре ученые прочли подпись «человека из Тамари»[39]. Грузинская царица Тамара названа в честь этой пальмы, красивого и очень полезного для человека дерева, бывшего на Ближнем Востоке эталоном красоты. В древности люди, жившие в пустыне, полностью зависели от его плодов.
Как не бывает дикой кукурузы, так не бывает дикой финиковой пальмы. Она тоже целиком зависит от человека, потому что насекомые, которые опыляли ее, много тысяч лет назад вымерли, и люди делают это искусственно. В древней Ассирии и Вавилонии были даже жрецы, которые со специальными кожаными ведерками и кисточками опыляли пальмы, иначе никакие финики на них не выросли бы. В нынешнем оазисе Тадмор местные жители занимаются тем же самым, по той же древней технологии, которая была разработана много тысяч лет назад при отсутствии опыляющих насекомых.
Вокруг Пальмиры расположены также погребальные сооружения, а сам город восхищает античной архитектурой, в основном римского времени. И в Библии в связи с царем Соломоном упомянута Пальмира. Дескать, Соломон построил такой город в пустыне. Но это имеется в виду поселение на берегу Мертвого моря. Там тоже есть свой Тадмор, который иудейский царь возвел для своего медового месяца с царицей Савской. Арабы и крестоносцы в Средневековье все перепутали и сирийскую Пальмиру приняли за Пальмиру иудейскую.
Все колоннады, портики и красивые арки Пальмиры построили римляне во II и III веках нашей эры, и ничего более древнего на поверхности человеческому глазу не видно. Одна из этих построек — храм Белла. Это один из богов, которого мы знаем под именем Ваал или Баал. В Библии к нему отношение очень настороженное, хотя древние евреи ему поклонялись. Если мы возьмем Ветхий Завет и прочтем, как звали наложницу, родившую Иакову сына Ашера, то увидим женский вариант имени этого бога — Валла. В VII–VI веках до нашей эры евреи посвящали своих детей этому богу, и Яхве совсем не ревновал. Потом монотеизм взял верх и поклонение Ваалу стало чем-то неприличным.
Но арамеи, которые жили в Сирии, в том числе жители древней Пальмиры, этому Ваалу, которого они называли Беллом, поклонялись и в римскую эпоху. Храм Белла, который возвышается в Пальмире, был построен в I веке нашей эры, он неплохо сохранился и был изучен археологами. Строение тщательно украшено: везде резьба по камню, узоры, красивые колоннады. Примечательны отверстия в стенах. Сначала думали, что это остатки металлических скреп, стягивавших каменные плиты стен. Предполагали, что в Средние века их оттуда вынули, поскольку свинец или железо — слишком ценный материал, чтобы его оставлять в стенах брошенного здания.
Потом, когда рассмотрели, что присоединялось и к чему, пришли к выводу, что это были металлические крючки, которыми к стенам крепились листы металлической же обшивки, скорее всего позолоченной меди. Храм изнутри был сплошь покрыт позолотой.
Стип, с трудом очнувшийся от внезапно нахлынувших воспоминаний о страшной войне, вошел внутрь храма, как будто ни разу не был здесь. На резном потолке темнела копоть от бедуинских костров. В окрестностях это была единственная сохранившаяся крыша, и кочевники заходили сюда со своими верблюдами отдохнуть, чайку попить, костер разжечь, вот все и закоптили.
Еще в начале ХХ века французская экспедиция заложила шурф в основание храма Белла. Разведочный раскоп показал, что храм римской архитектуры возведен на каком-то древнем основании, сложенном из гигантских плит очень большого размера, весом несколько десятков тонн каждая. Это были следы древнейшей цивилизации, отличавшейся постройками из невероятно больших камней, хорошо обработанных и пригнанных друг к другу.
Теперь эти камни-фундаменты торчат сантиметров на сорок из-под земли. На них сохранились следы ветряной эрозии. Те стены, которые были в римские времена возведены поверх этих плит и простояли две тысячи лет, следов такой эрозии не имеют. То есть основание храма Белла гораздо древнее, чем стены, воздвигнутые на нем из такого же камня.
Сколько тысяч лет этому основанию? Стипу было трудно представить. Он провел пальцами по древним камням, напомнившим ему на ощупь египетского Сфинкса. На том были следы двух видов эрозии, одна из них — водяная, которая образуется от дождя. Климатологи утверждают, что последний дождь в той местности прошел за шесть тысяч лет до нашей эры. То есть получается, что Сфинкс, покрытый поперечными бороздками, проточенными дождевой водой, к этому времени уже стоял. Поверх этой древнейшей водяной эрозии на Сфинксе заметны горизонтальные полоски, то есть ветер тысячелетиями нес песок, который вытирал его и образовал горизонтальные полосы. Вертикальные полоски наидревнейшие, а горизонтальные — помоложе.
Да, такое глубокое погружение в профессиональные тайны и размышления не раз помогало хорватскому археологу справиться со своими страхами, горькими воспоминаниями и всем тем, что рвало израненную душу.
Основание, на котором стоит храм Белла, следов водяной эрозии не имеет, только ветряной. «Возможно, ему меньше восьми тысяч лет, — предположил Стип, — а может, здесь, за восемьсот километров от Сфинкса, был другой климат и дожди не шли».
Надо бы провести спектральный анализ и ряд экспертиз, но сейчас есть дела более весомые и необходимые.
Он знал о Пальмире если не все, то очень многое и не зря в свои тридцать три года стал соавтором одного из школьных учебников по истории Древнего мира. Сейчас же Стип Врлич был одним из членов небольшой археологической экспедиции.
Из-за начавшейся гражданской войны в Сирии бывшие здесь до этого польские археологи свернули свои исследования и покинули страну. Найденную дверь под основанием храма Белла остались исследовать лишь три человека — восьмидесятилетний главный смотритель античного комплекса Пальмиры сириец Халид Асаад, научный руководитель уехавшей польской экспедиции Казимеж Михайловский и горный археолог хорват Стип Врлич.
— Стип, вы сильно задержались, — мягко произнес Михайловский, увидев вошедшего. — Мы подумали, уж не случилось ли чего?
— Прошу простить меня, профессор, — виновато промямлил хорват. — Зато удачно сходил.
Он вынул из-за пазухи небольшую фотокамеру и похлопал по ее корпусу.
— То, что вы просили, здесь.
Трое ученых склонились над дисплеем фотокамеры, рассматривая снимки надписей на Северной стороне Тетрапилона.
— Очень удачные фото, пан Врлич, — оценил работу польский ученый.
— Виктор?! — послышался удивленный женский голос за спиной, и мужчины оглянулись. Перед ними стояла светло-русая девушка в арабском хиджабе…
Саломея уже вторую неделю бродила по стране, как одурманенная. Пропал ее спутник Виктор Лавров. Неожиданно, прямо с контейнеровоза. Настоящий мужчина, который казался ей непоколебимым, струсил, предал, бросил ее. Она не раз вспоминала его слова о свободной любви, о романтике взаимоотношений, о помощи любимой женщине вплоть до самопожертвования… И вот сбежал. Прошла любовь?
Как он мог поступить с ней так в самый тяжелый для нее период? Просто немыслимо. Но самое гадкое то, что она продолжала любить его. Несмотря ни на что…«Гад! Негодяй! — то и дело проносилось в мозгу у девушки. — Кто так делает?»
Видимо, она так надоела ему, что он даже не удосужился забрать с собой свою проклятую заплечную сумку. «Надо будет как-нибудь выбросить ее! Чтоб знал!» — думала Саломея, но все время носила рюкзак Виктора с собой и хранила его как зеницу ока.
Она старалась передвигаться только ночью, зная, что ее обязательно будут искать и найдут. Только бы быстрее дойти до цели…
«Убежал в свою Украину. Не зря он говорил о сухопутном пути в Киев. Нет, не зря. С его навыками он туда и пешком дойдет, минуя все границы и без особых проблем. Гад! Негодяй! Я убью его… и люблю его…»
Но хватит эмоций! Надо было заниматься делом. Добраться до двери в подземелье храма Белла, чего бы это ни стоило.
И вот, когда на девятый день пути Саломея Шестидесятая добралась до храма, вдруг здесь, в одной из комнат, она увидела ту же фигуру, те же плечи… Но нет! Это был не Виктор Лавров. Перед ней стоял человек такого же роста, с тем же ироничным взглядом, но не Виктор. Молодой человек, который годился Лаврову если не в сыновья, то в племянники.
— Что вы тут делаете? — спросил на английском профессор.
— Кто вас сюда пустил? — спросил на арабском Халид Асаад.
— Простите меня, — сбивчиво ответила на английском Саломея, — наш самолет потерпел крушение, но я успела спастись…
И вдруг девушка потеряла сознание.
…Она пришла в себя на небольшой кушетке. Не было сил даже приоткрыть глаза. Возле нее стояли все трое мужчин и переговаривались.
— Она умрет? — с тревогой спрашивал Врлич.
— Не-е-т. — Старый араб пощупал пульс девушки. — Раз попала к нам — не умрет. Она еще нас с вами переживет. Ну, вернее, нас с профессором точно.
— Может быть, она очень напугана? — предположил поляк.
— Не похоже, — сказал Асаад, глядя на Светлану поверх очков, что были на носу. — Скорее всего, это голодный обморок.
Да, она действительно ничего не ела с того самого момента, когда они с Виктором позавтракали перед роковым визитом в библиотеку Мосула.
Хранитель музея приподнял веко девушки и посветил в глаз маленьким фонариком, отчего та дернулась и, открыв глаза, попыталась приподняться.
— Ну, вот видите! — обрадовался Халид. — Рефлексы нормальные. Я же вам говорил.
— Кто вы? — спросил профессор.
— Вы русская? — спросил Стип.
— Нет, я из Черногории, — сбивчиво произнесла Саломея.
— Правда? Неужели землячка? — оживился археолог, задав свой вопрос на сербохорватском языке.
— Цетине, — еле слышно произнесла Саломея и опять потеряла сознание.
Такой чистоты нет ни в одной больнице мира. Большая комната — и ни одной двери, ни одного окна.
«Где я?»
Белые глянцевые стены, будто зеркала. Правда, ничего в этих зеркалах не отражается. Есть только блеск идеально гладких поверхностей и безупречно ровно распределенный свет в помещении, где нет ни одной лампы.
«Как будто ты цветок внутри фаянсовой вазы, — думал мужчина, окидывая взглядом пространство вокруг себя. — Да нет, не цветок. Пожалуй, овощ. — Он увидел, что лежит на такой же белой, как и все остальное здесь, кровати в белом хлопчатобумажном белье. — Картофель… Хочу есть», — вдруг подумалось пленнику. Или не пленнику? Пациенту специализированной клиники?
И все-таки дверь тут имелась. Четырехугольный проем очертился внезапно за куском стены, отъехавшей в сторону, как в купе поезда.
«Да нет, как в салоне самолета. Дверь снялась с места, отодвинулась и уехала в сторону…»
В комнату вошла молодая женщина, толкая перед собой тележку с завтраком. Идеально белую тележку из глянцевого белого стекла, на белых колесиках из мягкой резины. Женщина в белоснежном халате и белой шапочке, но без красного креста, как у медсестер. Белые туфли и даже белые колготки…
«Наверное, Белоснежка. А гномы здесь тоже белые?» — подумал мужчина.
— Интересно, а есть у вас что-нибудь не белое? — Это были первые слова, которые он проронил в этом белом заведении, садясь на кровати.
Женщина молча распахнула полу халата, где на белом поясе на фоне белого гольфа, надетого под халат, висели черный пистолет и черный электрошокер. Видимо, это должно было снять все последующие вопросы. Но мужчина будто и не глядел на эти средства подавления мятежа. Он уперся взглядом в женский торс.
— Разве ваша грудь не белая? — удивленно спросил он.
Надзирательница, поджав губы, повернулась и так же молча вышла. Пленник остался наедине со своим завтраком.
«Хм, картофельное пюре. Идеальное, как я люблю».
Под глянцевой белой крышкой лежали две горячие венские сосиски, яйцо всмятку, несколько жареных тостов. Рядом стоял белый кофейник с кофе, розетка с конфитюром и сливочник с горячими сливками.
«Недурно. Ну, если кормят, значит, сразу не убьют», — подумал мужчина и принялся завтракать.
— Он удивительно спокоен. Не протестует. Не требует адвокатов и представителей суда по правам человека.
В помещении с большим и толстым стеклом, замаскированным под стену, за пациентом следили трое мужчин с незапоминающимися лицами. Даже белые халаты не могли скрыть их принадлежности к специальным службам.
— Говорит на безупречном английском, как будто родился в Суссексе, — комментировал второй наблюдатель. — Я бы даже подумал, что он мой земляк.
— Это так. Но думает, как восточный славянин. Приборы не обманывают, — отозвался первый, глядя на экран компьютера с какими-то десятеричными кодами. — Расшифровка показывает… Да вы на артикуляцию губ посмотрите! Она явно не английская и не американская.
— Думать о картофеле на завтрак может только русский или украинец, — засмеялся третий, висков которого уже коснулась первая седина. — Знаю я эту породу — беспорядочное питание, наплевательское отношение к своему здоровью, непомерное количество спиртного по праздникам…
— Этот не из таких, — не согласился первый «ученый». — На вид ему сорок — сорок пять, а медицинское обследование показало, что возраст организма — чуть старше тридцати, причем он в прекрасной физической форме.
— Коэффициент интеллекта зашкаливает. Думает быстро и логично, — добавил второй человек в халате, глядя на свой монитор, на котором высветился какой-то мудреный график.
— Вы его как будто защищаете! — возмутился третий мужчина. Было понятно, что именно он руководит исследованиями.
— Мы просто констатируем, мистер О’Салливан, — ровно и без эмоций ответил первый.
— Крепкий орешек, — подтвердил второй.
— Окей, — согласился О’Салливан, — Посмотрим, как он отреагирует на психологическое тестирование. Работаем дальше.
«Почему стены темнеют?»
Подопытный мужчина лежал на кровати, которая тоже стала менять цвет. Странно, то же самое случилось и с его бельем, которое еще минуту назад было белым.
«Да нет, не темнеют… краснеют!» — пугливо озирался мужчина.
Стена вдруг стала кровавого цвета. И вторая стена тоже. А на третьей стене неожиданно все стало оранжевым, затем желтым, зеленым…
Так продолжалось минут пять, пока мужчина не устал удивляться и не сел на кровати. Он с печальным видом обхватил колени руками и произнес:
— Я сумасшедший. Говорила мне бабушка: не рисуй гуашью, Чарли, рисуй акварелями. Вот и доигрался.
Но наконец игра красок закончилась и комната приняла свой привычный глянцевый белый вид. Однако это было только начало. Неожиданно из-под невидимого плинтуса прямо со стороны кровати выполз большой черный таракан, и мужчина остановил на нем свой взгляд. Гадкое насекомое, будь оно чуть побольше, было бы достойно фильмов ужасов. Оно совершенно не боялось света и, поводив длинными усами, продолжило свой путь, словно вышло на прогулку из дому после обеда. Мужчина явно намеревался раздавить его тапкой, но, пошарив под кроватью, сообразил, что тапок у него нет. А таракан не спешил, будто кого-то ждал. И не зря. Вскоре из-под того же воображаемого плинтуса выползли еще несколько таких же черных и больших тараканов и отправились за своим вождем.
Мужчина вскочил с кровати, пристально наблюдая за этим шествием. А тараканы все прибывали и прибывали. Вскоре они оккупировали не только стену, но и кровать.
Глаза подопытного мужчины округлились, готовые выскочить из орбит. «Боже мой! Какая гадость! А я здесь собирался спать!»
Тараканов становилось все больше, и насмерть перепуганный пациент побежал от них по кругу, высоко задирая колени.
— Прекратите! Прекратите! Слышите? — орал он кому-то.
Затем подбежал к месту, где должна была находиться дверь. Под его ногами, которыми он давил насекомых, раздавалось громкое и противное чавканье. Мужчина яростно заколотил кулаками в глянцевую поверхность:
— Откройте! Слышите! Откройте! Уберите меня отсюда, мать вашу!
Никто не ответил, и обессиленный пациент опустился на пол и сел по-турецки.
Но почему его не атакуют преследователи? Эти исчадия ада для больного энтомофобией[40] страшнее действующего вулкана или штормящего моря…
Словно по заказу, мужчина услышал за спиной всплеск воды. Он сидел на берегу океана. Теплое солнышко било в глаза, и легкий ветерок обдувал его тело под крики чаек. Бедолаге было и невдомек, что за стеной кто-то переключил очередной тумблер адской машины.
— Мама миа! — воскликнул подопытный, наскоро скинул с себя одежду и в чем мать родила плюхнулся в солоноватую малахитовую прохладу океана.
За стеной кто-то говорил: «Мама миа! Ты слышал?» — «Да, слышал. Он итальянец?» — «Судя по темпераменту, похож… Но внешность не соответствует».
Тем временем подопытный все греб и греб вперед. Отличный пловец, он очень быстро удалялся от берега. «Я убегу! Обязательно убегу! Они не с тем связались», — думал он.
Вдруг горизонт почернел и сверкнула молния. Море из ласковой лазурной лагуны превратилось в ужасающую смоляную преисподнюю. От иссиня-черных облаков на горизонте к берегу стремительно шла гигантская, чудовищная волна. Волна-убийца, поглощающая корабли… Что корабли? Целые флотилии! И не было от нее спасения. Сейчас она проглотит чудо-остров вместе с уютной бухтой, пустынным пляжем, пальмами и незадачливым пловцом. Он развернулся и направился обратно, теряя силы.
Трое «спецов» за стеной что-то записывали в своих формулярах, переглядывались и с интересом наблюдали, как их голый подопытный, лежа на полу лицом вниз, неистово бьет ногами и выполняет правильные гребки кролем, периодически поднимая голову и глотая живительный воздух.
Спасение! Рядом стояла койка. Мужчина, отплевываясь от соленой воды, еле-еле дыша, с трудом забрался на больничную кровать, перекрестился, сжался в комок, обхватил ноги руками и зажмурился. «Теперь волна обязательно пройдет мимо. Обязательно!»
Внезапный ветер осушил мокрого пловца. Он открыл глаза.
«Где я?» Вокруг него высились заснеженные вершины. «Гималаи? Как я оказался здесь! Господи!»
Да, перед ним раскинулась красавица Аннапурна, десятая по высоте из «восьмитысячников», но самая опасная для восхождения. Мужчина сидел на крохотном каменном пятачке где-то посреди самой большой горной системы мира, без снаряжения, голый, а под ним внизу проплывали редкие облака. Нет, это была еще не вершина, но уже и сюда не залетали орлы…
— А-а-а! — Из груди несчастного горемыки вырвался душераздирающий вопль.
Вдруг верхушка скалы, на которой он сидел, надломилась и мужчина полетел вниз. Прямо с кровати, которая механически перевернулась и скинула его. Он отчаянно махал руками, лежа на полу и «улетая в бездну». Потом затих, рыдая.
— Сволочи, гады, подлецы, мерзавцы… — лепетал он сквозь слезы.
Двое мужчин за стеной еще раз проверили свои приборы.
— Странно, никаких корреляционных скачков. Психофизика в норме, — констатировал первый.
— Датчики или не работают, или… — пожал плечами второй.
— Идиоты! — взорвался О’Салливан и вскочил с места. — Вы что, не видите? Он дурака валяет! Издевается над нами!
О’Салливан постоял еще несколько секунд, затем сплюнул с досадой и вышел из лаборатории, громко хлопнув дверью.
В палате на полу лицом вниз лежал голый, усталый и загадочный подопытный лаборатории Мартина Скейена…