Он услышал, как машина Стива проехала мимо студии. Линда возвратилась. Во рту у нее была сигаретка, лоб забавно морщился.

– Господи, эти несчастные нудные слухи! Что я такого натворила, что они преследуют меня?

Морщины на лбу разгладились, она улыбалась милой, мягкой улыбкой:

– Дорогой, тебе пора пойти переодеться. К шести часам мы должны успеть к Викки на день рождения.

Он совершенно забыл об этом приглашении на вечер к Викки Кейри. Почему всегда находится какая-то мелочь, которая еще больше ухудшает положение вещей? Не отложить ли в таком случае разговор? Нет… К черту эту вечеринку!

– Джон, дорогой, взгляни на меня!

Линда дотронулась до его руки, а потом, подобрав руками полы юбки, проделала перед ним пару пируэтов.

– Я тебе нравлюсь? Что ты скажешь про мою при-, ческу?

Едва заметная хрипота в ее голосе, сказала ему все, что следовало. Это уже началось. Теперь он был уже уверен. Внезапно он почувствовал, что безумно устал. А она принялась танцевать вокруг убогой старой мебели.

– У мадам Элен появилась новая девушка. Сегодня она впервые меня причесывала. Сказала, что обнаружила у меня несколько седых волосков.

Линда опустила полы своего платья, и оно красивыми складками упало на пол. Она подошла к мужу.

– Дорогой, ты их видишь? Посмотри, неужели их трудно найти? Вот тут.

Она подняла руку к виску.

– Не могу, просто не могу с этим примириться. Ведь это солнце, верно? Ведь, не правда ли, летом волосы всегда выгорают?

Да, он различил несколько волосков. Они были почти невидимы, но все же они были. Так вот оно что… Всего лишь пустяшное замечание неделикатной девицы – и Линда переполошилась. Вот почему она так кокетничала со Стивом. Обвиняла эту мастерицу, стараясь успокоить себя. Он всегда прекрасно ее понимал. И почему же, понимая ее, он до сих пор находил все это таким трогательным? Другие женщины тоже седеют. И их не надо утешать, обманывать, поддерживать…

– Твою девицу следует рассчитать, – сказал он небрежно, все превращая в шутку, – а когда у тебя появятся седые волосы, я их съем!

– Ох, ты бы их и не заметил. Ты слишком не от мира Сего. Но она точно сказала, что обнаружила несколько волосков. Не много, а лишь несколько.

Линда пожала плечами:

– Впрочем, что тут особенного? Мне 29 лет. Многие женщины становятся совершенно седыми еще до 30-ти.

Ей было 33. Однажды он видел ее метрику, и она об этом знала. До того, как она сумела бы затащить его в далекое царство иллюзий, он вытащил из кармана письмо.

Поскольку несчастья все равно не избежать, совершенно теряло значение, как он его преподнесет.

– Линда, я получил письмо от Чарли Рейнса.

– Только подумать! И что же он пишет?

Он протянул ей листок:

– Хочешь прочитать?

Он позабыл, как она ненавидела свои очки для чтения. Но когда услышал ее «Нет, лучше ты мне его почитай», – сообразил о своей оплошности.

Непослушными пальцами он расправил бумагу и сказал:

– Оно длинное, Чарли иначе не может, – и принялся читать:

«Дорогой Джонни!

Как идет жизнь в далеком изгнании? Не думай, что мы тебя позабыли. Мы о тебе все время думаем. Во-первых, я должен сообщить, как мы все переживаем из-за выставки в Денхэмской галерее. Мы, конечно понимаем, что половина критиков просто не понимает, о чем говорит, и они напали на тебя только потому, что твоя первая выставка, когда ты был еще с нами, имела такой огромный успех. Но нам понятно, что ты должен быть страшно разочарован, хотя бы в финансовом – отношении, поскольку совершенно ясно, что какое-то время ты будешь зависеть от того, как долго будут распродаваться твои полотна.

Надеюсь, ты нас всех достаточно хорошо знаешь, чтобы понять, что мы ни в коей мере не являемся обществом милосердия. С другой стороны мне не хотелось, чтобы ты посчитал меня этаким Мефистофелем, поджидающим того момента, когда ты «ослабеешь», чтобы начать тебя искушать. Но случилось так, что врачи заставили Н. С, уйти в отставку с поста главы художественного отдела. Пару недель мы напрасно подыскивали подходящего человека, который мог бы его заменить. Сочетание первоклассного художника и первоклассного коммерсанта – большая редкость, и хотя ты думаешь, что здешняя атмосфера связывает твою творческую инициативу, мы по-прежнему считаем тебя одним из наиболее выдающихся мастеров в нашем деле.

Итак, Джонни, перейдем к делу. Это письмо является нижайшим поклоном и просьбой о твоем возвращении к нам. Мы, естественно, тебе предлагаем ставку старины Н. С. плюс регулярные вознаграждения и т. д. В общем и целом это будет примерно в два раза больше того, что мы тебе платили. Видит Бог, я не хочу совать нос в твои личные дела, но нам всем кажется, что после десяти месяцев ты мог немного утомиться от нищенского рая в шалаше. Кстати, в– деревнях есть еще шалаши? Мы надеемся, что ты не откажешься вернуться в семейство «Рейнс и Рейнс», которое так и не переставало считать тебя «своим».

Обдумай данное предложение, Джонни, и дай нам знать как можно скорее.

Лично от себя могу добавить, что я считаю вполне возможным, чтобы время от времени ты отрывался от административной работы, дабы всерьез заняться творчеством. Надеюсь, что в ближайшем будущем мы увидим тебя у нас в конторе.

Наилучшие пожелания Линде. Искренне твой…»

Читая письмо, он намеренно прогнал из головы всякие мысли о жене, стоявшей у камина. Он заставил себя сосредоточиться на действительно важных вещах. Несмотря на нападки критиков, на то бремя, каким сейчас для него была Линда, он все равно постепенно добивался успехов в своем творчестве. Именно поэтому его возвращение в деловую атмосферу чисто коммерческого предприятия «Рейнс и Рейнс» уничтожило бы в нем то единственное, о чем он беспокоился. И не менее важное соображение: Линде в Нью-Йорке было бы гораздо хуже, чем в деревне. Она-то об этом безусловно позабудет, потому что ей здесь надоело и она уже давно разыгрывает роль высланной мученицы. Но новая безнадежная попытка потягаться со всякими миссис Рейнс, Паркинсон и другими шикарными и избалованными женщинами на Манхэттене погубит ее.

Доктор Мак Аллистер, единственный человек, с которым он был вполне откровенен, в этом вопросе был очень тверд.

– Поскольку Линда не желает обратиться ко мне в качестве пациентки, Джон, я могу высказать лишь мнение, основанное на наблюдениях. Но я тебе заявляю с полной ответственностью, что если ты ее не увезешь прочь от этой мышиной возни, через пару лет она превратится в безнадежную алкоголичку.

Положив письмо на стол, он впервые посмотрел на жену. Он ожидал бурного взрыва, даже думал, что она не даст ему дочитать до конца. Но как часто случалось и в прошлом, он обманулся. Она закурила новую сигарету и стояла очень спокойно, наблюдая за ним, с видом человека, давно уже утратившего всякую надежду и смирившегося со злым роком.

– Значит ты меня понимаешь?

– Конечно понимаю. Ты знаешь, что можешь писать, Критика этого не отрицает. И ты хочешь творить. Ничего другого ты не желаешь. И только об этом ты беспокоишься.

– Я не мог бы вернуться, Линда. Разве если бы мы голодали, но до этого пока не дошло. У нас достаточно средств для того, чтобы прожить так, как мы сейчас живем, еще лет пять, самое малое. Ты это прекрасно знаешь.

Она не возражала, и вся его прежняя, лишь частично нарушенная привязанность к ней, нахлынула на него. Он подошел к ней и положил ей руки на плечи:

– Возвращение назад означало бы конец, ты ведь это понимаешь, верно? Ты видишь, какое это коварное письмо. Чарли-то великолепно знает, какую он мне предлагает работу. По 24 часа в сутки без передышки! А еще говорит о возможности всерьез заниматься творчеством! Между делом творчеством не занимаются. Я завтра же поеду в Нью-Йорк и все объясню. Чарли-то меня пойдет.

Он никак не мог поверить тому, что вопреки своим ожиданиям ему удалось говорить с ней совершенно откровенно.

– Вообще-то я принял решение еще тогда, когда уехал из Нью-Йорка. Ты ведь понимаешь, да? Мы тогда решили вместе, ты в такой же мере, как и я. Ты понимала, что это правильно. Не только для меня, но и для тебя. Ты…

– Для меня?

Неожиданно ее тело напряглось:

– Как это – для меня?

– Ты была так же сыта Нью-Йорком, как и я. Ты..»

– Я сыта Нью-Йорком? Ты в своем уме? Да в Нью-Йорке была вся моя жизнь!

Он почувствовал, как только что обретенное хрупкое чувство покоя исчезает.

– Не было ни одного часа, да что часа? Не было ни одной минуты, когда бы я не мечтала, что каким-то чудом, благодаря непредвиденной случайности, все это закончится и я снова окажусь в своей квартире, с моими друзьями, где я могу вести привычную мне жизнь. Я ничего не говорила. Я старалась, чтобы ты ничего не заметил. И сейчас я ничего не намерена говорить. Но когда ты заявляешь, что это сделано для меня, что только из-за меня ты затянул нас сюда…

– Линда, я же не говорил, что только из-за тебя. Я сказал…

– Не все ли равно, что ты сказал, это не имеет значения.

Ее нижняя губа дрожала.

– Я сама не иду в расчет. Я всегда это знала. Я всего лишь домохозяйка, я нужна, чтобы готовить пищу, поддерживать порядок. Это женские обязанности, не так ли? Ты уходишь, чтобы на целый день запереться в этом мерзком сарае и рисовать свои картины, тебя нет, ты где-то, один Бог знает где, в своем собственном мире. А потом, когда у тебя появляется хоть одна свободная минуточка, когда мы могли бы побыть вместе, что-то сделать, когда бы ты мог меня хоть как-то побаловать, ты либо сидишь здесь, запуская этот магнитофон, или уходишь в этот проклятый лес с проклятыми детьми, как, как…

Она неожиданно упала в кресло, закрыв руками глаза.

– Ох, черт возьми, черт возьми!

– Линда!

Он снова позволил себя обдурить! Возникшая было привязанность к ней исчезла. Он устало посмотрел на жену, почти ненавидя.

– Ты воображаешь, что умеешь рисовать! – она говорила хриплым от злобы голосом, не отрывая рук от лица. – Есть кое-что, о чем я тебе никогда не говорила. Я поклялась, что никогда не проговорюсь. И сейчас мне не следовало бы говорить. Ты не умеешь рисовать. Ты совершенно никуда не годишься. Все об этом знают, не только критики, решительно все. Спроси любого жителя в Стоунвилле. Любого! Они все смеются над тобой. И надо мной тоже. Вы, говорят они, такая очаровательная, такая умная…

Она вскочила с места, как марионетка, которую только что дернули за веревочку. Не глядя на него, спеша высказать все, что ей казалось наиболее обидным, она стала бегать по комнате.

– Вы такая очаровательная, такая привлекательная. Чего ради вы себя связали с этим ненормальным, с неталантливым олухом, который тянет вас на дно так же несомненно, как то, что мы стоим тут…

Слова, мертвые, затхлые слова, которые он уже слышал от нее десятки раз, били по нервам, как удары хлыста.

– Я могла бы выйти за многих других мужчин. За Джорджа Краснера. Я могла бы выйти…

Теперь она была возле бара. Небрежно, как бы не сознавая, что делает, она потянулась к бутылке с джином.

– Линда! – крикнул он.

Она не обратила на него внимания.

Он повысил голос:

– Линда!

Она выпрямилась, лицо ее перекосилось от ярости:

– Почему ты на меня орешь?

– Перестань, – сказал он, – ради Бога перестань!

– Перестать? – Что перестать? О чем это ты говоришь?

– Линда, пожалуйста. Ради меня, сделай милость. Не начинай этого! Это не поможет!

Теперь ее лицо было воплощением недоумения и даже возмущения.

– Великий Боже! Уж не обвиняешь ли ты меня в том, что я собираюсь выпить? Я просто навожу порядок в баре.

Он ничего ей не сказал, стоял, опустив руки по швам.

– Я права?

Она слегка повысила голос:

– Так вот как ты намереваешься оправдать самого себя? Полагаю, ты скажешь, что я выпила в Питсфилде только потому, что какая-то глупая невежественная девка сказала ерунду про мои волосы. Ох, ты же такой умный! Так вот, слушай меня: я уже забыла и вкус вина, не пила несколько месяцев. Прежде всего потому, что в жизни своей не выпила больше пары коктейлей, когда меня приглашали на вечера…

Она ненатурально захныкала и побежала к нему, чтобы зарыться у него на груди.

– Помоги мне, Джон, дорогой! Помоги, я тебя умоляю!

Это был настоящий крик души. Он почувствовал, что Линда совершенно искренна в своем отчаянии. Она не играла. Но в тот момент, когда он обнял ее за талию, единственно, что он почувствовал, была паника животного, попавшего в западню.

– Это не принесет никакой пользы, – говорил он, глядя ее по голове. – Возвращение в Нью-Йорк ничего бы не изменило.

– Я так боюсь!

– Знаю.

– Я ведь не хотела говорить все эти отвратительные вещи, Джон. Я не хотела.

– Знаю.

– Это неправда. Честное слово, я все это выдумала. Ох, Джон, если бы ты мне помог…

В нем проснулась надежда. Или иллюзия надежды? Почему бы ему не помочь?

Он сказал:

– Если бы ты посоветовалась с Маком Аллистером…

Он почувствовал, как она задрожала.

– Нет! – сказала она, – ты не можешь этого сделать. Ты не можешь причинить мне такой неприятности. Ты не допустишь того, чтобы меня заперли…

– Линда, ты прекрасно понимаешь, что об этом нет и речи. Мак? Он же наш старый друг, он все поймет.

– Нет, не говори мне об этом, нет!

Она отпрянула от него и отпустила его рубашку.

– Честное слово, я совершенно в порядке! И, дорогой, я так сожалею. Как только я наговорила столько гадостей? Конечно, я понимаю, что ты должен отвергнуть предложение Чарли Рейнса. Нам тут лучше. Нам обоим тут лучше. И я немного выпила. Всего один стакан. Один-единственный. Даю тебе честное слово. Но все отлично. Тебе не о чем беспокоиться.

Она отошла, улыбаясь ему, ее огромные зеленые глаза заполнились слезами.

– Все дело в том, что мне надо свыкнуться с этой мыслью. Разве ты не видишь? Обрушить на меня такое… Это же нелегко. Если бы ты действовал иначе, вел бы себя потактичнее…

Ее рука потянулась к его шее и начала ее ласкать. Она уже разыгрывала новую сцену, изображая из себя любящую жену, которая вела себя немного неразумно и слегка погорячилась, потому что муж не проявил достаточно чуткости.

Даже сейчас она знала, как обвести его вокруг пальца.

– Дорогой, тебе надо скорее переодеться. Мы должны спешить на вечер к Викки.

– Мы идем вместе?

– Сейчас я не могу.

– Но ты должна пойти. Иначе я тоже не пойду!

– Один из нас должен пойти. Иначе что она подумает? Ведь это день ее рождения. У нас приготовлен для нее подарок. Передай ей мои поздравления и пожелай всего наилучшего, объясни, что у меня разыгралась мигрень. Я немного полежу. Скоро я буду в полном порядке.

Он стоял напротив стенного бара. Машинально его взгляд остановился на бутылке с джином.

Линда заговорила быстро и настойчиво:

– Верь мне, Джон. Поверь мне хотя бы разок. Если бы ты только знал, как для меня важно, чтобы ты мне верил!

И снова – крик ее души. И дилемма. Если он сейчас позвонит Кейри и предупредит, что никто из них не сможет прийти, он обидит Линду явным недоверием. Но если он оставит ее одну в доме…

Он повернулся к жене. Лицо у нее было слишком честное, лицо маленькой девочки.

– Она знает про мои мигрени, все знают. Скажи ей, что я не позвонила, потому что до последней минуты надеялась, что мне станет легче и я все же смогу к ним приехать.

Разве он не должен ей верить? Если после такой откровенной просьбы о помощи он все же выскажет ей недоверие, это будет равносильно признанию полной несостоятельности их брака.

– Ты и правда думаешь, что мне следует к ним пойти? Ты этого хочешь?

– Да, да… Не бойся, я не буду… даю слово…

– О’кей, где же подарок?

– Наверху, в спальне. Все красиво завернуто и перевязано ленточкой. Я сама это сделала.

Теперь улыбка у нее была счастливая, по-детски беззаботная. Она обняла его одной рукой. Они двинулись вверх по лестнице. Джон вспомнил, как три дня назад они вместе выбирали в антикварном магазине поднос для Викки. Завернула его в бумагу и завязала ленточкой продавщица, бумага была нарядной, они предупредили продавщицу, что это подарок…

Они поднялись в спальню, и Линда прилегла на кровать. Джон сбросил рабочую одежду, принял душ. Когда он вернулся из ванной, Линда лежала, закрыв глаза. Он надел белую рубашку, завязал галстук, достал выходной костюм. Когда он уже причесывался перед зеркалом, она негромко позвала:

– Джон, Джон, дорогой…

Он положил щетку на туалет и подошел к жене. Теперь глаза у нее были широко открыты, она протягивала к нему обе руки.

– Поцелуй меня, Джон.

Он нагнулся. Она обвила его обеими руками за шею и прижалась губами к его губам. Поцелуй был долгий, страстный. Все впечатление портило то, что от нее довольно сильно пахло алкоголем.

– Я очень сожалею, Джон.

– Все о’кей!

– Я так хочу, чтобы ты был счастлив… Это единственное, что меня волнует в жизни: чтобы ты достиг всего того, чего тебе хочется. Все остальное неважно.

– Конечно, Линда.

Ее руки все еще обвивали его шею, губы скользнули по щеке.

– Дорогой, если они обещают в два раза больше, чем ты получал раньше, это будет почти 25 тысяч, верно?

– Пожалуй.

Она засмеялась.

– Грандиозно, ничего не скажешь!

Взъерошив ему волосы, она отпустила его.

– Я немного полежу, отдохну, а потом приготовлю себе чего-нибудь поесть. Не торопись домой. Я не хочу, чтобы беспокойство обо мне испортило тебе вечер. Передай им всем от меня привет. Скажи, что я ужасно огорчена.

– Непременно.

Он двинулся к двери.

– Дорогой, – крикнула она, – ты позабыл поднос. Который я так красиво завернула в завязала.