Всего за несколько дней до того, как начался этот кошмар, перед ним носились дети, прячась между рядами молодых кленов и высокого папоротника, растущего по опушке рощи. По грязной дороге ехала машина. Джон Гамильтон слышал шум ее мотора, Эмили Джонс, вероятно, тоже слышала, потому что она внезапно закричала:

– Враги!

Дети молниеносно попадали на землю, скрывшись в зарослях папоротника. Джон Гамильтон сделал тоже самое: он знал правила. Он сам и придумал эту игру. Вообще он придумывал все детские игры.

«Неудавшийся отец» – называла его Линда, когда хотела сделать ему больно.

Эта игра возникла в один прекрасный день, тут, в лесу. Тогда он сказал, обращаясь к Лерою Филлипсу: «Подумай, как бы ты себя чувствовал, если бы был зверем. Каждый раз, при приближении человеческого существа, ты бы себе говорил – враги!» Эмили Джонс, главная выдумщица и заводила, тут же отреагировала:

– Теперь мы дикие звери! Все люди наши враги!

Дело происходило ранней весной, и после этого, по предложению той же Эмили, они неоднократно превращались в «зверей», а весь род человеческий становился для них представителем грозного племени «врагов».

Лежа в зарослях папоротника, с удовольствием вдыхая лесные запахи прелой листвы, грибов, Гамильтон почти позабыл про письмо от «Рейнс и Рейнс», лежащее у него в кармане, и предстоящий мучительный разговор с Линдой. И все благодаря детям. Как это часто случалось и в прошлом, они совершили это маленькое чудо.

Глухое урчание машины приближалось. Джон Гамильтон хорошо видел крепкую ножку Анжелы Джонс, высунувшуюся из-под папоротника. А вот Тимми Мерленд и Лерой Филлипс, спрятавшиеся неподалеку, были совершенно незаметны. Откуда-то слева доносилось приглушенно частое дыхание Бака Риттера. Бак был толстым мальчиком и всегда задыхался.

Приближающийся автомобиль был самой обыкновенной машиной из Стоунвилла, направлявшейся либо в Ар-чертаун, либо вверх по этой грязной дороге, мимо его дома.

И тем не менее это уже не была просто машина. Для Джона с его чисто художественной впечатлительностью, для попрятавшихся ребятишек сила их временной уверенности изменила решительно все. И это уже было Неизвестное, Угроза, Враг.

Но тут машина выскочила из-за поворота и оказалась его собственным черным седаном, за рулем которого сидела его собственная жена.

Она сидела в машине одна, и однако же улыбалась чарующей улыбкой «для публики», которую он так великолепно знал.

Простая, искренняя, открытая улыбка, дабы все поняли, какое она простое, искреннее и откровенное создание, и только слегка опущенные уголки губ намекали на то, что эта простота не является результатом наивности, что в ней достаточно нью-йорской изворотливости и находчивости.

Он знал, что она ездила в Питсфилд в парикмахерскую. Она уехала как раз после того, как он получил корреспонденцию в местном почтовом отделении, где всем распоряжалась мать Эмили и Анжелы. И он позволил жене уехать, не обмолвившись ни словом о письме Чарли Рейнса. Надо было Дать себе несколько часов отдыха. Наблюдая за ней, будучи сам абсолютно невидимым, он ясно представлял, что скрывалось под этой раз и навсегда принятой маской: Мадам – Как ее там? – чарующей зрителя своим натурализмом и частыми вспышками «характера», которые возвышали ее над средним уровнем смазливых мещаночек.

Она вышла из салона красоты с этой самой улыбкой, шагала, красиво покачивая бедрами. А теперь, когда чарующая улыбка потеряла всякое значение, она все еще не могла с ней расстаться. Она улыбалась для себя, ибо давно уже сама превратилась в самого главного зрителя.

Неожиданно он почувствовал острую жалость, всегда приходящую в самый неподходящий момент, вызванную больше не любовью, а глубоким пониманием ее натуры.

Линда, подумал он, чувствуя, как у него болезненно сжимается сердце – бедная Линда! Иллюзия легкости, вызванная веселой игрой с детьми, исчезла. Он снова почувствовал бремя своей тяжелой ноши.

Машина исчезла в направлении к его дому. С минуту ничего не было видно, кроме ровной линии папоротниковых зарослей, сверкающих и переливающихся всеми оттенками зелени под лучами полуденного солнца. Потом раздался высокий голос Эмили, неестественно торжественный и слегка таинственный:

– Друзья-звери, бурундук, белки-летяги и лесные курочки, о, лесные жители, слушайте! Опасность миновала! Враг исчез!

Она первой выскочила из папоротника, за нею появились остальные дети: краснолицый толстяк Бак, худой, поджарый, похожий на фокстерьера Тимми, Лерой, зубы которого сверкали на бронзовом лице. Анжела Джонс, волнуясь за свой наряд, тут же принялась снимать самые малюсенькие, почти невидимые простым глазом кусочки пожухлых листьев и травы с джинсов.

Она повернулась к Эмили, ее круглая наивная мордашка была озабочена, ибо она постоянно боялась ударить лицом в грязь и в чем-то уступить своей старшей сестре.

– Что за дурацкая игра. Это вовсе не был враг, а всего лишь миссис Гамильтон. И это все знают!

– Здесь нет никакого обмана!

Эмили помотала своими длинными черными косами.

– Это был враг! Они все Враги!

Она повернулась к Джону.

– Правда, Джон? Все люди, все без исключения, Враги. Отцы, матери, жены, все.

– Конечно, – ответил Джон, сейчас уже испытывая чувство неловкости и неуместности происходящего. – Когда вы звери, они все Враги!

Какого черта он тут делает? Взрослый человек забавляется с кучкой ребятишек, как будто у него нет ёолее важных дел!

– Я – бобр! – закричал Вак Риттер.

– А я старая ондатра! – завопил Лерой.

Тимми Мерленд, которого природа наградила пронзительным голосом, и он мог перекричать кого угодно, заявил:

– А я большой черный медведь!

Анжела Джонс, заразившись общим настроением, заплясала как безумная, размахивая руками и вытягивая вперед губы:

– А я скунс! Смотрите все, я скунс!

Джон вздохнул:

– Ладно, ребята, мне нужно идти домой.

– Нет! – дружно закричали они, – Нет!

Эмили обхватила его двумя руками за талию:

– Джон, дорогой, миленький Джон, ты же сказал, что мы пойдем вместе купаться!

– Да, – важно заявил Тимми, – ты нам обещал.

– Ты обещал, – вторила ему Анжела, – так нечестно. Мы все слышали, как ты сказал, что пойдем – купаться.

Лерой Филлипс, страшно застенчивый по натуре, вложил свою ладошку в руку Джона:

– Пожалуйста, мистер Гамильтон.

Джон пробрался через папоротниковые заросли и спрыгнул с насыпи вниз па дорогу.

– До скорой встречи, ребята. Возможно, завтра.

– Завтра! – завопили они, – мы увидимся завтра! Смотри, ты нам обещал!

– Послушай, Вак, – донесся до него возбужденный голос Анжелы. – Я лесная курочка. Или нет, я огромный дятел, с очень большим и крепким клювом.

Джон Гамильтон зашагал к дому.

Дорога была недлинная. Леса, огромные, молчаливые, такие же первобытные, как в то время, когда в них охотились индейцы, протянулись по обе стороны дороги. Он прошел с четверть мили от деревушки Стоунвилл, поднялся на холм, пересек по мосту ручей. Теперь он был почти дома.

Жалость к Линде не проходила. Она мечтала возвратиться в Нью-Йорк. Несомненно, она начнет настаивать.

Линда всегда умела забывать то, что ей хотелось забыть…

Шагая под ласковым солнышком, готовясь к неизбежному сражению, он уже был частично побежден, потому что так и не смог ожесточить свое сердце против жены. И не только потому, что он все еще часто вспоминал ее такой, какой она была или казалась, когда он влюбился в нее. И не из-за того, что у нее никого не было, ни семьи, ни настоящих друзей, несмотря на всю ее игру в дружбу…

Дело было куда сложнее. Главное то, что она была совершенно беспомощна. Когда она грубо лгала, хвасталась и обманывала саму себя и даже в те минуты, когда с перепоя пыталась убить его, он понимал, что она испытывает адские муки. Ей не хотелось быть тем, чем она была на самом деле. Может, она мечтала стать такой, какой, отчасти с его помощью, воспринималась окружающими: веселой, доброй, отзывчивой и любящей.

Теперь, когда его былая любовь переродилась в нечто куда более сложное, как раз ее одиночество, моральная изоляция и привязывали к ней Джона…

Он прекрасно сознавал, какими это грозит последствиями, но ничего не мог поделать. Линда была Линдой и к тому же его женой. А Джон Гамильтон не из тех людей, которые легкомысленно относятся к своим обязанностям.

По грязной дороге он добрался до поворота. Перед ним, за мостиком, посреди живописного сада с развесистыми яблонями, стоял дом, который десять месяцев тому назад казался ему символом «новой жизни».

Увидев его, он почувствовал искушение: собственно говоря, зачем вообще рассказывать Линде о письме? Почему самому не ответить Чарли Рейнсу, не ставя ее в известность? И сейчас дела идут из рук вон плохо. Но он тут же понял, что это и на самом деле искушение. Рано или поздно она узнает. Ей напишет мистер Рейнс или кто-то другой. Ну и потом уклонение от разговора было бы еще одним шагом вниз. Он твердо знал, что нужно сделать в отношении предложения Рейнса. Если он намерен сохранить самоуважение и не утратить окончательно всякую связь с женой, ему необходимо открыто выложить все карты на стол, независимо от того, как пожелает действовать Линда.

Он постарался вообразить себе предстоящую ему сценy и невольно почувствовал панический страх. Стараясь успокоить себя, он подумал о пятерке детей: Эмили, Тимми, Лерой, Вак, Анжела. Необычные его союзники, которые чисто случайно вошли в его жизнь и сделали так много, что последний год стал для него более или менее терпимым.

И снова обаяние детского общества сделало свое дело.

Он перешел через мостик, обошел вокруг дома и только тут заметил вторую машину, стоявшую возле его собственной, перед старым амбаром для сена, который он превратил в студию.

Он сразу же узнал в ней машину Стива Риттера, отца Вака. Стив являлся владельцем местного кафе-мороженого и в этом году был избран Стоунвиллским полицейским.

Как большинство здешних жителей, Стив сразу же поддался чарам Линды. Она вечно жаловалась на его привычку заезжать к ней выпить пива. «Чего ради я должна изнывать в обществе этих отвратительных зануд?» Но на самом деле, это было делом ее рук. Когда они впервые приехали в Стоунвилл, до того, как она познакомилась с местной знатью, со старым мистером Кейри, молодым Кейри, Мерлендами и Фишерами, постоянная жажда иметь вокруг себя обожателей заставила ее разыгрывать из себя необычайно общительную особу, ищущую дружбы с простыми людьми.

«Заходите в любое время, мы люди не гордые. Поймите, мой муж еле-еле сводит концы с концами, ну, а я его верная жена». Джону с самого начала были ясны все эти штучки, и он страшно стеснялся людей, клюнувших на столь нехитрую приманку. Вот и сейчас, увидев машину Стива, он про себя чертыхнулся, прошел через кухню в общую комнату.

Стив Риттер, высокий малый, хвастающий своим положением местного Дон-Жуана, облаченный в синие джинсы и старую рабочую рубашку, был в комнате один. Он сидел перед специальным столиком, набитым пластинками и магнитофонными лентами.

– Здорово, Джон! Похоже, у вас сотни две этих штуковин. Слушай, эта музыка в один прекрасный день не сведет тебя с ума?

Его внимательный взгляд жителя Новой Англии в одно мгновение, обшарил стены, на которых висели непроданные картины Джона, только что вернувшиеся с выставки в Нью-Йорке. Он не сделал никаких замечаний, но это молчание было красноречивее всяких слов. Джон прекрасно знал, что думает деревня о его произведениях. Для Стоунвилла они были забавной, но безвредной шуткой, такой же, как он сам.

«Этот ненормальный, который бросил хорошее место в Нью-Йорке, чтобы сидеть здесь в этой забытой Богом глуши и малевать нелепые картины, которые никто не желает покушать».

– Я привозил батарею Кейри. Подумал, надо заскочить навестить вашу прелестную жену. Она наверху, наводит красоту, попросила меня подождать.

Смазливая, смуглая физиономия Стива повернулась к Джону. Он смотрел на него с тем снисходительно-заинтересованным выражением, которое являлось обычным для всех обитателей Стоунвилла по отношению к Джону.

– Как поживает мир искусств? Слышал, вы организовали большую выставку в Нью-Йорке? Говорят, она прошла не слишком успешно…

– Да, не слишком успешно, – согласился Джон.

Значит, Линда уже успела всем раззвонить, что его вторая выставка в Денхэмской галерее потерпела фиаско.

Стив потянулся в кресле, далеко вытянув ноги.

– Что ж, приятель, деньги это еще далеко не все. Я всегда так говорю. Вы здоровы. У вас достаточно средств, чтобы время от времени покупать своей хозяйке пару нарядных платьев. Нельзя от судьбы требовать слишком много, верно? А как насчет того, чтобы угостить меня пивом?

Джон принес из холодильника две жестянки пива и поставил их на маленький столик. Когда он разливал пиво по бокалам, он заметил бутылку джина и бутылку бурбона на нижней полке. Не спрятать ли их? Нет, это было бы неудобно в присутствии Стива, да и Линда сразу заметит, что бутылки исчезли. Она тут же поймет, почему он так поступил, и это лишь взвинтит ее без причины.

Самый факт, что он был вынужден принять такое решение, напомнил ему снова бесконечную сложность игры в кошки-мышки, которую он давно уже был вынужден вести с женой. Поднося Стиву пиво, он внезапно подумал: «Интересно, а что бы ты мне сказал, если бы узнал, что в действительности творится в этом доме? Если бы я ему рассказал, он мне наверняка не поверил бы». Ни одна душа не поверила бы. До тех пор, пока не увидели бы Линду собственными глазами.

В есо обязанности входило, чтобы они никогда этого не увидели.

Стив Риттер отхлебнул добрую половину бокала,

– Дорогой, вот это вещь! Пиво, что с ним может сравниться? После пары кружек, поверите ли, нет такой вещи, которую я бы не сделал. Мне кажется, что я даже смог бы рисовать такие картины, как ваши. Сначала неровные линии идут в одну сторону, потом в другую…

Он замолчал, так как услышал легкие шаги Линды, спускающейся по лестнице.

Вскочив со стула, он ожидающе уставился на дверь. Джон подумал: «Ни дать, ни взять «второй любовник» с комическим амплуа, который по ходу оперетты ожидает появления какой-то красотки».

– Вот она! Вот она восхитительная миссис Гамильтон!

И Линда впорхнула в комнату, свежая, удивительно молодая, одетая в открытое, немного не по возрасту платье, которое, тем не менее, на ней выглядело истинным шедевром портняжного искусства.

Как часто бывало и раньше, Джон Гамильтон поразился притворству своей жены.

Один из этих ужасных деревенских бедняг? Ничего похожего! Стив Риттер был ее самым близким другом. Она двинулась ему навстречу, улыбаясь, протянула обе руки классическим жестом приветливой хозяйки из кинофильмов.

На правом запястье у нее была надета изящная золотая браслетка, которую Джон раньше не видел. По-видимому, Линда купила ее в Питсфилде.

– Стив, как мило с вашей стороны к нам заглянуть! Пожалуйста, простите меня за то, что вам пришлось так долго меня ждать! Поездка в Питсфилд всегда утомляет. И только душ меня спасает. Ох, Джон…

Как будто бы только заметив мужа, она повернулась к нему со специальной улыбкой, которая существовала для него на «публике», – любящей, слегка жалеющей материнской улыбкой, предназначавшейся непрактичному художнику, витающему в облаках. Одновременно она очень ловко прикрыла левой рукой браслетку, надетую на правую руку, расстегнула ее и опустила к себе в карман.

Выходит, она действительно купила украшение в Питсфилде и, понимая, что такая расточительность неуместна, поспешила спрятать браслетку, чтобы объявить о своей обновке в более подходящий момент.

– Ты уже вернулся? А я была уверена, что ты играешь с детишками.

Она снова повернулась к Стиву.

– Джон такой милый. Он просто живет этими ребятишками. Ваш Вак и все остальные. Стоунвилл должен назначить его каким-нибудь официальным скаутмастером или нечто в этом роде. Садитесь же, прошу вас. Почему же вы стоите?

Стив брякнулся в кресло. Линда тут же присела на его ручку, болтая без умолку, улыбаясь и жестикулируя сигареткой.

Наблюдая за ней, Джон неожиданно подумал:

«Не слишком ли это? Ее глаза излишне блестят. Разве замечание в отношении детей не прозвучало откровенно злобно? По всей вероятности, она уже пила в Питсфилде?»

В то самое мгновение, когда эта мысль мелькнула у него в голове, он возненавидел ее. Он прекрасно понимал, что подобная подозрительность для него не менее мучительна, чем для нее. Но уж коли червячок сомнения проник в мозг, его не прогнать. Вот уже целую неделю, после того, как провал выставки стал очевиден, она находилась на грани. Эти симптомы были ему прекрасно известны.

Стив ушел удивительно скоро, отказавшись даже от второй порции пива. Линда проводила его до дверей кухни.

– Как жалко, что вы так спешите. Но вы мне обещайте в скором времени заглянуть еще раз. Да, Стив?

В комнату доносился воркующий, нежный голос Линды. Наконец хлопнула входная дверь. Но Линда вернулась не сразу. Она наверняка стояла на пороге, махая на прощание рукой.

Держа в руках стакан пива, Джон присел на ручку кресла. Неожиданно он подумал с паническим страхом, что, возможно, наступает самый важный момент в его жизни. Если только позволить сейчас Линде взять над собой верх, поверив ее коварному притворству, ложному смирению, если пожалеть ее, он сам будет конченым человеком.

Великий Боже, только бы она не начала пить!

И тут же одернул себя:

«Что с тобой? Или ты вздумал притворяться, что сожалеешь о жене? Или же на самом деле ее боишься? Неужели ты так близок к полному нервному истощению?»