Он сел в старенький черный седан, положил рядом поднос, завернутый в золотистую бумагу с нарядной розеткой из золотой ленты, и поехал по заросшей сорняком дороге к шоссе.

– Я не должен беспокоиться, – твердил он себе. Уже давно волнения и тревоги стали его основными врагами. Они лишали сил, приводя к тому, что с каждым разом он был все менее способен бороться с трудностями, когда они вновь приходили.

Присутствие на этом дне рождения само по себе было для него тяжелым испытанием, которое усиливалось постоянной тревогой за то, что Линда может выкинуть дома…

Возможно, у нее и в мыслях не было ничего такого. Вполне вероятно, что вернувшись домой, он найдет ее в абсолютном порядке. И раньше случалось, что ей удавалось взять себя в руки даже после того, как она начинала пить.

Привычка постоянно ожидать чего-то плохого крайне изматывала его.

Викки и Бред Кейри жили на краю озера Шелтон, которое считалось наиболее привлекательной частью Стоунвилла. От старого фермерского дома Гамильтона жилище Кейри отделяло около мили по пологой дороге, проложенной через лес.

Бред был единственным сыном мистера Кейри, владельца одной из старейших «семейных» бумажных компаний в Новой Англии. Он работал на фабрике в качестве заместителя директора, ну и будущего наследника. Пять лет назад Бред женился на Викки, богатой девушке из Калифорнии.

Хотя Стоунвилл находился в центре зеленого йоркшира, излюбленного места отдыха нью-йоркцев, в нем было еще поразительно много совершенно «диких уголков». Старый мистер Кейри жил здесь множество лет и прочно закрепил за членами своего семейства звание местной аристократии, кроме них и Фишеров, живших здесь наездами, единственными людьми, претендовавшими на высокое положение в обществе, были Гордон и Роз Мерленды, родители Томми, которые совместно писали исторические романы, неизменно попадавшие в категорию «бестселлеров». На зиму они уезжали в Европу. Если Фишеров не было в Стоунвилле, сборище у Бреда и Виктории неизменно состояло из старика Кейри, Мерлендов, а после приезда Гамильтонов, Линды и Джона.

Такое ограниченное число участников, по всей вероятности, и превратило компанию в столь тесный кружок. Мерленды были исключительно заинтересованы в Кейри, а Кейри в Мерлендах, старый же Кейри – в обоих семействах. И постепенно то же случилось и с Линдой.

Такое сближение не на шутку беспокоило Джона. За исключением Викки и Бреда, людей простых и– отзывчивых, компания Кейри была не для него, а он сам не для них. Старик Кейри ему казался скучнейшим тугодумом, а Мерленды – недалекими и высокомерными ничтожествами. Однако для Линды тот факт, что они приняли ее, имел колоссальное значение. Это придавало ей дополнительное чувство безопасности и уверенности, которое ей было так необходимо. Вот уже почти полгода она была неразлучна с этими людьми. Однако Джон понимал, что эта дружба висит на волоске. Если бы кто-то из Кейри, особенно чувствительных к показной стороне жизни, заподозрил истину, они бы в одно мгновение вычеркнули ее из списка своих знакомых. А если бы это случилось…

Проезжая мимо пустого дома Фишеров по бесконечной аллее из старых кленов, удивительно прекрасных в розоватом свете заходящего солнца, Джон снова почувствовал почти физическое ощущение страха и беспокойства. Вот уже два раза ему приходилось прибегать к мигреням Линды, дабы объяснить ее отсутствие. Пройдет ли это в третий раз? Особенно учитывая день рождения хозяйки? Компания Кейри исповедовала культ «дней рождения», и Линда, которая исключительно быстро разбиралась в слабостях и причудах других людей, вот уже больше недели не переставала готовиться к этому празднику,

– Викки, дорогая, твой день рождения! Я просто на могу дождаться! Для меня это событие огромной важности. После этого я буду себя чувствовать равноправным членом вашего кружка.

Джон свернул на шоссе, которое огибало озеро, и вскоре уже подъезжал к засыпанному гравием месту для стоянки машин у дома Кейри. Кадиллак старого Кейри уже виднелся у самого края возле бьюика молодого Кейри и их старой машины с откидным верхом. Но мерседес Мерлендов недавно возвратившихся из «набега» в Германию, еще не появился.

Джон вышел из машины, держа под мышкой поднос, и нажал на дверной звонок. И тут он услышал громкое треньканье у себя за спиной. Он обернулся и увидел Лероя Филлипса, исключительно опрятно выглядевшего в белой рубашке и серых шортах. Он появился на велосипеде под каменной аркой ворот. Родители Лероя, работавшие у молодого Кейри, считали, что согласно этикету их чадо не должно мозолить глаза хозяевам. Джон никогда до этого не встречал Лероя в доме Кейри. Маленький мальчик ловко подкатил к самому крыльцу и поднял вверх улыбающуюся мордочку:

– Здравствуйте, мистер Гамильтон!

– Здравствуй, Лерой.

Смутившись, Лерой уставился на ручки своего велосипеда:

– Мы ходили купаться. Все вместе. Эмили, маленькая Анжела, Вак и Тимми.

– Правда?

– Да, – и Лерой искоса посмотрел на Джона из-под черных ресниц.

– У Эмили и Анжелы есть секрет,

– Что за секрет?

– Ужасный секрет. Вы думаете, они мне сказали, мистер Гамильтон?

– Могли бы.

– Они знали, что ни за что не расскажут. Тимми-то хорошо, ему отец подарил космический костюм. Вот он и сказал, что если девочки расскажут ему свой секрет, тогда он даст Ангеле померить этот костюм. Но Анжела не согласилась. Она сказала…

Дверь отворилась. Алонсо Филлипс в черных брюках и белой куртке дворецкого возник на пороге. Он дружески улыбнулся Джону.

– Добрый вечер мистер Гамильтон!

Заметив сына, он нахмурился, вернее сказать, притворно сердито заговорил:

– Что с тобой стряслось? Ты же прекрасно знаешь, что я не разрешаю тебе приезжать сюда на велосипеде. Исчезни немедленно!

Он снова повернул к Джону улыбающееся приветливое лицо:

– Он здесь крутится с тех пор, как узнал, что вы приедете, мистер Гамильтон… мальчишка от вас без ума… впрочем, как и вся детвора. Они все в вас души не чают… Входите, мистер. Они все вышли на террасу, там сервирован коктейль. Миссис Гамильтон сегодня не будет?

– Боюсь, что нет. У нее страшно разболелась голова.

– Какая жалость! Сегодня такой торжественный день!

Джон прошел следом за ним через общую комнату на открытую террасу, сложенную из местного известняка. Она тянулась вдоль дома и выходила на озеро Шелтон, которое хотя и примыкало своим северным берегом к городу, считалось семейством Кейри личной собственностью.

Гости и хозяева сидели тесной кучкой под голубыми в полоску тентами, поднимающимися над чугунными, затейливой работы, столиками с мраморными досками. Вокруг столов стояли такие же стилизованные стулья. Старый мистер Кейри, вежливый, энергичный и внушающий к себе невольное уважение, сидел, держа в руке бокал с мартини с таким видом, как будто это не празднество, а скучнейшая деловая встреча, на которой ему досталась утомительная роль председательствующего.

Его супруга, увядшая неумная женщина, как всегда поместилась возле своего повелителя, готовая по его малейшему знаку броситься исполнять его поручения.

Бред Кейри, почтительный сын и наследник столь уважаемых родителей, смешивал коктейли возле роскошного бара из блестящего металла и толстого стекла. Викки восседала за центральным столом, на который складывались подарки.

Старый Кейри притворился, что не заметил Джона. Если ты не имел чести принадлежать непосредственно к клану Кейри, самодержец и повелитель здешних мест тебя не замечал до тех пор, пока формально не объявлялось в твоем приходе.

Бред махнул рукой, а Викки побежала навстречу гостю.

– Что они сказали? Почему Линда не придет?

Миссис Кейри вздрогнула, как это случалось каждый раз, когда к ней обращался с вопросом супруг:

– Мне показалось, дорогой, они говорят, что у нее головная боль.

– Головная боль? – фыркнул мистер Кейри, – что за причина «головная боль», чтобы пропустить день рождения?

– Это мигрень, – пояснила Викки, – куда хуже всякой головной боли.

Она развернула пакет и тепло поблагодарила Джона.

Мистер Кейри поинтересовался:

– Что они ей подарили?

– Мне кажется, дорогой, что это поднос, – ответила миссис Кейри.

Джон подошел с формальными приветствиями к старым Кейри, и в это время послышался нестройный хор голосов, распевавших «Будь здорова, наша Викки».

В одну минуту все вокруг словно наэлектризовалось. На террасе появились Роз и Гордон Мерленды в сопровождении Тимми. Роз тащила огромный пакет и дурашливо сгибалась под его тяжестью. Гордон же повесил на согнутый мизинец за розовую ленточку крошечный пакетик.

Все Кейри принялись бурно здороваться с вновь пришедшими.

– Викки, дорогая, разверни пакеты. Живее. Мы все это везли сюда через всю Европу из дивной маленькой Лавочки в Таормине.

– Ох, Роз… вы не должны были…

В большом пакете оказалось платье, вышитое сицилийской крестьянкой, а в маленьком – пара затейливых серебряных сережек ручной работы.

Викки была в восторге. Старый мистер Кейри громко хохотал. Снова наполнили бокалы мартини. Мерлендам показали подарок, присланный Фишерами из Калифорнии, а мистер Кейри, взявший на себя роль информационного бюро, объяснил, почему отсутствует Линда.

Один Тимми остался не у дел.

Кейри придерживались того мнения, что дети должны всюду следовать за своими родителями, но поскольку Тимми оказался единственным ребенком, привлеченным к данному мероприятию, и поскольку Мерленды тоже считали, что дети не должны дублировать жизнь взрос-лых, Тимми не получил подарка для Викки и на него никто не обращал внимания. Понятно, что его тут же потянуло к Джону. Застенчивый и нелюдимый, он вызывал у Джона какую-то особенную нежность и желание его защитить.

Тимми принялся возбужденно рассказывать ему о космическом костюме.

– Папа сказал, что он его купит сегодня в Питсфилде, но у него было столько дел, что он не успел. Но все равно, он у меня скоро будет. Понимаете, самый настоящий костюм с круглым шлемом для головы. Возможно, Баку тоже такой купят. Он говорил что…

– Послушай, Тимми, дорогой, не надоедай мистеру Гамильтону. Ему совершенно неинтересно слушать про твой космический костюм.

Роз Мерленд наклонилась к сыну, одарив Джона «материнской» улыбкой. У нее в зубах торчал длинный черепаховый мундштук.

– Тимми, дорогой, пойди-ка отыщи своего приятеля, этого хитрого цветного мальчишку. Знаете, мистер Гамильтон, мы с Гордоном считаем абсурдным ставить какие-либо барьеры в этом отношении. В Марракеше в позапрошлом году у Тимми был совершенно очаровательный приятель-арапчонок. Его звали Абдуллой, очаровательное имя, не правда ли? Прямо из сказок Шехере-зады?

– Его звали совсем не Абдуллой, а Ахмедом, – поправил Тимми.

Роз Мерленд рассеянно погладила его по голове.

– Ну, дорогой, не упрямься. Беги и поиграй со своим товарищем. Бедняжка Линда, какая жалость, что она не смогла приехать, мистер Гамильтон. А мы захватили с собой свои сицилийские диапозитивы. Всем известно, что люди, привыкшие много путешествовать, страшно изводят своих друзей… Но мистер Кейри настаивал…

Все остальные отошли от больших французских окон и расселись за столики под полосатыми навесами. Типично кейровский вечер был в разгаре.

Упрямо скрывая свое непреодолимое беспокойство за Линду, Джон сел в уголок, держа в руках стакан с мартини. Разговор переметнулся на озеро Дизастер, Ежегодно на вечерах у Кейри имелись совершенно определенные темы разговоров. В этом году основной темой была автомобильная катастрофа, в которую угодил мистер Кейри, радость по поводу его выхода из лечебницы, где он провел несколько месяцев и его несомненное превосходство над всеми другими мужчинами, не умеющими так лихо расправляться со всяческими неприятностями.

Второй темой было озеро Дизастер.

Некоторые дельцы, не считаясь с моральным правом Кейри на покой и сравнительную изворотливость, хотели уступить северный берег подрядчику, который жаждал его застроить летними отелями.

Через три дня данный вопрос должен был быть поставлен на обсуждение в муниципалитете.

Вскоре мистер Кейри уже митинговал:

– Самое главное – согласованность действий. Мы все должны явиться на городское собрание, да, сэр, все без исключения. Даже.вы, мистер Гамильтон, ибо каждый голос может оказаться решающим. Вообще-то я ни капельки не боюсь. Так или иначе, но я могу оказать давление на определенных лиц. К примеру, молодой Стэндон…

Налили еще по бокалу мартини, потом еще по половинке. Дополнительная половинка являлась традиционным излишеством в связи с днем рождения. Это было предметом многочисленных шуток и притворных споров на тему о том, насколько одинаково Бред разлил эти половинки.

После этого, компания отправилась обедать. И засверкали семейные шутки! Поборникам идей летних отелей пожелали сломать шею, а частные беседы приобретали все более интимный характер.

Джон понимал, что по негласному соглашению участников этого тесного, кружка он приглашался сюда только из вежливости. Но он понимал так же, почему этот кружок так много значил для Линды. Это была именно та жизнь, о которой она мечтала, защищенная от необходимости с кем-то конкурировать богатством и общепринятым превосходством. Почти наверняка, в прошлом году, после ошеломляющего успеха его первой выставки, когда она уговаривала его бросить «Рейнс и Рейнс», Линда представляла именно таким свое будущее, где она, сразу став супругой Знаменитости, играла бы центральную роль. Ну, а он был бы при ней кем-то вроде Гордона Мерленда.

Пока Гордон рассказывал забавные истории о простоте нравов в гостиницах Агридженто, пересыпая свою речь исковерканными словечками на сицилийском диалекте, Джон не переставал тревожиться за Линду, которая лежала в их просторной кровати в темной пустой спальне.

«Если они обещали в два раза больше, чем ты получал раньше… это будет почти 25 тысяч, верно?» Именно это ее больше всего взбудоражило. Это, а не что-нибудь другое. «Имея такие деньги, – думала она, – я смогу одеваться гораздо лучше Мэри Рейнс, смогу не замечать Паркинсонов, смогу устраивать самые элегантные приемы»…

Такой довольно наглядный экскурс в мечты и планы своей супруги окончательно вывел Джона из равновесия. Вообще-то, если вдуматься, в них не было ничего неразумного. Гордон Мерленд наверняка поддержал бы ее. И старый мистер Кейри. Что там говорить, почти любой человек– сказал бы Джону, что ему привалило счастье. Он постарался представить себе лица собравшихся за столом, если бы он сообщил им, что только что отказался от должности, дающей 25 тысяч долларов плюс премиальные.

И отказался только потому, что твердо решил писать картины, которые в кругу Кейри считались «неправильными» в такой мере, что о них вообще никогда не упоминалось.

И вдруг беспокойство исчезло.

Черт побери, да не был ли он и на самом деле обычным эгоистом? И не прикрывал ли он собственное нежелание всякими рассуждениями, будто возвращение в Нью-Йорк окажется для Линды пагубным? Доктор Мак Аллистер предупреждал его. Но если у него будет гораздо больше денег, вместе с ними упрочится его положение, и именно это могло бы помочь ей снова встать на ноги.

Его терзал червь сомнения.

После обеда мистер Кейри настоял на том, чтобы Мерленды продемонстрировали свой диапозитивы. В холле сдвинули мебель в сторону, торопливо натянули экран и установили проектор. Позвали не только Тимми, но и Лероя, и они уселись по-турецки на полу.

Когда был выключен свет и Гордон Мерленд приготовился комментировать слайды, пародируя лектора-профессионала, Джон, сидя в темноте, принялся себя уговаривать.

Они уже добрались до Австрии, когда он услышал смех. Он звучал позади него, возбужденный и заливистый. На какую-то долю секунды он почувствовал подступившую к горлу тошноту и подумал:

«Неужели, я уже дошел до того, что слышу ее даже тогда, когда ее нет поблизости?»

Но тут смех повторился и голос Линды позвал:

– Эй, люди! Есть кто дома?

Диапозитив с тирольским видом застрял на половине экрана. Гордон Мерленд возбужденно закричал:

– Это же Линда!

Все разом повскакали с мест.

– Линда, дорогая! Это ты, Линда?

– Не прерывайте показа. Я хочу увидеть все до единого снимка. Дорогие, прошу… Это всего лишь я.

Повернувшись, Джон увидел фигуру своей жены, четко вырисовывающуюся на фоне прямоугольника входной двери.