– Вы интересуетесь экстрасенсорным восприятием, да? Ну, думаю, что я сталкивался с ним не реже, чем другие, и врать мне ни к чему.

Это был маленький лысый человек в очках без оправы. Он сидел рядом со мной на скамейке у входа в деревенскую почту, где я грелся на апрельском солнышке и читал статью, озаглавленную «Статистическое обоснование экстрасенсорного восприятия» и напечатанную в «Ежеквартальном научном журнале».

Он увидел заголовок статьи, которую я читал, и заинтересовался.

Он действительно был мал ростом, этот человек по имени Крэнстон, и жил он в этой деревне всегда, насколько я мог помнить. Родился он на берегу залива Берли в бревенчатой хижине, но теперь жил в деревне вместе со своей овдовевшей сестрой по фамилии Берстобл, покойный муж которой был капитаном дальнего плавания. Этот капитан выстроил большой каменный дом со шпилем, который с прибрежной гряды смотрел одной стороной на деревню, а другой – на мелкие воды бухты Саунд. Это был видавший виды серый дом, почти скрытый за пихтами и зарослями болиголова. Его обитатели были окутаны ореолом таинственности.

Первой тайной, впрочем, был сам факт того, что я увидел Крэнстона на почте. У семьи был наемный посыльный, который выполнял разные мелкие поручения. Члены этой семьи редко появлялись в деревне, хотя сам Крэнстон был довольно общительным и его часто можно было видеть в ассоциации фермеров, где он либо беседовал с людьми, либо играл с кем-нибудь в шашки.

В Крэнстоне было пять футов четыре дюйма роста, а весил он фунтов сто пятьдесят, из чего вы можете заключить, что худеньким он не был. Зимой и летом он был одет в кепку с козырьком, какую часто носят маляры, комбинезон и темно-коричневую рубашку, какие часто носят лесорубы, – хотя я не думаю, что он когда-либо был лесорубом или вообще занимался физическим трудом.

– Вы зачем-то пришли на почту? – спросил я в бесцеремонной деревенской манере. – Я очень давно вас не видел.

– Я рассчитывал… увидеться здесь с одним человеком, – ответил он. Потом он кивнул в сторону журнала, лежавшего у меня на коленях. – Не знал, что вы интересуетесь экстрасенсорным восприятием.

Отделаться от него я уже не мог, момент был упущен. Я один из тех, к кому люди сразу проникаются доверием – даже когда я не расположен к доверительным разговорам, – и мне было очевидно, что Крэнстон хочет угостить меня какой-то своей «историей». Я вяло попытался отделаться от него, потому что был в довольно характерном для писателей расположении духа – мне хотелось откусить голову всякому, кто заговаривал со мной.

– Думаю, что экстрасенсорное восприятие – это чистой воды мошенничество, – сказал я. – Особенно отвратительно наблюдать все эти логические уловки, к которым прибегают, чтобы якобы математически доказать его существование…

– Я бы на вашем месте не был столь уж категоричен, – сказал он. – Могу рассказать вам кое-что, и это будет чистой правдой.

– Вы читаете мысли, – сказал я.

– Читать – это не самое подходящее слово, – сказал он, – и речь идет не о мыслях. – Он отвернулся, посмотрел на дорогу, разветвлявшуюся за зданием почты, а потом снова взглянул на меня. – Это сознание.

– Вы читаете сознание, – сказал я.

– Вижу, что вы мне не верите, – сказал он. – Но все же я хочу вам кое-что рассказать. Никогда не рассказывал об этом чужим людям… но вы-то не совсем чужой, вы, можно сказать, здешний, а так как вы еще и писатель, то сумеете что-то выцепить из этих историй.

Я вздохнул и закрыл журнал.

– Это было, когда я только что переехал сюда к сестре с залива, – начал свой рассказ Крэнстон. – Мне было семнадцать, а сестра уже года три как была замужем. Но ее муж, капитан, все время пропадал в море. Тогда он был, кажется, в Гонконге. Свекор сестры, старый мистер Джерузалем Берстобл, был тогда еще жив. Он жил в спальне на первом этаже, и дверь ее выходила прямо на заднее крыльцо. Он был глухой как пень и не мог без посторонней помощи встать с кресла-каталки. Собственно, меня и вызвали сюда, чтобы я помогал. Это было живое ископаемое, старый Джерузалем, если вы помните. Но едва ли вы были с ним знакомы.

(Это был намек на мое «пограничное положение», которое всегда было причиной того, что местные избегали говорить со мной о «старых временах»; и это несмотря на то, что меня приняли, так как отсюда были мои дед с бабкой, и все в деревне знали, что я «вернулся домой», чтобы залечить полученную на войне рану.)

– Старик Джерузалем обожал играть по вечерам в криббидж, – сказал Крэнстон. – В тот вечер, о котором я рассказываю, он с моей сестрой играл в криббидж в кабинете. Они почти не разговаривали из-за его глухоты, и единственное, что мы слышали, – это шлепки карт о стол и глухую воркотню сестры всякий раз, когда она набирала проигрышные карты.

Мы выключили свет в гостиной, но в камине горел огонь и к тому же в гостиную проникал свет из кабинета. Я находился в гостиной с Ольной, норвежской девушкой, которая тогда помогала сестре по хозяйству. Пару лет спустя она вышла замуж за Гаса Биллза, парня, который потом погиб от взрыва паровой машины в Индиан-Кемпе. Мы с Ольной играли в какую-то норвежскую карточную игру, в рип, похожую на вист, но очень скоро она нам наскучила, и мы стали просто сидеть у камина, рассеянно прислушиваясь к стуку карт в кабинете.

Крэнстон сдвинул на затылок кепку с козырьком и посмотрел на зеленую воду Саунда; там буксир вытягивал из приливного бассейна связку бревен.

– Она была очень хорошенькая, эта Ольна, – заговорил он наконец. – Волосы у нее были как золото с серебром. А кожа была такая бархатистая…

– Вы были в нее влюблены, – сказал я.

– Да я просто с ума по ней сходил, – согласился он. – Да и я был ей не противен… ну, во всяком случае, сначала.

Он снова умолк, снова взялся за козырек своей кепки. Потом сказал:

– Я пытался вспомнить, чья это была идея – ее или моя. Идея была моя. Ольна все еще держала в руках колоду карт. И я сказал: «Ольна, перемешай карты. Только так, чтобы я не видел». Да, именно так все и было. Я предложил ей перемешать карты, а потом снимать по одной и спрашивать, какую она сняла, а я буду угадывать.

Тогда было много разговоров о том парне из университета Дюка, о том враче – не помню, как его звали, который изучал людей, угадывавших карты. Думаю, что мне поэтому и пришла в голову такая идея.

Крэнстон ненадолго умолк, и могу поклясться, что в тот момент у него помолодели глаза.

– Итак, она перемешала карты, – сказал я, невольно заинтересовавшись рассказом. – И что было дальше?

– Что? Ах да… Она сказала: «Та, посмотрим, как ты укатаешь этот отин карт». – Она говорила с сильным акцентом, эта Ольна. Она, думаю, родилась в Старом Свете, а не в Порт-Орчарде. Ну, в общем, она взяла верхнюю карту, посмотрела на нее. Господи, как грациозно она наклонилась, чтобы рассмотреть ее при тусклом свете, льющемся из кабинета. И, понимаете, я сразу увидел эту карту – это был валет треф. Я отчетливо видел его в своем сознании… нет, саму карту я не видел, но я знал. И я выпалил, что это за карта.

– Вы угадали одну карту из пятидесяти двух… ну что ж, неплохо, – сказал я.

– Мы перебрали всю колоду, и я правильно назвал все карты до одной, – сказал Крэнстон. – Она переворачивала их и смотрела. Я не ошибся ни разу.

Конечно, я ему не поверил. Таких историй вам расскажут по дюжине за четвертак. Так, во всяком случае, мне говорили. Ни одна такая история не подтвердилась впоследствии. Но мне было любопытно, зачем он рассказывает мне все это. Может быть, этот старый деревенский холостяк, человек, ничего собой не представляющий, живущий на хлебах сестры, просто хочет подчеркнуть свою уникальность и важность?

– Значит, вы без ошибок назвали все карты, – сказал я. – Вы не подсчитали, каковы были шансы это сделать?

– За меня это сделал один профессор в колледже, – ответил Крэнстон. – Я не помню, сколько их было, шансов. Он сказал, что мой результат не мог быть случайным. Это невозможно.

– Невозможно, – согласился я, даже не пытаясь скрыть недоверие. – Что об этом подумала Ольна?

– Она подумала, что это какой-то трюк, домашний фокус, ну, вы понимаете.

– Она была в очках, и вы видели в них отражение карт, не так ли? – спросил я.

– Она до сих пор не носит очки, – ответил Крэнстон.

– Ну, значит, вы видели отражение в ее глазах, – сказал я.

– Она сидела в тени, футах в десяти от меня, – сказал он. – Свет падал только из кабинета, и она сама с трудом различала карты. Для того чтобы я их увидел, ей пришлось бы показывать их мне при свете огня в камине. Нет, ничего такого не было. Иногда я угадывал карты вообще с закрытыми глазами. Я просто видел эти карты… каким-то местом в моем мозгу. Я не колебался и не гадал… Я просто каждый раз знал, какую карту она переворачивает.

– Да, все это очень интересно, – сказал я, снова раскрыв журнал. – Наверное, вам стоит снова поехать в университет Дюка и помочь доктору Райну.

– Конечно, я был сильно взволнован, – сказал он, не обратив ни малейшего внимания на мою откровенную попытку закончить разговор. – Этот знаменитый доктор говорил, что такие люди существуют, и мой пример доказывает это.

– Да, – согласился я. – Может быть, вам стоит написать доктору Райну и сообщить ему об этом?

– Я предложил Ольне снова перемешать карты и попробовать еще раз, – сказал Крэнстон, и я уловил в его голосе нотки отчаяния. – Ей не очень хотелось, но она сделала это. Я заметил, что у нее дрожали руки.

– Вы напугали бедное дитя своими любительскими фокусами, – сказал я.

Он вздохнул и некоторое время сидел молча, задумчиво глядя на воды Саунда. Буксир продолжал с пыхтением тянуть бревна. Мне вдруг стало искренне жаль этого маленького человека. Он никогда не уезжал из деревни дальше, чем на пятьдесят миль. Я уверен в этом. Он жил привязанным к старому дому на гребне, каждую неделю играл в карты и шашки в ассоциации и иногда ходил в магазин за продуктами. Я был уверен, что в их с сестрой доме даже нет телевизора. Все знали, что эта старая карга придерживается очень строгих моральных правил.

– Вы снова правильно назвали все карты? – спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал хотя бы немного заинтересованно.

– Без единой ошибки, – ответил он. – Я уже точно определил то место в мозгу, которым я видел карты, и мог нащупать его в любой момент.

– А Ольна захотела узнать, как вы это делали? – спросил я.

Он с трудом сглотнул.

– Нет, но она почувствовала это. Во второй раз мы проверили только пятнадцать карт, а потом она бросила колоду на пол. Она, вся дрожа, сидела и смотрела на меня во все глаза. Потом она как-то назвала меня – я не помню точно этого имени, – вскочила и выбежала из дома. Все произошло так быстро! Она выбежала прочь, прежде чем я успел встать. Я побежал за ней, но нигде не нашел. Потом только мы узнали, что она остановила попутный грузовик с хлебом и уехала прямо домой, в Порт-Орчард. Она так и не вернулась.

– Это плохо, – сказал я. – Ведь был только один человек, мысли которого вы могли читать, и он вам встретился.

– Она не вернулась, – повторил он, и могу поклясться, что, судя по голосу, он едва сдерживал слезы. – Все подумали, что я приставал к ней… ну вам понятно. Сестра сильно на меня разозлилась. На следующий день за вещами Ольны приехал е брат. Он пообещал сделать из меня отбивную, если я посмею показаться…

Крэнстон умолк и уставился на гравийную дорогу, ведущую от ферм на запад. Высокая женщина в платье до середины икр вышла из-за поворота возле обгорелого пня и направилась к почте. Она шла, опустив голову, и мне были хорошо видны ее желтые волосы, заплетенные в косу и короной уложенные вокруг головы. Это была статная женщина с прекрасной фигурой и уверенной походкой здорового человека.

– Я слышал, что ее брат тяжело болен, – сказал Крэнстон.

Я посмотрел на Крэнстона, на выражение его лица – грустное и отчужденное, – и это выражение ответило на мой невысказанный вопрос.

– Это Ольна, – выдохнул я, ощутив невероятное волнение. Я не верил в эту глупую историю, но все же…

– Она нечасто здесь появляется, – сказал Крэнстон. – Но ее брат болеет, и я надеялся…

Она свернула к почте, и угол здания скрыл ее от нас. Мы слышали, как открылась дверь, потом до наших ушей донесся звук разговора. Потом дверь снова открылась, женщина вышла из-за угла и пошла по тропинке мимо нас, направляясь к придорожному магазину. Голова была все так же склонена, но на этот раз Ольна читала письмо.

Когда она оказалась на расстоянии около шести футов от нас, Крэнстон окликнул ее:

– Ольна!

Она резко остановилась, словно от удара хлыста. Одна нога застыла впереди другой. Клянусь, я никогда не видел в глазах человека такого ужаса! Она оцепенела, глядя на Крэнстона.

– Мне очень жаль сына твоей сестры, – сказал Крэнстон и добавил: – На твоем месте я бы посоветовал сестре отвезти мальчика в Миннеаполис. Тамошние пластические хирурги творят чудеса и…

– Ты! – неистово закричала женщина. Она вскинула вверх руку с оттопыренными указательным пальцем и мизинцем, направив их на Крэнстона, словно обороняясь от нечистой силы. Я всегда думал, что этот жест умер на исходе Средних веков. – Когда ты выйдешь у меня из головы, ты… коттис!

Эти слова помогли ей побороть оцепенение. Она подобрала подол платья и бросилась бежать по дороге, ведущей к шоссе. Последнее, что мы увидели, – это ее фигура в зеленом платье, свернувшая за угол гаража.

Я пытался что-нибудь сказать, но не находил слов. Коттис – это датский Пан, который соблазняет девственниц и похищает их разум, но я не знал, что у норвежцев тоже бытует эта легенда.

– Ее сестра написала ей в этом письме, – сказал Крэнстон, – что ее младший сын сильно обварился – на него опрокинулась кастрюля с кипятком. Это случилось два дня назад. Письмо пришло с авиапочтой. Такие письма приходят сюда не каждый день.

– Вы хотите сказать, что прочитали это письмо ее глазами? – спросил я.

– Но то место в моем мозгу, о котором я вам говорил… оно же никуда не исчезло, – ответил он. – Один Бог знает, сколько раз я хотел как-то его потерять, избавиться от него. Особенно после того, как она вышла замуж за Гаса Биллза.

Я сильно разволновался. Возможности…

– Слушайте, – сказал я. – Я сам напишу в университет Дюка. Мы можем…

– Не смейте этого делать! – вспылил он. – Плохо уже то, что каждый человек в этой долине знает об этом моем проклятии. О, я понимаю, что почти никто в это не верит… но сам шанс… – Он покачал головой. – Я не буду ей мешать, если она найдет подходящего человека…

– Но, дорогой мой, – заговорил я, – если вы…

– Теперь вы мне поверили, не так ли? – спросил он с некоторым лукавством, которое мне не понравилось.

– Ну, мне хотелось бы, чтобы эти способности изучили люди, которые…

– Чтобы сделать из этого спектакль, – сказал он. – Историю для воскресных газет. Чтобы об этом узнал весь мир.

– Но если…

– Понимаете, она никогда не выйдет за меня! – крикнул он. – Нет, вы не понимаете. Она никогда от меня не избавится, но замуж за меня она никогда не выйдет. Даже когда она села в поезд, направлявшийся в Миннеаполис… через неделю после того, как она сбежала из нашего дома…

Голос его пресекся.

– Но подумайте о том, что это может значить для…

– Это единственная женщина, которую я любил, – сказал Крэнстон. – Единственная женщина, на которой я мог бы жениться… но она думает, что я дьявол во плоти! – Он уставился на меня горящим взглядом. – И вы думаете, что я хочу выставить это на всеобщее обозрение? Да если бы у меня был подходящий крюк, я бы вырвал с корнем этот проклятый кусок мозга!

С этими словами он вскочил и быстро зашагал по дороге, ведущей к гряде скал.