Если бы какой-нибудь космический ясновидящий сказал Маргарет Хэтчелл, что она захочет тайно пронести на борт космического корабля колонии концертный рояль, она бы искреннее удивилась, ибо в этот жаркий летний день она, стоя посреди своей кухни, лихорадочно ломала голову над тем, как впихнуть в чемодан хотя бы несколько лишних унций и не нарушить весьма строгие правила провоза багажа. Что уж говорить о рояле, который весит никак не меньше полутонны.

До того как она вышла замуж за Уолтера Хэтчелла, Маргарет работала диетсестрой и благодаря этому попала в списки колонистов, отправлявшихся на планету C. Уолтер, будущий главный эколог колонии, был одной из важнейших шестеренок всего механизма. Он занимался биономикой – наукой поддержания тончайшего баланса, обеспечивающего рост живых существ, которые должны были поддерживать жизнь людей в чуждом мире другой планеты.

Уолтер был занят на работе в Белых Песках и отсутствовал в Сиэтле уже целый месяц, пока жена готовилась к отбытию. Маргарет осталась наедине с двумя детьми и кучей проблем, главная из которых состояла в том, что один из детей был слепым вундеркиндом – пианистом-гением, которого музыка излечивала от черной меланхолии.

Маргарет посмотрела на настенные часы: было три часа тринадцать минут. Пришло время обеда. Она выкатила аппарат для микрофильмирования с кухни, чтобы не мешался под ногами, и покатила его в музыкальную комнату. Войдя в это до боли знакомое помещение, она вдруг ощутила себя здесь совершенно чужой – ей было страшно смотреть на свой любимый стул с широкой гнутой спинкой, на концертный рояль сына и на розовый коврик, на который послеполуденное солнце отбрасывало свои золотистые лучи.

Это было ощущение нереальности – нечто сродни ощущению, которое охватило ее, когда Комитет по колонизации объявил, что семья Хэтчеллов отобрана в команду колонистов.

– Мы будем первыми на планете C, – прошептала она тогда. Но это не сделало ситуацию более реальной. Она не знала, разделяли ли ее чувства другие триста восемь человек, которым предстояло отправиться на эту девственную планету.

В первые дни после отбора их всех собрали в Белых Песках для предварительного инструктажа, а какой-то молодой астроном прочитал им короткую лекцию.

– Вашим солнцем станет звезда Гиансар, – сказал он, и голос его эхом отразился от сводов похожего на амбар зала, когда он ткнул указкой в точку на карте звездного неба. – Она находится в хвосте созвездия Дракона. Вашему кораблю потребуется шестнадцать лет полета в режиме суб-макро для того, чтобы долететь туда от Земли. Вы, конечно, уже знаете, что все это время вы проведете в анабиозе, в замороженном состоянии, и для вас все путешествие продлится всего одну ночь. Гиансар имеет более оранжевый оттенок, чем наше Солнце, и она более холодная. Но планета C находится ближе к Гиансару, чем Земля к Солнцу, и климат там теплее, чем на Земле.

Маргарет изо всех сил старалась внимательно слушать астронома – она всегда прилежно слушала лекции, – но в памяти ее остались только некоторые пункты: оранжевый свет, более теплый климат, низкая влажность, каждый взрослый может взять с собой не больше семидесяти пяти фунтов багажа, сорок фунтов полагается на каждого ребенка до четырнадцати лет…

Теперь, когда Маргарет стояла в музыкальной комнате, ей казалось, что это не она слушала лекцию в Белых Песках.

«Я должна испытывать волнение и радость, – думала она. – Отчего же мне так грустно?»

В свои тридцать пять лет Маргарет выглядела не больше чем на двадцать пять; она отличалась красивой фигурой и изящной походкой. Каштановые волосы отливали рыжиной. Темные глаза, полный чувственный рот и четко очерченный подбородок выдавали в ней сдержанную, но страстную натуру.

Она провела рукой по изгибу крышки рояля, ощутила пальцами небольшую царапину – след удара о дверной косяк, когда рояль тащили в комнату после переезда в Сиэтл из Денвера. «Как давно это было? – спросила она себя. – Восемь лет назад? Да, это было через год после того, как умер дедушка Морис Хэтчелл, и случилось это после его последнего концерта, который он отыграл именно на этом инструменте».

Через открытые окна до нее доносился голос девятилетней дочери; Рита вслух обсуждала странных насекомых, которые, возможно, будут открыты на планете C. Аудитория Риты состояла из ее друзей, которых не взяли в колонисты, и она сейчас купалась в лучах почти религиозного преклонения. Планету, которую предстояло колонизовать, Рита называла Рителлой, она сама предложила это название Комиссии по исследованию и наблюдению новых планет.

Маргарет подумала: «Если они и в самом деле выберут имя Риты, то мы станем бессмертными… в буквальном смысле слова!»

Осознание того, что целая планета может быть названа именем ее дочери, направило мысли Маргарет в совершенно иное русло. Она молча стояла в золотистом сумраке музыкальной комнаты, положив руку на рояль, принадлежавший отцу мужа, Морису Хэтчеллу – тому самому Хэтчеллу, знаменитому пианисту. Только сейчас Маргарет увидела какой-то смысл в том, что́ сегодня утром говорили ей люди из СМИ. Они говорили, что ее семья и все остальные колонисты – это «избранные» и по этой причине их жизнь так интересна для всех обитателей Земли.

Она заметила портативный радар сына и наплечный ремень для устройства, брошенные на крышку рояля. Это означало, что Дэвид где-то в доме. Здесь он никогда не пользовался радаром, так как вся обстановка была знакома ему на ощупь. Дома память заменяла ему зрение, которого он был лишен. Увидев радар, Маргарет отодвинула в сторону аппарат для микрофильмирования на случай, если Дэвид придет в музыкальную комнату попрактиковаться, – чтобы он не споткнулся об этот ящик. Она прислушалась, не наверху ли Дэвид. Может быть, он решил поиграть на электронном рояле, который был изготовлен специально для того, чтобы его можно было взять на корабль. Музыки слышно не было, но, возможно, Дэвид просто приглушил звук.

Мысли о сыне напомнили ей о той эмоциональной вспышке, которой закончилась встреча со съемочной группой, побывавшей в их доме утром. Старший из корреспондентов – как его звали? Бонауди? – спросил, как они собираются распорядиться остающимся на Земле роялем. Она до сих пор помнит тот чудовищно дисгармоничный звук, который раздался, когда Дэвид с силой грохнул кулаками по клавишам и бросился вон из комнаты, – маленькая темная фигурка мальчика, охваченного бессильной яростью.

«В двенадцать лет дети так эмоциональны», – попыталась успокоить себя Маргарет.

Она решила, что ее печаль сродни печали Дэвида. «Все дело в расставании с любимыми вещами… в понимании того, что мы никогда снова не увидим их… что все, что у нас останется, – это фотографии и легковесные эрзацы». Ее охватило чувство невосполнимой потери. «Никогда больше не почувствовать комфорт от прикосновений к вещам, олицетворяющим семейные традиции: к стулу с гнутой спинкой, который мы с Уолтером купили, когда обставляли наш первый дом, к привезенной из Огайо швейной машинке прабабушки Крисман, к гигантской кровати, которую делали на заказ под огромный рост Уолтера…»

Она резко отвернулась от рояля и пошла обратно на кухню. Кухня была выложена белой плиткой с черными узорами и вставками, а кухня-лаборатория была завалена упаковочным материалом. Маргарет аккуратно отодвинула подальше от раковины папку с кулинарными рецептами, заложенную закладкой в том месте, где она остановилась, делая микрофотографии. В раковине лежал фарфор, доставшийся в наследство от матери. Теперь его надо было подготовить к отъезду. Чашки и блюдца весили три с половиной фунта – в специальной упаковке. Маргарет приступила к мытью, укладывая вымытую посуду в легкую, как паутина, упаковку.

На экране настенного телефона появилось лицо оператора.

– Дом Хэтчеллов?

Маргарет подняла мокрые руки от раковины и локтем нажала клавишу ответа.

– Да.

– Ответ на ваш вызов Уолтера Хэтчелла в Белых Песках. Он до сих пор недоступен. Сделать следующую попытку через двадцать минут?

– Да, прошу вас.

Лицо оператора исчезло с экрана. Маргарет выключила телефон и вернулась к мытью посуды. Этим утром съемочная группа сделала несколько кадров, запечатлев Маргарет у кухонной раковины. Интересно, как она и семья будут показаны в фильме? Корреспондент назвал Риту «будущим великим энтомологом», а Дэвида – «слепым гениальным пианистом, жертвой барабанного вируса, занесенного на Землю с непригодной для обитания планеты A-4».

Со двора вернулась Рита, долговязая и худенькая девятилетняя девочка, развитый не по годам экстраверт с голубыми глазами, которые смотрели на мир как на проблему, ждущую своего решения.

– Я сильно проголодалась, – объявила она. – Когда мы будем есть?

– Когда все будет готово, – ответила Маргарет. Она пришла в отчаяние, заметив в волосах дочери рваную паутину и полосу грязи на левой щеке.

«Что такая маленькая девочка находит в противных жуках? – подумала Маргарет. – Это же неестественно».

– Как тебе в волосы попала паутина? – Это она произнесла вслух.

– Вот несчастье! – Рита протянула руку к волосам и вытянула из них паутину.

– Как она туда попала? – не отставала Маргарет.

– Мама! Если человек хочет заниматься насекомыми, то он будет близко с ними сталкиваться! Мне только жалко, что я порвала паутину.

– Ну, а мне очень жалко, что ты вымазалась как свинья. Иди наверх и умойся, чтобы прилично выглядеть, когда мы будем разговаривать с папой.

Рита направилась к двери.

– И не забудь взвеситься, – крикнула ей в спину Маргарет. – Завтра мне надо представить совокупный вес нашей семьи.

Рита выскользнула из кухни.

Маргарет была уверена, что услышала произнесенное вполголоса: «Ох уж эти предки!»

Детские ножки протопали по лестнице. Наверху хлопнула дверь. Рита буквально через секунду едва ли не скатилась вниз по лестнице. Она вбежала на кухню.

– Мама, ты…

– Ты не могла так быстро умыться, – не обернувшись, сказала Маргарет.

– Там… Дэвид. Он какой-то странный и говорит, что не хочет ужинать.

Маргарет обернулась, стараясь стереть с лица выражение страха. Она по опыту знала, что «странным» Рита могла назвать буквально все, что угодно.

– Что значит «странный», дорогая?

– Он очень бледный. Как будто ему выпустили всю кровь.

Маргарет сразу вспомнила трехлетнего Дэвида – неподвижное тельце на больничной койке; в нос был вставлен питательный зонд телесного цвета; мальчик был бледен как смерть и дышал так слабо, что грудь его почти не шевелилась.

Маргарет вытерла руки кухонным полотенцем.

– Идем посмотрим. Может быть, он просто устал.

Дэвид лежал на кровати, прикрыв рукой глаза. Шторы были опущены, и в комнате царил полумрак. Маргарет потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к полутьме, и она подумала: «Не любят ли слепые темноту, потому что она дает им преимущество перед зрячими?» Она подошла к кровати. Мальчик был мал ростом, но темными волосами пошел в отца. Узким подбородком и твердой линией губ он был похож на деда Хэтчелла. Сейчас он выглядел тонким и беззащитным и… да, Рита права! – он страшно бледен.

Маргарет вспомнила, чему ее учили во время госпитальной практики. Она взяла Дэвида за руку и пощупала его пульс.

– Ты плохо себя чувствуешь, Дэви? – спросила она.

– Я не хочу, чтобы ты так меня называла, – сказал он. – Это имя для малыша.

Черты лица его были печальны.

Маргарет перевела дыхание:

– Прости, я забыла. Рита сказала, что ты не хочешь ужинать.

В комнату из коридора вошла Рита.

– Мама, он и вправду выглядит больным.

– Когда она уже перестанет мне надоедать? – зло спросил Дэвид.

– Мне кажется, звонит телефон, – сказала Маргарет. – Рита, сходи посмотри.

– Ты оскорбительно банальна, мама, – сказала Рита. – Если хочешь, чтобы я ушла, то скажи об этом прямо.

Она повернулась и медленно вышла из комнаты.

– У тебя ничего не болит, Дэвид? – спросила Маргарет.

– Я просто устал, – пробормотал сын. – Почему бы вам не оставить меня в покое?

Маргарет смотрела на сына сверху и в который уже раз не могла не подивиться его невероятному сходству с дедушкой Хэтчеллом. Это сходство становилось просто сверхъестественным, когда мальчик садился за фортепьяно – та же страсть была в каждом движении рук, головы, тела. В нем жил тот же музыкальный гений, принесший славу Хэтчеллу-старшему. Она подумала: «Он ужасно себя чувствует, потому что знает, что придется оставить здесь «Стейнуэй», принадлежавший его деду. Рояль – это символ унаследованного Дэвидом таланта, мальчику тяжело с ним расставаться».

Она потрепала сына по руке и села рядом с ним на кровать.

– Тебя что-то расстроило, Дэвид?

Он недовольно поморщился и отодвинулся от матери.

– Уходи прочь! – буркнул он. – Просто оставь меня в покое!

Маргарет вздохнула, ощутив странную неловкость. Ну почему Уолтер вынужден все время находиться на стартовой площадке, где готовят к полету космический корабль? Сейчас муж так нужен здесь. Она еще раз вздохнула. Она знала, что надо делать. Правило, обязательное для соблюдения колонистами, звучало очень определенно: при малейшем недомогании следует обратиться к врачу. Она еще раз потрепала Дэвида по руке, спустилась вниз и позвонила доктору Моуэри, врачу, наблюдавшему в Сиэтле будущих колонистов. Он сказал, что будет через час.

Рита вошла на кухню, когда Маргарет заканчивала разговор.

– Мама, Дэвид умрет? – спросила она.

Все напряжение, все трудности этого дня вдруг невероятной тяжестью сразу легли ей на плечи. Она вложила в ответ всю скопившуюся горечь:

– Не будь такой жестокой маленькой дурой!

Она сразу же пожалела о своей вспышке. Она осеклась, обняла Риту, прижала к себе, зашептала извинения.

– Все в порядке, мама, – сказала Рита. – Я понимаю, что тебе сейчас очень нелегко.

Движимая чувством раскаяния, Марагрет пошла на кухню и приготовила любимые дочерью бутерброды с тунцом и молочный шоколадный шейк.

«Я стала несдержанной, – подумала Маргарет. – Дэвид на самом деле не болен. Все дело в жаре, которая стоит весь последний месяц, и в напряжении, связанном со скорым отъездом». Она взяла один бутерброд и шейк и пошла к мальчику, но он отказался есть. Выглядел он бледно и подавленно, как человек, потерпевший сокрушительное поражение. Маргарет вспомнила слышанную когда-то историю об одном человеке, который умер из-за того, что у него исчезла воля к жизни. Она безуспешно старалась отогнать от себя это неуместное воспоминание.

Она вернулась на кухню и возилась с посудой до тех пор, пока ее не соединили с Уолтером. Грубоватое лицо Уолтера и его низкий голос успокоили Маргарет, к ней вернулась уверенность, какой ей не хватало весь день.

– Я так скучаю по тебе, дорогой, – сказала она.

– Осталось уже недолго, – ответил он, улыбнулся и привалился спиной к стенке телефонной будки. Вид у него был усталый. – Как там мое семейство?

Она рассказала мужу о Дэвиде, увидела, как потемнели глаза Уолтера.

– Врач приходил? – коротко спросил он.

– Немного задерживается. Он должен был прийти в шесть, а уже половина седьмого.

– Наверное, он сильно занят, – сказал Уолтер. – Но, похоже, это не настоящая болезнь. Скорее, он просто сильно расстроен… очень переживает из-за отъезда. Позвони мне сразу же, как только доктор скажет, что случилось.

– Непременно. Думаю, он сильно расстраивается из-за того, что приходится оставлять здесь рояль твоего отца.

– Дэвид же знает, что это не наша злая воля – бросить здесь инструмент. – Улыбка осветила его лицо. – Господи, ты можешь себе представить рояль на корабле! Доктор Чарльзуорси подпрыгнет до потолка!

Она улыбнулась:

– Почему ты не предложил ему взять рояль с собой?

– Ты хочешь, чтобы у меня были проблемы со стариком?

– Как там у вас дела, дорогой? – сменила тему разговора Маргарет.

Лицо Уолтера погрустнело:

– Сегодня мне пришлось разговаривать с вдовой бедняги Смайта. Она пришла забирать его вещи. Это было ужасно. Старик очень переживал, думал, что она последует за ним, но… слава богу, нет. – Он покачал головой.

– Вы нашли ему замену?

– Да, молодого парня из Ливана по имени Терик. У него прелестная жена. – Уолтер осмотрел кухню. – Похоже, ты приводишь вещи в порядок. Ты решила, что возьмешь с собой?

– Да, хочу кое-что взять. Хотелось бы мне уметь принимать решения так же быстро, как ты. Но я точно возьму фарфоровый чайный сервиз моей мамы и серебро – будет приданое Рите на свадьбу… картину Утрилло, которую твой отец купил в Лиссабоне… Все свои драгоценности я перебрала и оставила лишь на два фунта… насчет косметики я даже не волнуюсь, потому что ты сказал, что косметику мы будем делать сами, когда…

В кухню бегом влетела Рита и подошла к экрану.

– Привет, отец!

– Привет, глупышка! Что скажешь?

– Я сделала каталог для своих насекомых и заполнила его. Мама обещает помочь мне сфотографировать образцы, которые я уже поместила под стекло, как только все будет готово. Они такие тяжелые!

– Как это ты ухитрилась заманить маму так близко к твоим жучкам?

– Папа! Это не жучки, это энтомологические образцы.

– Для твоей мамы – это жучки, малышка. Теперь, если…

– Папа! Есть и еще кое-что. Я сказала Раулю – это новый мальчик в нашем квартале, – я сказала ему о похожих на ястребов насекомых на Рителле, которые…

– Это не насекомые, малышка, это мутанты амфибий.

Девочка нахмурилась.

– Но в докладе Спенсера прямо сказано, что у них хитиновая оболочка и они…

– Перестань болтать глупости! Тебе следовало прочесть технический доклад, который я тебе показывал, когда был дома в прошлом месяце. Обмен веществ этих существ основан на меди, и они близкие родичи распространенных на той планете рыб.

– А! Ты считаешь, что мне лучше заняться морской биологией?

– Не все сразу, малышка. Теперь…

– Дату отъезда уже определили, папа? Я жду не дождусь, когда можно будет там поработать.

– С датой пока не определились, малышка, но мы ждем решения со дня на день. Теперь мне надо поговорить с мамой.

Рита отошла от экрана.

Уолтер улыбнулся жене:

– Кого это мы воспитываем?

– Хотелось бы мне знать.

– Слушай, ты не волнуйся из-за Дэвида. Прошло девять лет с тех пор… с тех пор как он оправился от вируса. Все анализы показали, что он полностью излечился.

Маргарет подумала: «Да, излечился, если не считать, что у него были необратимо повреждены зрительные нервы». Она с трудом улыбнулась.

– Да, наверное, ты прав. Окажется что-то банальное, и мы будем смеяться, вспоминая об этом…

Раздался звонок в дверь.

– Уолтер, кажется, пришел врач.

– Позвони, как только все выяснится, – сказал Уолтер.

Маргарет слышала шаги Риты, которая побежала открывать.

– Ну все, пойду встречать, дорогой, – сказала она и послала мужу воздушный поцелуй. – Люблю тебя.

Уолтер поднял вверх два пальца в виде буквы V и подмигнул.

– Взаимно, и я тебя. Не падай духом.

Он отключился.

Доктор Моуэри был деятельный седовласый мужчина с каменным, словно кремневым лицом. Он славился тем, что при разговоре всегда кивал головой и что-то сочувственно, но не очень внятно говорил. В большой руке он держал свой врачебный саквояж с инструментами. Он потрепал Риту по голове, крепко, по-мужски, пожал руку Маргарет и сказал, что осмотрит Дэвида один, без нее.

– Матери вносят один только сумбур и суету, – сказал он и весело подмигнул, чтобы смягчить свои слова.

Маргарет отправила Риту в ее комнату и стала ждать окончания осмотра в холле. На обоях было сто шесть цветов между дверью в комнату Дэвида и углом холла. Она принялась считать балясины балюстрады, когда врач вышел из комнаты Дэвида. Он тихо прикрыл за собой дверь и кивнул каким-то своим мыслям.

Маргарет терпеливо ждала.

– М-м… хм-м. – Доктор Моуэри промычал нечто нечленораздельное и откашлялся.

– Что-то серьезное? – спросила Маргарет.

– Не уверен. – Он подошел к лестнице. – Давно мальчик так себя ведет… уныло и безрадостно?

Маргарет попыталась проглотить ком в горле.

– Он переменился, с тех пор как ему купили электронное пианино… взамен дедушкиного рояля. Вы это имеете в виду?

– Переменился?

– Он стал капризным, непослушным… все время хочет быть один.

– Я полагаю, что нет никакой возможности взять рояль с собой? – сказал врач.

– О господи, конечно, нет… он же весит не меньше тысячи фунтов, – ответила Маргарет, – а электронный инструмент всего двадцать один фунт. – Она кашлянула. – Он переживает из-за рояля, доктор?

– Возможно. – Доктор Моуэри кивнул и поставил ногу на первую ступеньку. – Во всяком случае, при осмотре я не смог выявить никакой физической причины. Мне бы хотелось, чтобы сегодня Дэвида осмотрел доктор Линдквист и другие. Доктор Линдквист – это наш старший психиатр. Я бы попытался уговорить мальчика поесть.

Маргарет стала вместе с врачом спускаться по лестнице.

– Я медсестра, – сказала она. – Можете сказать мне, если вы думаете, что это что-то более серьезное…

Моуэри переложил саквояж в правую руку и похлопал Маргарет по плечу.

– Не волнуйтесь так, моя милая. Колонистам несказанно повезло, с ними в путь отправится музыкальный гений. Мы не можем допустить, чтобы с ним что-то случилось.

У доктора Линдквиста было круглое лицо и циничный взгляд падшего ангела. Голос его лился плавными волнами, которые окатывали слушателя и увлекали его за собой. Психиатр и его коллеги пробыли с Дэвидом почти до десяти вечера. Потом доктор Линдквист отпустил коллег и спустился в музыкальную комнату, где его ждала Маргарет. Он сел на вращающийся стул перед роялем и взялся руками за его края.

Маргарет сидела на стуле с гнутой спинкой, на том самом стуле, о котором она знала, что будет скучать по нему больше, чем по всем остальным оставленным вещам. Стул словно сжился с ней, а матерчатая обивка внушала спокойствие своей привычностью.

За окном, в темноте, стрекотали сверчки.

– Можно с уверенностью сказать, что мальчик фиксирован на своем рояле, – сказал Линдквист и хлопнул себя ладонью по колену. – Вы не думали о том, чтобы оставить мальчика здесь?

– Доктор!

– Я должен об этом спросить.

– С Дэви что-то серьезное? – спросила она. – Я хочу сказать, что мы все будем скучать по оставленным здесь вещам. – Она провела рукой по подлокотнику стула. – Но, бог мой, мы…

– Я не великий музыкант, – сказал Линдквист, – но критики говорили мне, что ваш мальчик уже признанный исполнитель… что он в последнее время отказывается от концертов, чтобы не расстраиваться еще больше… Я имею в виду ваш скорый и окончательный отъезд. – Психиатр задумчиво пососал нижнюю губу. – Вы, конечно, понимаете, что ваш мальчик свято чтит память своего деда?

– Он посмотрел все старые видео, прослушал все записи, – ответила Маргарет. – Ему было всего четыре, когда умер дед, но Дэвид прекрасно помнит все, что они делали вместе. Это было… – Она пожала плечами.

– Дэвид отождествляет свой унаследованный талант с унаследованным роялем, – сказал Линдквист. – Он…

– Но рояль можно сделать, – сказала Маргарет. – Неужели один из плотников колонии или изготовитель музыкальных инструментов не сможет сделать…

– Нет, не сможет, – перебил ее Линдквист. – Это уже не будет рояль Мориса Хэтчелла. Видите ли, ваш мальчик вполне сознает, что унаследовал свой музыкальный гений от деда… так же как унаследовал рояль. Он связывает эти два наследия воедино. Он верит – сам того не сознавая, вы поняли? – что если он утратит рояль, то утратит и талант, и вот тогда перед вами встанет проблема более сложная, чем вы можете себе представить.

Она покачала головой.

– Но дети переживают такие…

– Он не дитя, миссис Хэтчелл. Возможно, точнее будет сказать, что он не просто дитя. Он очень чувствительный человек, один из тех, кого мы называем гениями. Это очень деликатная проблема, и психика его легко может надломиться.

У Маргарет пересохло во рту.

– Что вы пытаетесь мне сказать?

– Я не хочу без причины вселять в вас панику, миссис Хэтчелл. Но правда заключается в том, что если вашего сына лишить его инструмента – и это мнение всех нас, – то он на самом деле может умереть.

Она побледнела.

– О нет… нет! Он…

– Такие вещи случаются, миссис Хэтчелл. Существуют, конечно, определенные методы лечения, но боюсь, что у нас просто нет времени. Говорят, что вы отбываете очень и очень скоро. Лечение же может продолжаться годами.

– Но Дэвид…

– Дэвид не по годам развит и чрезмерно эмоционален, – перебил ее Линдквист. – Он вкладывает в музыку намного больше, чем здоровый человек. Отчасти это обусловлено его слепотой, но помимо этого очень важна его потребность, необходимая потребность в музыкальном самовыражении. У таких гениев, как Дэвид, эта потребность сродни основному инстинкту жизни.

– Мы не сможем. Вы не понимаете. Мы очень дружная семья, мы…

– Тогда, может быть, вы откажетесь от участия в экспедиции, пусть ваше место займет другая семья…

– Это убьет Уолтера… моего мужа, – сказала она. – Он буквально живет и дышит этой экспедицией. – Она покачала головой. – Я совсем не уверена, что мы вообще сможем сейчас отказаться. Ассистент Уолтера, доктор Смайт, погиб в вертолетной катастрофе на прошлой неделе. Ему уже нашли замену, но я уверена, что вам известно, какая важная роль отведена в экспедиции Уолтеру.

Линдквист кивнул:

– Я читал о Смайте, но не вижу здесь прямой связи.

– Я не слишком важна для колонии, – сказала она. – Да и дети, конечно, тоже. Но экологи – успех всего этого предприятия напрямую зависит от них. Без Уолтера…

– Ну, значит, эту проблему надо как-то решить, – сказал он, вставая. – Мы придем завтра утром, чтобы еще раз осмотреть Дэвида, миссис Хэтчелл. Доктор Моуэри дал ему питательные таблетки и успокоительное средство. Ночь он будет спать спокойно. Если будут какие-то осложнения – хотя их не должно быть, – то звоните мне по этому номеру. – Он достал из бумажника визитную карточку и протянул ее Маргарет. – Да, не повезло с этой проблемой ограниченного веса багажа. Думаю, что все решилось бы ко всеобщему удовольствию, если бы вы смогли взять с собой этого монстра. – Линдквист стукнул ладонью по крышке рояля. – Ну, засим доброй ночи.

Когда Линдквист ушел, Маргарет, закрыв за ним входную дверь, прижалась к ней лбом.

– Нет, – шептала она, – нет… нет… нет.

Она взяла себя в руки, перешла в гостиную и набрала номер Уолтера. Было двадцать минут одиннадцатого. Он, видимо, ждал ее звонка, потому что ответил практически сразу. Маргарет заметила, что у Уолтера очень озабоченное лицо, лоб прорезала глубокая морщина. Ей захотелось протянуть руку, прикоснуться к Уолтеру, успокоить его.

– Ну как, Маргарет? – спросил он. – С Дэвидом все в порядке?

– Дорогой, это… – Она с трудом сглотнула. – Все дело в рояле. В рояле твоего отца.

– В рояле?

– Врачи провели здесь весь вечер и ушли всего несколько минут назад. Психиатр говорит, что, если Дэвид лишится рояля, он может лишиться и музыки… а если он потеряет музыку, то он может умереть.

Уолтер на мгновение прикрыл глаза.

– Из-за рояля? Ну, знаешь, я уверен, что это…

Она рассказала мужу все, что говорил ей доктор Линдквист.

– Да, мальчик весь в деда, – сказал Уолтер. – Он однажды устроил в филармонии скандал из-за того, что стул оказался на полдюйма ниже, чем надо. Господи! Я… Линдквист не сказал, что можно сделать?

– Он сказал, что все проблемы решатся сами, если мы возьмем с собой рояль.

– Вот этот концертный рояль? Эта штука весит наверняка больше тысячи фунтов. Это в три раза больше того веса, который всей нашей семье можно будет взять с собой.

– Я знаю, я с ума схожу. Мало всех этих треволнений с отъездом, теперь еще и Дэвид.

– Да, насчет отъезда! Со всеми этим бедами я совсем забыл о главном: сегодня вечером был назначен день отлета. – Он посмотрел на свои наручные часы. – Взлет через четырнадцать суток и шесть часов – плюс-минус несколько минут. Старик сказал…

– Четырнадцать дней!

– Да, но у вас в запасе только восемь. Это срок сбора колонистов. Все отбывающие должны к этому времени приехать сюда и сдать багаж на погрузку…

– Уолтер! Я еще даже не решила, что… – Она осеклась. – Я была уверена, что у нас в запасе не меньше месяца. Ты же сам говорил мне, что…

– Я знаю. Но необходимое топливо уже накоплено, да и погодные условия благоприятствуют. Ну и психология учит, что с такими решениями не стоит долго тянуть. Внезапность облегчает переживания.

– Но что нам делать с Дэвидом? – Она в отчаянии закусила нижнюю губу.

– Он спит?

– Да, ему дали снотворного.

Уолтер нахмурился:

– Мне надо первым делом поговорить с Дэвидом завтра утром. Я в последнее время мало с ним общался, и все из-за работы, но…

– Он все понимает, Уолтер.

– Я уверен, что понимает, но я хочу лично с ним поговорить. Хотелось бы выкроить время, но тут творится такая суета. – Он покачал головой. – Я просто не могу себе представить, что такой диагноз может быть верным. Вся беда из-за какого-то рояля!

– Уолтер, ты не понял сути дела. Ты весь в своих людях и идеях. – Она опустила глаза, чтобы Уолтер не заметил, что она вот-вот расплачется. – Знаешь, некоторые люди очень сильно привязываются к вещам, которые означают для них комфорт… безопасность. – Она попыталась сглотнуть.

Он покачал головой:

– Да, наверное, я этого просто не понимаю. Но мы что-нибудь придумаем, положись на меня.

Маргарет выдавила вымученную улыбку.

– Я знаю, что на тебя можно положиться, дорогой.

– Но, может быть, суета с отъездом выбьет из его головы все переживания насчет рояля, – сказал Уолтер.

– Может быть, ты прав.

Он снова посмотрел на часы.

– Мне придется отключиться. Надо возвращаться на работу, эксперимент в самом разгаре. – Он подмигнул ей. – Я скучаю по вам.

– Я тоже, – прошептала она.

Рано утром позвонил Престер Чарльзуорси, директор колонии. Его лицо возникло на экране кухонного телефона как раз в то время, когда Маргарет готовила завтрак для Риты. Дэвид еще спал. Маргарет пока не сказала им о дате отлета.

Чарльзуорси был худощавым и беспокойным и производил на собеседников впечатление неотесанной деревенщины до тех пор, пока они не заглядывали в его светло-голубые глаза.

– Простите, что беспокою вас, миссис Хэтчелл, – сказал он.

Она взяла себя в руки и сохранила внешнее спокойствие:

– Никакого беспокойства, мы ждали звонка от Уолтера; честно говоря, я думала, что это звонит он.

– Я только что говорил с Уолтером, – сказал Чарльзуорси. – Он рассказал мне о Дэвиде. Еще раньше мы получили сообщение от доктора Линдквиста.

После бессонной ночи, в течение которой она то и дело, как кошка, прокрадывалась в спальню Дэвида, чтобы посмотреть на сына, нервы Маргарет были на пределе. Она сразу истолковала это вступление в негативном ключе.

– Вы исключили нас из списка колонистов и нашли другого эколога? – воскликнула она.

– О нет, миссис Хэтчелл. – Доктор Чарльзуорси перевел дух. – Я понимаю, что мой звонок выглядит несколько странно, но наша маленькая группа останется одна на чужой планете на целых десять лет, прежде чем сможет вернуться на Землю, дождавшись смены. Все это время мы сможем рассчитывать только друг на друга. Нам придется все проблемы решать сообща. Я искренне хочу помочь вам.

– Простите, но я не спала всю ночь и…

– Прекрасно вас понимаю. Поверьте, я ничего так не хочу, как отправить сейчас Уолтера домой, к вам, в этот нелегкий для вас момент. – Чарльзуорси неловко пожал плечами. – Но об этом не может быть и речи. После гибели бедняги Смайта на плечи Уолтера легло невероятно тяжелое бремя. Без него нам, возможно, вообще пришлось бы отказаться от полета.

Маргарет облизнула сухие губы.

– Доктор Чарльзуорси, есть ли хотя бы малейшая возможность… я имею в виду… взять с собой рояль?

– Миссис Хэтчелл! – От неожиданности Чарльзуорси даже отпрянул от экрана. – Он же весит почти тонну!

Она вздохнула:

– Я звонила сегодня в контору, которая доставила рояль в наш дом. Они посмотрели свои записи. Рояль весит тысячу четыреста восемь фунтов.

– Это даже не обсуждается! Нам пришлось отказаться от части оборудования, хотя оно весит вполовину меньше!

– Поймите мое отчаяние, – тихо произнесла она. – Доктор Линдквист сказал, что Дэвид может умереть, если… Я все время об этом думаю.

– Конечно, и именно поэтому я вам звоню, – сказал Чарльзуорси. – Хочу, чтобы вы знали, что мы сделали. Сегодня утром мы отправили Гектора Торреса на фабрику «Стейнуэй». Гектор – столяр-краснодеревщик, наш колонист. Сотрудники фабрики поделились с ним всеми своими секретами изготовления роялей, и теперь Гектор может изготовить точную копию инструмента – со всеми деталями. Питер Джексон, наш металлург, тоже сегодня, вслед за Гектором, съездит на фабрику роялей. Думаю, когда вы все это расскажете Дэвиду, его страхи развеются.

Маргарет едва сдерживала слезы:

– Доктор Чарльзуорси… я просто не знаю, как вас благодарить.

– Не надо меня благодарить, дорогуша. Мы команда… и должны вместе тянуть лямку. – Он кивнул. – Теперь еще одно: вы тоже можете оказать мне услугу.

– Конечно.

– Постарайтесь в течение этой недели не отвлекать Уолтера. Он открыл мутацию, которая позволит скрещивать земные растения с растениями, произрастающими на планете C. На этой неделе он проведет завершающие опыты с саженцами растений, доставленных с C. Это очень важное испытание, миссис Хэтчелл. Оно позволит сэкономить несколько лет на установление нового экологического баланса на чужой планете.

– Конечно, конечно, – сказала она. – Я прошу прощения, что я…

– Не надо извиняться, и беспокоиться тоже не надо. Мальчику всего двенадцать. Время лечит любые раны.

– Я уверена, что это сработает, – сказала она.

– Отлично, – произнес Чарльзуорси. – Так держать. Звоните мне, если понадобится помощь, – в любое время дня и ночи. Мы – одна команда и должны делить все трудности.

Он отключился. Маргарет некоторое время стояла у телефона, глядя на пустой экран.

Сзади, от кухонного стола, раздался взволнованный голос Риты:

– Что он сказал насчет даты отъезда?

– Она определена, дорогая, – обернувшись, ответила Маргарет. – Через восемь дней мы поедем к папе в Белые Пески.

– Ура! – Рита вылетела из-за стола, едва не опрокинув тарелки. – Мы едем! Мы едем!

– Рита!

Но Рита уже выбежала из дома, крича:

– Через восемь дней! Через восемь дней! Ура!

Маргарет подбежала к двери.

– Рита, вернись!

Рита ворвалась в прихожую.

– Мама, я должна рассказать об этом ребятам!

– Сейчас ты должна успокоиться. Своим криком ты можешь…

– Я все слышал, – сказал Дэвид, стоявший на площадке лестницы. Он начал медленно спускаться, держась за перила. Лицо его было белым, как яичная скорлупа, двигался он очень неуверенно.

Маргарет тяжело вздохнула и рассказала Дэвиду о плане доктора Чарльзуорси насчет рояля.

Дэвид остановился на лестнице, не дойдя до конца двух ступенек, и слушал мать, опустив голову.

– Это будет не тот рояль, – сказал он, сошел с лестницы, обошел мать и отправился в музыкальную комнату. От согбенной маленькой фигурки веяло полной безнадежностью.

– Рита, насколько ты можешь уменьшить вес своего багажа?

– Мама!

– Мы возьмем рояль с собой, – отрезала Маргарет.

Рита подошла к матери.

– Но весь наш багаж весит двести тридцать фунтов! Мы просто не сможем…

– В группе колонистов триста восемь человек, – сказала Маргарет. – Каждому взрослому можно взять с собой семьдесят пять фунтов, а каждому ребенку до четырнадцати лет – сорок фунтов. – Она взяла с тумбочки блокнот, карандаш и принялась считать. – Если каждый из них откажется всего от четырех фунтов и двенадцати унций, то мы сможем взять рояль с собой!

Чтобы не передумать, она подошла к раковине, достала оттуда чашки и блюдца фарфорового сервиза матери и положила их в коробку с оставляемыми вещами.

– Вот! Это подарок людям, которые станут жить в этом доме! Это уже три с половиной фунта!

Она расплакалась.

Но Рита взяла себя в руки.

– Я оставлю коллекцию насекомых, – прошептала она. Она прижалась лицом к матери, и они обе разрыдались.

– Почему вы плачете? – спросил Дэвид, появившийся на пороге кухни с радаром на плече. Его личико было маской непритворного страдания и несчастья.

Маргарет вытерла глаза.

– Дэви… Дэвид, мы постараемся взять с собой твой рояль.

Мальчик поднял голову, черты его лица мгновенно разгладились, но потом он снова нахмурился.

– Непременно, но тогда придется оставить здесь папины семена и оборудование из-за моего…

– Есть другой способ, – сказала Маргарет.

– Какой? – с робкой надеждой спросил Дэвид.

Маргарет объяснила ему свой план.

– Просить? – удивился он. – Просить других людей отказаться…

– Дэвид, мы собираемся колонизовать пустынный и бесплодный край – там будет мало удобств, там не будет изысканных одежд – там почти не будет всего того, к чему мы привыкли в нашей цивилизованной жизни. Нам поможет настоящий земной рояль и человек, который будет на нем играть. Это поднимет наш дух и поможет пережить ностальгию, которая непременно нас поразит.

Незрячие глаза уставились на Маргарет. Мальчик умолк. После долгого молчания он сказал:

– Для меня это будет огромной ответственностью.

Волна гордости за сына захлестнула Маргарет:

– Я рада, что ты именно так это воспринял.

В небольшой брошюре, которую вручили будущим колонистам на первом собрании в Белых Песках, был список с именами и адресами. Начав с самого начала списка, Маргарет набрала номер Сельмы Аткинс из Литл-Рока, жены главного зоолога экспедиции.

Миссис Аткинс была полной брюнеткой с непокорными волосами и незаурядным темпераментом. Она, кроме того, оказалась прирожденным конспиратором.

Маргарет еще не успела до конца объяснить проблему, как Сельма Аткинс уже предложила создать телефонный комитет. Она записала несколько самых обнадеживающих имен и сказала:

– Но если мы даже уложимся в рамки разрешенного веса, то как мы доставим эту махину на корабль?

Маргарет задумалась:

– Но что в этом особенного? Мы просто покажем, что суммарный вес не превышает норму, и передадим рояль грузчикам, которые и доставят его в багажный отсек.

– Чарльзуорси никогда не пойдет на это, дорогуша. Он и так страшно злится из-за того, что приходится отказываться от необходимого научного и технического оборудования. Да он только посмотрит на эту тысячу четыреста восемь фунтов и скажет: «Мы можем вместо этого хлама взять на борт запчасти для атомного генератора!» Муж говорит, что ему пришлось высверливать отверстия в стенках ящиков, чтобы сэкономить на жалких унциях!

– Но как же тогда…

Сельма щелкнула пальцами.

– Я знаю как! Через Оззи Лукана!

– Лукана?

– Да, это директор по хозяйственной части корабля, – сказала Сельма. – Ну, помните, такой здоровенный рыжеволосый мужчина. Он на первом собрании рассказывал, как паковать вещи и как пользоваться контейнерами.

– Да, да, – сказала Маргарет. – И что?

– Он женат на старшей дочери одной из моих двоюродных сестер. Нет ничего лучше небольшого семейного давления. Я займусь этим.

– Но разве он не доложит об этом доктору Чарльзуорси? – спросила Маргарет.

– Ха! Вы не знаете мою кузину Бетти!

Через некоторое время пришел доктор Линдквист с двумя консультантами-психиатрами. Они провели с Дэвидом около часа, а потом спустились в кухню, где Маргарет и Рита заканчивали фотографировать кулинарные рецепты. За врачами по лестнице спустился Дэвид и остановился в дверях.

– Мальчик оказался крепче, чем я думал, – сказал Линдквист. – Вы уверены, что ему не говорили, что он сможет взять с собой рояль? Надеюсь, вы не ввели его в заблуждение просто для того, чтобы он лучше себя чувствовал?

Дэвид нахмурился.

– Доктор Чарльзуорси отказался брать на борт рояль, когда я его об этом попросила. Но он отправил двух мастеров на фабрику «Стейнуэй», так что нам сделают точную копию рояля.

Линдквист обернулся к Дэвиду:

– Ты согласен с этим, Дэвид?

– Я все понимаю насчет веса, – поколебавшись, ответил мальчик.

– Ты говоришь, как взрослый человек, – похвалил его Линдквист.

Когда психиатры ушли, Рита обратилась к Маргарет:

– Мама, ты же солгала им!

– Нет, не солгала, – произнес Дэвид. – Мама сказала чистую правду.

– Но не всю правду, – сказала Маргарет.

– Это то же самое, что ложь, – возмутилась Рита.

– Прекрати! – вспылила Маргарет, потом добавила: – Дэвид, ты точно хочешь оставить дома свои тексты, набранные «брайлем»?

– Да, это целых шестнадцать фунтов. Мы возьмем комплект для перфорации и машинку Брайля. Я смогу напечатать все нужные копии, если Рита мне продиктует текст.

К трем часам они уже имели неохотное согласие Освальда Лукана на контрабандный провоз рояля в багажном отсеке корабля, если удастся компенсировать вес с точностью до унции. Однако на прощание Лукан сказал:

– Старик не должен даже догадываться об этом. Он и так кипит по поводу оборудования, от которого пришлось отказаться.

К половине восьмого Маргарет включила в свои подсчеты первые пожертвованные фунты: шестьдесят один человек отказался от двухсот семи фунтов и семи унций. «Этого мало с каждого человека, – подумала Маргарет. – Но я не имею никакого права обвинять этих людей. Мы все так привязаны к своим вещам. Так трудно расстаться со всеми этими безделушками, которые будут связывать нас с прошлым, с Землей. Где-то надо найти еще вес». Она принялась думать, чем еще можно пожертвовать, но быстро поняла, что несколько лишних фунтов не спасут положение.

К десяти часам утра следующего дня она уже могла рассчитывать на пятьсот пятьдесят четыре фунта и восемь унций, пожертвованных ста шестьюдесятью будущими колонистами. Но помимо этого ровно двадцать человек ответили на просьбу решительным отказом. Страх, что кто-то из этих двадцати может выдать тайну, сковал Маргарет.

Дэвид тоже погрузился в мрачное отчаяние. Он сидел за роялем в музыкальной комнате. Маргарет присела за его спиной на свой любимый стул. Одной рукой Дэвид нежно касался клавиш, подаривших Морису Хэтчеллу бессмертную славу.

– Получается меньше четырех фунтов с человека, да? – спросил Дэвид.

Маргарет потерла щеку.

– Да.

Раздался тихий аккорд.

– Ничего у нас не выйдет, – сказал Дэвид и провел рукой по клавишам. – Не знаю, имеем ли мы право просить людей отказываться от дорогих им вещей, ведь они и так пожертвовали…

– Не надо, Дэви.

Он не стал возмущаться, что его назвали уменьшительным именем, и снова коснулся клавиш. По комнате поплыла чарующая мелодия Дебюсси.

Маргарет закрыла лицо руками и тихо заплакала от усталости и отчаяния. Мелодия, которую теперь играл Дэвид, плакала еще горше.

Он встал, закрыл крышку рояля, поднялся к себе и тихо закрыл дверь спальни. От этого смирения Маргарет стало не по себе.

От мрачных мыслей Маргарет оторвал телефонный звонок. Она приняла вызов по портативному аппарату в холле. На экране появилось лицо Сельмы Аткинс. Вид у нее был расстроенный.

– Мне только что позвонил Оззи, – выпалила она. – Кто-то обо всем доложил Чарльзуорси.

Маргарет прижала ладонь к губам.

– Вы сказали мужу, что мы делаем? – спросила Сельма.

– Нет. – Маргарет отрицательно покачала головой. – Сначала я хотела сказать, но побоялась, не зная, как он на это отреагирует. Вы же знаете, они большие друзья с Чарльзуорси.

– Вы думаете, что он мог настучать на собственную жену?

– Нет, но он мог…

– Ну, в общем, он уже на ковре, – сказала Сельма. – Оззи говорит, что все здание просто трясется. Старик бушует от ярости – кричит на Уолтера, и стучит кулаком по столу, и…

– Чарльзуорси?

– Ну кто же еще? Я позвонила, чтобы предупредить вас. Он…

– Но что же нам теперь делать?

– Мы пока затаимся, дорогая. Мы отступим и перегруппируемся. Позвоните мне сразу после того, как переговорите с мужем. Может быть, нам удастся придумать что-то другое.

– Ради нас пожертвовали частью своего багажа больше половины колонистов, – сказала Маргарет. – Это означает, что все они на нашей стороне…

– Сейчас руководство колонии придерживается диктаторских, а не демократических методов управления, – сказала Сельма. – Но я подумаю. До скорого.

Дэвид подошел к матери, когда она отключила связь.

– Я все слышал, – сказал он. – Я понял, что у нас ничего не вышло.

Телефон зазвонил прежде, чем она успела ответить. На экране на этот раз появилось лицо Уолтера. Оно было сосредоточенным и жестким.

– Маргарет, я звоню из кабинета доктора Чарльзуорси, – сказал он и тяжело вздохнул. – Почему ты ничего мне не сказала? Я бы тебе объяснил, насколько это глупо!

– Именно поэтому и не сказала! – ответила она.

– Но контрабандой протащить рояль на корабль! Из всего…

– Я думала о Дэви! – вспылила Маргарет.

– Господи, да знаю я! Но…

– Когда врачи сказали, что он может умереть, если останется без…

– Но, Маргарет, этот рояль весит тысячу фунтов!

– Тысячу четыреста восемь фунтов, – хладнокровно поправила она мужа.

– Не будем спорить, дорогая, – сказал он. – Я восхищен твоим присутствием духа… и люблю тебя, но я не могу допустить подрыва общественной солидарности колонии… – Он тряхнул головой. – Даже ради Дэвида.

– Даже если это убьет твоего родного сына? – спросила она.

– Я не желаю убивать своего сына, – сказал он. – Вспомни, я же эколог. Моя задача не убивать, а сохранять жизнь… моя задача заключается в том, чтобы мы все – вместе и по отдельности – остались в живых! И я…

– Папа прав, – сказал Дэвид и встал рядом с Маргарет.

– Я не знал, что и ты здесь, сынок, – смутился Уолтер.

– Все нормально, папа.

– Минутку. – В разговор вмешался Чарльзуорси, подошедший к Уолтеру. – Каким весом пожертвовали люди?

– Зачем вам это знать? – спросила Маргарет. – Чтобы знать, сколько ваших научных игрушек вы еще сможете взять?

– Я хочу знать, насколько вы преуспели в вашем маленьком проекте? – сказал он.

– Нам уступили пятьсот пятьдесят четыре фунта и восемь унций, – сказала она. – Ради нас пошли на жертвы сто шестьдесят человек.

Чарльзуорси сжал губы, задумался.

– Одна треть от требуемой величины, – сказал он. – Таким темпом вы не наберете нужный вес. Если бы у вас был хоть малейший шанс на успех, то я, пожалуй, склонился бы к тому, чтобы разрешить вам перевозку рояля, но вы сами видите, что…

– У меня есть идея, – сказал Дэвид.

Чарльзуорси посмотрел на мальчика.

– У тебя, Дэвид?

– Да, сэр.

– Что же это за идея?

– Сколько весят рама, струны и клавиатура? У вас есть люди на фабрике…

– Ты хочешь сказать, что сможешь довольствоваться только этими частями рояля? – спросил Чарльзуорси.

– Да, сэр. Это будет то же самое и даже лучше. Корни инструмента будут на обеих планетах – часть рояля с Земли, часть с планеты C.

– Будь я проклят, если это не гениальная идея, – воскликнул Чарльзуорси. Он повернулся к Хэтчеллу: – Уолтер, позвони Филу Джексону на фабрику «Стейнуэй». Узнай, сколько весят эти части рояля.

Уолтер исчез с экрана. Все ждали. Наконец вернулся Уолтер и сказал:

– Приблизительно пятьсот шестьдесят два фунта. Я связался и с Гектором Торресом. Он говорит, что сможет изготовить точную копию остальных частей.

Чарльзуорси улыбнулся:

– Значит, все нормально! У меня скоро голова треснет… нам надо бы взять так много других вещей. Но и эта нам нужна – для поднятия морального духа.

– Если будет моральный дух, все остальное приложится, – сказал Уолтер.

Маргарет взяла карандаш и блокнот и быстро посчитала.

Она подняла голову.

– Я сейчас подумаю, что еще мы можем оставить, чтобы уложиться в допустимый вес…

– Сколько вам не хватает? – поинтересовался Чарльзуорси.

Маргарет посмотрела на листок:

– Семь фунтов и восемь унций.

Чарльзуорси облегченно вздохнул:

– Пока я плохо соображаю, позвольте мне сделать еще один широкий жест: мы с миссис Чарльзуорси пожертвуем семь фунтов и восемь унций во имя культурного будущего нашей новой родины.