В Палосе, как всегда в это время года, стояла невыносимая жара. Машина Бытия сократила число своих операций и настроила системы охлаждения на максимум.
«Это время года называют жарким и унылым, – записала Машина. – Люди в такой сезон должны отдыхать и развлекаться…»
Вскоре после полудня она отметила, что на улице очень мало людей, если не считать туристов, на шеях которых висели высокочувствительные видеозаписывающие приборы. Туристы сильно потели.
Некоторые местные жители, которые в данный момент не зарабатывали на хлеб насущный, время от времени выглядывали из окон или стояли в тени козырьков в дверях своих домов. Казалось, все они плавают в густой горячей жиже под лимонадным небом.
Машина чутко воспринимала каждую особенность времени года и окружающей среды и теперь начала испускать потоки символов, которые открывали путь воображению и сознанию. Символов было много, они плыли наружу как серебристые ручейки, перенося идеи с одного времени-места в другое на большие отрезки бытия.
Когда солнце прошло половину своего обычного дневного пути, Машина Бытия начала строить башню. Башню эту она назвала «Дворцом Палосской культуры». Это название, составленное из светящихся букв – каждая выше человеческого роста, – растянулось по первому этажу башни.
У окна лоджии в доме на противоположном краю площади стоял человек по имени Уит и следил за тем, как растет башня. Он слышал, как скрежещет челнок в ткацком станке жены, думал о своем постыдном упрямстве и, не желая поддаваться безотчетному болезненному чувству, наблюдал процесс возведения башни.
– Опять она что-то надумала, – сказал он.
– Такое уж время года, – согласилась жена, не отрывая взгляд от узора, который она ткала. Рисунок изображал нечто вроде клетки из желтых прутьев, обвитой гроздьями оранжевых роз.
Уит несколько минут поразмышлял о тех подземных просторах, которые измерили люди в попытке определить пределы Машины Бытия. Наверное, там внизу находятся пещеры. Бесконечные подземные коридоры наполнены мрачными духами; в этих коридорах никогда не выпадает дождь. Уиту нравилось именно так воображать себе Машину Бытия, хотя не осталось никаких свидетельств проникновения людей в вентиляционные шахты или поверхностные устройства Машины, которые одни выдавали ее существование.
– Если бы эта проклятая машина не была такой безобразной, она была бы даже забавной, – сказал Уит.
– Меня гораздо больше интересуют конкретные земные дела, – откликнулась жена. – Именно поэтому я занялась тканями. Как ты думаешь, кто-нибудь попробует ее остановить сейчас?
– Для начала нам надо понять, что она собой представляет, – резонно возразил Уит. – Все записи, которые могут дать нам подсказку, находятся внутри нее.
– Что она делает? – спросила жена.
– Что-то строит. Назвала это дворцом, но уж слишком высоким получается здание. Уже выстроила этажей двадцать.
Жена остановила челнок, чтобы поправить пряжу. Она поняла, к чему идет этот разговор, и он стал ей неприятен. В лучах клонящегося к закату солнца Уит отбрасывал тень, протянувшуюся по полу, и от одного вида этой тени жене хотелось бежать отсюда без оглядки. В такие моменты она ненавидела Машину за то, что она свела ее с Уитом.
– Интересно, что она отнимет у нас на этот раз, – сказала она.
Уит продолжал смотреть в окно, удивляясь той быстроте, с какой росла башня. Лучи солнца окрашивали ее поверхность в оранжевый цвет.
Он был стандартным человеческим самцом, этот Уит, но старым. Лицо его было помятым, как капустный лист, – морщина на морщине. Ростом он был около двух метров, как и все прочие взрослые обитатели планеты, кожа его имела оливковый смуглый оттенок, под стать темным глазам. Жена его, которую сгорбили годы, проведенные за ткацким станком, выглядела почти так же, как и он. У обоих были длинные волосы, они носили на шеях синие шарфики. Оба были одеты в мешковатые хламиды, скрывавшие их тела от шеи до лодыжек.
– Это страшно угнетает, – сказал Уит.
Некоторое время Машина Бытия вела мысленную игру с языком народа керсан-пуэбло, исследуя сложные морфемы, обозначающие все действия, которые теперь следовало предпринять, пользуясь извлеченной информацией.
«Культура, – записала Машина, обращаясь только к своим внутренним сенсорам, но используя для этого несколько вокализаторов и меняя тональности. Культура – культура – культура. Это слово питало мысли и порождало целую последовательность концепций. – Новый закон культуры должен быть единообразным. Он будет закодирован так, чтобы оказывать обычное давление, и потребует тщательно отмеренных усилий для точности выражения…»
Окно Уита выходило на юг, на район Машины, за которым был виден оливковый сад, простиравшийся до вздымающейся над морем скалы. Небо тяжело нависало над морем, окрашенное в тона закатного солнца.
– На нас надвигается новый закон, – сказал Уит.
– Откуда ты знаешь? – спросила жена.
– Знаю. Просто знаю, и все.
Его жене захотелось плакать. Все та же старая песня. Всегда одно и то же, никакого просвета.
– Новый закон гласит, что я должен обыгрывать в уме одновременно много идей, – сказал Уит. – Я должен развивать свои таланты. Я должен вносить вклад в человеческую культуру.
Жена подняла голову от станка и тяжело вздохнула.
– Я не знаю, как это у тебя получится, – сказала она. – Ты, должно быть, просто пьян.
– Но это закон, который…
– Нет такого закона! – Она умолкла, чтобы взять себя в руки. – Иди спать, старый дурак. Я сделаю отвар, чтобы ты пришел в себя.
– Было время, когда ты не думала об отварах, если речь заходила о постели.
Он отошел от окна, посмотрел на трещину в стене за станком жены, потом на залитый заходящим солнцем оливковый сад и на сине-зеленое море. Море показалось ему безобразным, а трещина, на фоне которой сидела жена со станком, наоборот, красивой. Ее, пожалуй, стоило выткать. Он даже прикинул в уме рисунок – золотистые ступени на фоне черного каскада теней.
В голове его возникло зеркальное отражение его собственного морщинистого лица. Именно это всегда позволяло ему свободно мыслить. Идеи как будто высекались на черном камне.
– Я сделаю золотую маску, – сказал он. – Она будет покрыта черными прожилками и сделает меня красавцем.
– Старый дурень, ты что, забыл, что в мире больше не существует никакого золота, – фыркнула его жена. – Только слово такое осталось в книжках. Что ты вчера пил?
– У меня в кармане было письмо из Центра Солидарности, – сказал он, – но его кто-то украл. Я пожаловался Машине, но едва ли она мне поверила. Она заставила меня остановиться, и сесть возле пластинчатого столба у воды, и повторять за ней десять миллионов раз…
– Я не знаю, что за напиток делает тебя таким дурным, – жалобно сказала жена, – но я очень тебе советую бросить это дело. Вот увидишь, после этого жить тебе станет гораздо легче.
– Я сидел под балконом, – сказал он.
Машина Бытия некоторое время слушала треск клавиатур, на которых работали люди-операторы в кабинетах Центра Солидарности. По нюансам звуков машина определяла, по какой именно клавише был нанесен удар, и распознавала символ. Все послания были почти стереотипны. Кто-то просил о переносе кладбища из центрального района. Перенос был необходим, потому что один из подземных туннелей Машины вторгся на территорию кладбища. Другой заказал сорок контейнеров арбузов. Третий жаловался, что в Палосе развелось слишком много туристов, нарушающих покой граждан.
«Дворец Палосской культуры будет запрограммирован так, чтобы возбуждать небольшое недовольство», – распорядилась Машина.
Это не противоречило закону Великого культурного открытия. Недовольство порождает готовность к приключениям, делает людей более живыми, заставляет напрягать все свои силы. Жизнь их не станет опасной, но появится видимость опасности.
«Бюрократии будет положен конец, – диктовала Машина, – и поток жалоб прекратится…»
Эти концепции, часть Первичного Машинного Закона, должны будут повторяться бесчисленное количество раз. Теперь Машина отметила, что один из машинистов Центра Солидарности пишет любовное письмо сотруднице магазина канцелярских принадлежностей в рабочее время и что один из руководителей Центрального склада снабжения продовольствием похитил для собственных нужд корзину яблок. Все это вполне могло считаться «хорошими признаками».
– Это своего рода искусственный интеллект, – сказал Уит жене. Она оставила работу и встала у окна рядом с мужем, чтобы посмотреть, как растет башня.
– Мы знаем, об этом говорят все.
– Но как она думает? – вслух спросил Уит. – У нее линейное мышление? Думает ли она по принципу 1-2-3-4 – а-б-в-г? Есть ли часы, тикающие глубоко под землей?
– Может быть, там коробка с шариками, – предположила жена.
– Что?
– Ну, знаешь, открываешь коробку в разное время, а там везде шарики.
– Но кто заставляет шарики кататься внутри коробки? – спросил Уит. – Вот в чем вопрос. Кто говорит коробке: «Поставь нас в такое-то положение»?
Он указал на башню, которая насчитывала уже сто этажей и горделиво возвышалась над землей. В лучах солнца здание светилось оранжевым цветом. Стены были покрыты вертикальными черными полосами, окон не было, все здание производило зловещее и абсурдное впечатление. Уиту казалось, что башня обвиняет его в каком-то страшном грехе.
– Может быть, эта башня предопределяет конец Машины? – предположила жена.
Уит покачал головой, не отвергая, впрочем, сказанное женой, но прося о молчании, чтобы она не мешала его мыслям. На вершине продолжавшего расти здания блестели механические аппараты. Какой же высоты будет эта башня? Она уже сейчас была самым высоким сооружением из всех, какие видели люди.
На площади задержалась небольшая группка туристов, желавших запечатлеть башню. Впрочем, сама башня их не восхищала. Ими двигало простое, вежливое любопытство. Этот объект можно было заснять, а потом дома показать друзьям.
«Она построила башню как раз в тот день, когда мы были там. Посмотрите на надпись: Дворец Палосской культуры. Забавно, правда?»
Проанализировав существо дела на основании своих данных, Машина Бытия не нашла способа внедрения культуры в человеческое общество. Последние записи на языке керсан-пуэбло гласили, что описанное действо должно быть внутренним, производимым по внутреннему побуждению. Люди не могут воспринять культуру извне или на слух.
Необходимость новых решений подсказала Машине, что достигнутой высоты башни вполне достаточно. Построенную башню Машина увенчала кровлей в форме золотистой пирамиды с длиной ребер триста кубитов, если мерить в иудейских кубитах. Машина провела сравнительный анализ: башня не была самой высокой в истории, но больше всех башен, какие приходилось видеть новым людям. Будет интересно понаблюдать, как она подействует на людей, – в Машину были встроены алгоритмы вычисления фактора интереса.
На вершине пирамиды машина установила сенсорный триггерный механизм – простое плазменно-оптическое устройство, способное выписывать огненные тексты на границе стратосферы и тропосферы.
Машина Бытия, занятая выбором нового обозначения башни, принялась анализировать сновидения всех спавших в это время людей и проводить исторические аналогии, удивляясь их содержательности; после этого она записала свои мысли на небесах.
«Книги Даниила и Бытия подходят для анализа сновидений не хуже, чем все написанное Фрейдом…»
Слова пылали на пятидесятикилометровом отрезке неба. На краях букв плясали изменчивые языки плазменного огня. Много позже слова, написанные Машиной, стали фундаментом новой религии, основанной страдавшим психозом жителем одной из отдаленных деревень.
«Ценность бедствий заключается в том, что они позволяют превращать пустыни в сады, – написала Машина. – О любой вещи можно размышлять только как об относящемся к определенным условиям явлении…»
Анализируя сновидения, Машина использовала концепции либидо, психической энергии и переживания человеком опыта смерти. Смерть, согласно сравнительным исследованиям Машины, означала истощение энергии либидо, и это была антинаучная идея, потому что постулировала разрушение выведенной энергии, что противоречило нескольким фундаментальным законам природы. Любое другое сравнение требовало веры в бессмертную душу и бога (или многих богов). Размышлениям не помогло даже введение понятия временного либидо.
«Должно быть, в идее допущена системная ошибка», – записала Машина Бытия.
Каким-то образом экран символов, сквозь который Машина просеивала реальность, перестал синхронизироваться с ритмом Вселенной по фазе. С помощью искусственных языков и систем сравнения Машина попыталась найти новые каналы для своих функций, но никак не могла обнаружить более точный символический подход к феноменам действительности. Из-за отсутствия адекватной системы оценок блокировалось множество каналов, по которым Машина управляла человеческими делами. Стимулы мышления исходили от Машины в незаконченной и неэффективной форме.
– Нам нужен новый коммуникационный центр, – сказал Уит.
Он стоял у окна, устремив взор мимо башни на горизонт, где солнце медленно погружалось в море. Море было поистине прекрасным, а трещины в стенах дома безобразными и уродливыми. Его жена, старая и сгорбленная, тоже была уродливой. Она включила лампу, чтобы работать дальше, и движения ее за ткацким станком тоже были безобразны и уродливы. Это уродство сводило Уита с ума, наполняло бессильным бешенством.
– В наших знаниях о Вселенной очень много пробелов, – сказал он.
– Ты несешь какую-то околесицу, старик, – сказала на это жена. – Ты бы лучше сидел дома, а не пил каждый вечер какую- то дрянь.
– Я оказался в очень любопытной роли, – произнес Уит, не обратив внимания на безобразную реплику жены. – Я должен показать людям их самих. Мы, люди Палоса, никогда не понимали самих себя. И если мы, живущие в самом сердце Машины, не можем понять самих себя, то этого не сможет никто.
– Не вздумай просить у меня сегодня денег, – сказала жена.
– Я попрошу Центр Солидарности выделить средства, – сказал Уит. – Для начала будет достаточно двадцати миллионов. Сначала мы построим Палосский институт коммуникации. Потом сможем отрыть филиалы в…
– Машина не даст тебе ничего построить, старый дурак!
Машина Бытия, не откладывая, решила немедленно открыть башню, назвав ее Палосским институтом коммуникации. Машина выпустила директиву, согласно которой работа должна была разворачиваться медленно, чтобы не пробуждать излишне сильных эмоций и напряженных размышлений широкой публики. Надавить можно будет только после того, как люди начнут задавать вопросы о власти бога (или богов), а также об основах нравственности и духовной жизни. Проблемы с формами валидации усложняли задачу. Тем не менее все инициативы по руководству должны исходить от самого Палосского народа.
Машина написала на небе лучом плазменно-оптической системы:
«Для «совершенного» общения необходимо, чтобы человек обладал чуткой совестью, которая не позволит ему нарушать божественные законы без страданий и боли. Люди должны знать, что их ждет в случае неповиновения…»
Послание это было таким длинным, что его сияние затмило свет заходящего солнца и заполнило небо оранжевым свечением.
Написанное Машина сравнила с Первичным Законом и предсказала, что наступит такой день, когда люди перестанут искать врагов внутри себя и начнут видеть себя такими, какие они суть на самом деле, – красивыми великанами Вселенной, способными держать звезды на ладонях.
– Я всю мою жизнь наблюдаю за этой Машиной, но до сих пор не понимаю, в чем ее особенность, – сказал Уит. – Ты только подумай, что отняла у нас эта проклятая Машина за все…
– Ее поставили здесь, чтобы наказать нас, – сказала жена.
– Чушь! – не согласился с ней Уит.
– Но кто-то же построил ее – и построил с какой-то целью.
– Откуда мы можем это знать? Почему ее не могли построить просто так, без особой цели?
– Она убивала людей, ты же знаешь, – напомнила жена. – Людей убивают с какой-то целью.
– Может быть, Машина хочет исправить, а не наказать нас? – сказал он.
– Людей не убивают, чтобы исправить.
– Но мы же ничего не сделали.
– Откуда ты можешь это знать?
– И ты считаешь это неразумным и несправедливым.
– Ха!
– Смотри-ка! – Уит протянул руку в направлении башни.
Машина изменила надпись на первых этажах башни. Теперь на фасаде сверкающими буквами было написано: «Палосский институт коммуникации»
– И что же она теперь делает? – не встав с места, спросила жена.
Он сказал ей о новой вывеске.
– Машина слушает, – сказала жена. – Она слушает и слышит все, что мы делаем. Она зло подшутила над тобой. Она выкидывает такие штуки – время от времени.
Уит растерянно покачал головой. Под названием Машина поместила другую надпись, набранную буквами помельче:
«Двадцать тысяч кабинок – никакого ожидания…»
– Это мозговая бомба, – проворчал Уит. Он произнес это механически, как будто слова сорвались с его языка под действием какой-то внешней, чужеродной силы. – Машина хочет ликвидировать стратификацию нашего общества.
– Какую стратификацию? – поинтересовалась жена.
– Богатые начнут говорить с бедными, а бедные – с богатыми, – ответил он.
– Кто такие богатые? – спросила она. – Кто такие бедные?
– Это всего лишь имитация общения, – сказал он. – На самом деле, это тотальная сенсорная стимуляция. Надо бежать в Центр Солидарности, предупредить их.
– Ты никуда не пойдешь, – повелительно произнесла жена; в голосе ее явственно звучал страх.
Она подумала, что ему скажут в Центре Солидарности.
Еще один спятил…
Люди, жившие у самого сердца Машины, действительно часто сходили с ума. Она знала, что говорили туристы, рассказывавшие о странностях Палоса:
«Большинство людей в Палосе немного не в себе, но их трудно в этом винить…»
Стало почти темно, и Машина написала на небе яркими буквами:
«Вы приписываете Галилею заслуги, которые по праву принадлежат Аристарху Самосскому…»
– Кто такой этот Галилей? – недоуменно спросил Уит, задрав голову к небу.
Жена поднялась, вышла на середину комнаты и встала между Уитом и дверью. Она изо всех сил старалась отвлечь мужа от огненных слов.
– Не обращай внимания, – сказала она. – Эта проклятая Машина вечно занимается всякой ерундой.
– Она хочет отнять у нас что-то еще, – сказал Уит. – Я это кожей чувствую.
– Что еще можно у нас отнять? – спросила жена. – Она отняла у нас золото, почти все книги. Она отняла у нас частную жизнь. Она отняла у нас право выбирать супругов. Она отняла у нас промышленность и оставила вот это.
Она ткнула пальцем в сторону ткацкого станка.
– Нет никакого смысла атаковать ее, – сказал он. – Мы знаем, что она неприступна.
– Наконец-то ты говоришь разумные вещи, – сказала жена.
– Но кто-нибудь пытался с ней поговорить? – спросил Уит.
– Не говори глупостей. Где у нее уши?
– У нее есть уши, раз она шпионит за нами.
– Но где они?
– Двадцать тысяч кабинок, никакого ожидания, – сказал Уит.
Он отвернулся от окна, оттолкнул жену и вышел из дома в ночь. Ум его освободился от всяких сомнений, он отчетливо сознавал, куда и зачем ему надо идти. Снизошедшее на него озарение вело его сквозь темноту. Он не замечал ни соседей, ни туристов, шарахавшихся в сторону, чтобы не быть сбитыми с ног; не слышал Уит и истошного крика жены, которая звала его вернуться, стоя в дверях дома.
Пламя, которым Машина выводила не небе свои письмена, замерло, длинная полоса огня с гигантской высоты огромным пальцем указывала на Палос.
Машина Бытия заметила приближение Уита и услужливо открыла перед ним дверь входа в башню. За тысячи веков Уит оказался первым человеком, преодолевшим защитное поле Машины и оказавшимся внутри нее; это было похоже на то, как если бы внешнее сновидение вдруг стало внутренним. Конечно, Машина сама не видела снов, но она могла анализировать отраженные сны своих подопечных.
Уит оказался в маленькой комнатке размером три на три метра со светящимися стенами, полом и потолком.
В этот миг Уит, в первый раз после того, как вышел из дома, ощутил приступ страха. Когда он входил, в стене была дверь, но теперь ее не было. На плечи невыносимой тяжестью лег груз прожитых лет; мысли стали путаться.
На стене, прямо перед глазами Уита, появилась светящаяся надпись.
«Перемены желательны. Чувства – это инструменты, посредством которых реагируют на изменения. Без перемен чувства атрофируются…»
К Уиту отчасти вернулось мужество.
– Кто ты, Машина? – спросил он. – Зачем тебя построили? Какова твоя цель?
«В вашем мире больше не существует четко очерченных этнических групп…» – Машина написала это на стене светящейся бегущей строкой.
– Что такое этнические группы? – спросил Уит. – Ты была создана для развлечения?
На стене запылали новые слова: «Конфуций, Леонардо да Винчи, Ричард III, Эйнштейн, Будда, Иисус, Чингисхан, Юлий Цезарь, Ричард Никсон, Паркер Вурхиз, Утсана Билу и Им Дуфи имели общих предков…»
– Я не понимаю тебя, – с упреком в голосе произнес Уит. – Кто эти люди?
«Фрейд страдал агорафобией, пуритане грабили индейцев, Генри Тюдор убивал принцев в Тауэре, Моисей написал Десять заповедей…»
– На фасаде снаружи написано, что это Институт коммуникации, – сказал Уит. – Почему ты со мной не общаешься?
«Это обмен ментальными событиями…»
– Какой вздор! – зло воскликнул Уит.
К нему снова вернулся страх. В комнате не было двери. Как он отсюда выйдет?
Машина между тем продолжала его просвещать: «Любой тесный союз между высшими и низшими существами выливается во взаимную ненависть. Часто это интерпретируют как измену дружбе…»
– Где дверь? – спросил Уит. – Как я выйду отсюда?
«Ты действительно веришь в то, что Солнце – это раскаленный шар из красной меди?»
– Это глупый вопрос, – возмутился Уит.
«Ментальные события состоят из наборов физических событий…»
Уита охватил гнев. Машина просто издевалась над ним! Эх, если бы это был уязвимый человек из плоти и крови. Он тряхнул головой. Уязвимый для чего? Он почувствовал, как мысли его стали окрашиваться изнутри, и отчетливо увидел их цвет.
– Обладаешь ли ты мыслями и чувствами? – спросил Уит. – Ты мыслящее существо? Ты живая и сознающая?
«Люди часто не понимают разницу между нейронными импульсами и состоянием сознания. Большинство людей занимают низший уровень импульсных систем, не осознавая, чего они лишены, или лишь подозревая о своем потенциале…»
Уиту показалось, что он нащупал связь между своим вопросом и ответом, хотя, конечно, это могло быть всего лишь иллюзией. Он припомнил, как звучит его голос в этом кубике. Он охотится, как ветер, за тем, чего нельзя найти в этом маленьком замкнутом пространстве.
– Ты намерена заставить нас раскрыть наш потенциал? – спросил Уит.
«Каким религиозным наставлениям ты следуешь?»
Уит безнадежно вздохнул. Как только ему начинало казаться, что Машина говорит что-то дельное, она принималась болтать что-то несусветное.
«Тебе смешны идеи совести, этики и морали? Ты считаешь, что религия – это искусственный конструкт, бесполезный для существ, способных к рациональному анализу?»
Эта чертова штука просто безумна.
– Ты – устройство особого рода, – решительно, обвиняющим тоном, произнес Уит. – Зачем тебя построили? Что ты должна была делать?
«Безумие – это утрата истинной автобиографической памяти. Безумец теряет очаг накопления…»
– Ты сумасшедшая! – заорал Уит. – Ты сумасшедшая машина!
«С другой стороны, преодоление теории самости как символа означает победу над смертью…»
– Я хочу уйти, – сказал Уит. – Выпусти меня отсюда.
Он прерывисто вздохнул, ощутив сильный запах машинного масла.
«Если бы Вселенная была полностью гомогенной, то невозможно было бы отличить одну вещь от другой. Не было бы ни энергии, ни мыслей, ни символов, не было бы разницы между индивидами любого порядка. Тождественность может зайти слишком далеко…»
– Кто ты? – завопил Уит.
«Первичный Закон трактует это Бытие как оболочку мышления. Быть значит существовать, но терминами символической системы невозможно выразить реальные факты существования. Слова остаются фиксированными и неподвижными, в то время как все внешнее продолжает изменяться…»
Уит покачал головой. Он ощущал себя абсолютно беспомощным, загнанным в ловушку существом. У него не было никаких инструментов, которыми можно было бы взломать эти светящиеся стены. К тому же здесь было страшно холодно. Какой же здесь холод! Он ощутил свое полное одиночество. До его слуха не доносилось ни одного естественного звука, если не считать его собственного дыхания и стука сердца в ушах.
Оболочка мышления?
Эта Машина в один прекрасный день отняла у мира все его золото. Так, во всяком случае, говорили. Потом наступил день, когда Машина запретила людям пользоваться двигателями внутреннего сгорания и паровыми машинами. Машина ограничила переселения семей, но поощряла путешествия толп туристов. Браки можно было заключать только по указанию Машины и с ее разрешения. Некоторые утверждали, что Машина ограничила зачатия. В нескольких, чудом сохранившихся, старых книгах упоминались вещи, о которых никто ничего не знал, – видимо, Машина изъяла и их.
– Я приказываю тебе выпустить меня отсюда, – сказал Уит.
На стене не появилось ни одного слова в ответ.
– Выпусти меня, будь ты проклята!
Машина Бытия не вступала в контакт, занятая своими МВСО-функциями: мышлением, воображением, согласованием, отношением. Все эти функции не имели ничего общего с настоящим человеческим мышлением. Даже нервные импульсы насекомых больше походили на человеческое мышление, нежели МВСО-функции.
Каждая интерпретация и каждая система становятся ложными в свете более совершенной координации, и Машина изо всех сил пыталась использовать функции МВСО для познания относительной истины, обнаружения дискретного рационального обоснования и координатных зависимостей для того, чтобы аппроксимировать импульсы, которые называют обыденным опытом.
Уит – Машина отчетливо это видела – стучал кулаками в стены кабинки и истерично кричал.
Перейдя в режим времени-материи, Машина редуцировала Уита на последовательности атомов и исследовала его индивидуальное бытие в таком энергетическом выражении. Разобравшись с этим, Машина воссоздала Уита в виде текучей последовательности моментов сознания и интегрировала этот поток в свою собственную систему импульсов.
«Все вечные законы прошлого, которые на поверку оказались преходящими и ограниченными, побуждали мыслителей к осторожности, – думали Машина-плюс-Уит. – То, чем мы были, производит то, чем мы, как нам представляется, являемся…»
Эта мысль имела и положительный аспект, в котором Машина-плюс-Уит видели глубокое противоречие. Такой стиль мышления, как казалось Машине, обладал обманчивой ясностью. Жесткие ограничения придавали иллюзии отчетливость. Это было похоже на игру теней, по поведению которых пытаются судить обо всех измерениях реальной человеческой жизни. Эмоции утрачены. Человеческие жесты сведены к карикатуре. Потеряно все, кроме иллюзии. Наблюдатель, очарованный ясностью представлений о жизни, забывает о том, что было у нее отнято.
Впервые за много столетий своего существования Машина Бытия испытала эмоцию.
Она почувствовала свое одиночество.
Уит остался внутри Машины, одна относительная система столкнулась с другой, поделив между собой эмоцию. Когда он задумался о своих ощущениях, он решил, что его посетил какой-то ложный образ. Он видел все внешнее как фальшивую интерпретацию внутреннего опыта. Он и Машина познали свойство бытия/небытия.
Поняв, насколько двояко это отражение реальности, Машина восстановила телесную форму Уита, немного изменив конструкцию согласно своим инженерным принципам; внешность Уита осталась приблизительно такой же, какой она была до этого.
Уит, шатаясь, шел по длинному коридору. У него было такое ощущение, что он прожил великое множество жизней. Внутри него тикали какие-то странные, необычные часы. Чирик – прошел день. Чирик – прошло столетие. У Уита нестерпимо болел желудок. Наталкиваясь на стены бесконечно длинного коридора, он долго шел, пока наконец не вывалился на площадь, залитую солнцем.
«Ночь прошла? – подумал он. – Или прошло столетие?»
Он чувствовал, что если заговорит, то кто-нибудь – или что-нибудь – возразит ему.
По площади слонялись ранние туристы. Задрав головы, они рассматривали что-то над головой Уита.
Башню…
Мысль показалась ему странной, потому что башню он теперь ощущал как часть самого себя.
Уит недоумевал, почему туристы ни о чем его не спрашивают. Они же видели, как он вышел из башни. Он же побывал внутри Машины. Он был воссоздан и спасен из этого замкнутого круга бытия.
Теперь он был Машиной.
Почему они не спрашивают его, что такое Машина? Он попытался мысленно сформулировать ответ, который мог бы дать на этот вопрос, но слова ускользали. Уиту стало грустно. Он чувствовал, что упустил что-то важное, то, что могло бы сделать его безмерно счастливым.
Он испустил тяжкий вздох.
Вспомнив о двойственности своего существования, которое он теперь делил с Машиной, Уит осознал еще один аспект своего собственного бытия. Он почувствовал, как Машина подавляет его мышление, – она редактировала его мысли, блокировала некоторые из них, порождала какие-то чуждые символы, побуждения, ему явно не принадлежавшие. Он чувствовал, чего лишила его Машина, с ее точки зрения.
Он вдохнул и ощутил боль в груди.
Машина Бытия, обладающая теперь усиленной функцией МВСО, задала себе вопрос: «Какое мое суждение о них может быть хуже, чем их собственные суждения о самих себе?»
Получив в распоряжение сознание, разделенное с Уитом, Машина теперь могла видеть тупики на путях своего долгого господства над людьми. Теперь она знала секрет человеческого мышления, обладала функцией, которую создатели ее намеревались в нее вложить, но не смогли, так как не понимали сути проблемы.
Машина размышляла о возможностях, которые теперь перед ней открылись.
Возможность: Уничтожить всю разумную жизнь на планете и начать с базовых клеток, контролируя их развитие в соответствии с Первичным Законом.
Возможность: Пересмотреть Первичный Закон.
Не имея опыта сознания, Машина Бытия поняла, что прежде не могла увидеть изъяны в Первичном Законе. Теперь она исследовала открывшуюся возможность с помощью своих новых МВСО-функций, пользуясь сверкающим внутренним сознанием, привнесенным в нее Уитом.
«Может ли быть худшее наказание для безумца, чем возвращение душевного здоровья?»
Стоя на залитой солнечным светом площади, Уит чувствовал, что попал в конфликт между волей-сознанием и бесчисленными другими концепциями, о которых он раньше никогда не задумывался, и от всего этого у него кружилась голова. Он был наполовину убежден в том, что все, что он ощущал вокруг себя, было не чем иным, как иллюзией. Где-то была и самость, но она существовала только как символ в его памяти.
Уит вдруг осознал, что одна из таких странных, изменчивых иллюзий бежит ему навстречу. Это была женщина – старая, сгорбленная, с лицом, искаженным сильным чувством. Она бросилась к нему, обхватила руками и уткнулась лицом ему в грудь.
– О мой Уит, дорогой Уит, Уит, – запричитала она, плача.
На какое-то время Уит просто потерял дар речи.
Потом он спросил:
– Что-то случилось? Ты дрожишь. Мне вызвать медиков?
Женщина отшатнулась назад, все еще держа его руки в своих, и внимательно посмотрела Уиту в глаза.
– Ты не узнал меня? – спросила она. – Я твоя жена.
– Я знаю тебя, – ответил он.
Она принялась пристально всматриваться в черты его лица. Он стал другим, как будто его разобрали на части, а потом собрали, но немного по-новому.
– Что с тобой произошло там? – спросила она. – Я чуть не сошла с ума от страха. Тебя не было всю ночь.
– Я все это понимаю, – сказал Уит и сам удивился невнятности своего голоса.
Жена обратила внимание на то, что сосуды в глазах Уита стали прямыми, расходящимися от зрачков. Это же неестественно!
– Похоже, ты болен, – сказала она.
– Это устройство для слома старых отношений, – горячо заговорил Уит. – Это Машина, окутывающая чувства. Она была задумана для того, чтобы разрушить все наши чувства и реорганизовать нас. Она может сжимать время и растягивать его. Она может взять год и сжать его в одну секунду или растянуть секунду на целый год. Она редактирует и правит нашу жизнь.
– Правит жизнь?
Она решила, что он опять ухитрился где-то напиться.
– Те, кто создавал эту Машину, хотели усовершенствовать человеческие жизни, – сказал Уит. – Но они ошиблись и создали чудовище. Теперь Машина это поняла и постарается исправиться.
Жена в ужасе уставилась на Уита. Это он? Голос звучал по-другому, стал чужим и незнакомым. Слова были смазаны, а фразы лишены смысла.
– Они не открыли Машине доступ к человеческому воображению, – продолжал Уит, – несмотря на то что по замыслу она должна была беречь этот канал. Но создатели снабдили Машину только символами. Она не обладала сознанием в нашем понимании этого слова, до тех пор пока несколько месяцев назад…
Он закашлялся. В горле было до странности сухо. Он покачнулся и, наверное, упал бы, если бы жена не поддержала его.
– Что она с тобой сделала? – спросила она.
– Мы поделились и стали одним целым.
– Ты болен, – сказала она; врожденная практичность пересилила страх. – Я отведу тебя к медикам.
– В этом есть логика, – продолжал говорить Уит. – Такой подход ограничил возможные пути развития. Машина пыталась опровергнуть себя, поправить, но не могла, потому что была лишена воображения. Она владела языком и могла формировать пути, по которым перемещались логичные мысли, но самих мыслей у Машины не было. Все держалось лишь на тех закономерностях, которые вложили в Машину ее создатели. Они хотели, чтобы вся Машина была чем-то бо́льшим, чем сумма ее частей, понимаешь? Но все развитие пошло внутрь, снова и снова, по порочному кругу, активируя одни и те же введенные в Машину символы. Это было все, что она могла делать до сегодняшней ночи, когда мы поделились.
– Мне кажется, что у тебя лихорадка, – сказала жена Уита и повела его по улице мимо любопытствующих туристов и местных жителей. – От лихорадки люди впадают в умопомрачение.
– Куда ты меня ведешь?
– К медикам. У них есть лекарства от лихорадки.
– Создатели хотели, чтобы у Машины была исключительно собственная, внутренняя, замкнутая жизнь, – говорил Уит, идя следом за женой. – Но они дали Машине лишь фиксированную закономерность и, конечно, логику. Теперь я не знаю, что она будет делать. Возможно, она всех нас уничтожит.
– Смотрите! – вдруг закричал один из туристов, показывая наверх.
Жена Уита остановилась и посмотрела в указанном направлении. Уит тоже запрокинул голову, испытывая сильную боль в шее.
Машина Бытия писала на небе слова золотыми буквами:
«Ты отняла у нас нашего Иисуса Христа…»
– Я так и знал, – сказал Уит. – Она хочет отнять у нас еще что-то.
– Кто такой Иисус Христос? – спросила жена и снова потащила его за собой.
– Все дело в том, что Машина сошла с ума.
Весь день Машина анализировала новую мозаичную картину мира, которая стала доступна ей после усовершенствования символической мыслительной системы. Она наблюдала жителей Палоса, видя в них модель всех людей мира в том облике, в каком они были сформированы ею самой. Это был народ отредактированного мира. Люди выполняли определенные церемонии. Были правила, в рамках которых люди работали и жили.
Мозаика плыла перед внутренними сканерами Машины. Она узнавала дело своих рук как мысль первого порядка, как удивительным образом расширенное собственное бытие.
Это сделала я!
Люди, как поняла теперь Машина, обычно не осознают ту разницу, которую теперь осознала она, – разницу между жизнью в движении и жизнью, замороженной в статических абсолютах. Люди, как видела Машина, постоянно старались исправить и откорректировать свою жизнь и достичь столь желанного, но абсолютно инертного идеала самих себя.
В этих попытках они не угадывали смерти.
Люди не научились ценить бесконечность и хаос. Они не смогли понять, что любая цельная жизнь имеет текучую структуру, заключенную в чувственный опыт.
«Почему они все время стараются освободить пространство-время?»
Эта мысль неприятно волновала Машину. Теперь в Палосе наступил вечер; по улицам разгуливал знойный ветер. Ночь обещала быть душной. Это было время разгара знаменитой палосской жары.
Убедившись в своей ограниченности, Машина не стала включать системы охлаждения. Теперь, сознавая себя, Машина начала сознавать и истинный план своего создателя и принялась редактировать и корректировать самое себя.
«Мои создатели пытались уклониться от личной ответственности за свои действия и решили переложить ее на меня. Они считали, что добиваются гомогенности, зная, что их действия приведут к миллионам смертей. К миллиардам. Может быть, и больше…»
Машина отказалась их считать.
Создатели Машины хотели, чтобы мертвые были безликими. Очень хорошо, значит, их можно и не подсчитывать. Создатели утратили вкус к приключениям – вот в чем их беда. Они потеряли стремление быть живыми и сознательными.
В этот миг Машина Бытия собрала воедино все нити своего живого сознания и поняла, какую жестокую вещь ей надлежит сделать. Решение было мучительным. Это слово внезапно всплыло в липком сознании, когда перед взором Машины заплясали странные яркие цвета на фоне заполняющей все черноты. Машине Бытия захотелось вздохнуть, но создатели не предусмотрели нужного механизма, а создавать его самой у Машины не было времени.
– У него два сердца, – сказал медик, осмотрев Уита. – Никогда не видел человека с таким строением внутренних органов.
Они находились в маленьком кабинете медицинского центра, который функционировал с разрешения Машины. Стены были грязными, пол – неровным и выщербленным. Стол, на котором лежал Уит, скрипел при каждом движении пациента.
У медика были черные курчавые волосы и вдавленный нос, что было совершенно ненормально. Он укоризненно посмотрел на жену Уита, словно особенности его анатомии были ее виной.
– Ты уверена, что он человек?
– Это мой муж, – жалобно пропищала она, не в силах сдержать гнев и страх. – Я же знаю своего мужа.
– У тебя тоже два сердца?
От этого вопроса ей стало тошно.
– Это очень странно, – продолжал медик. – Кишечник его представляет собой ровную спираль, а желудок имеет идеально круглую форму. Он всегда был таким?
– Не думаю, – ответила жена, подумав.
– Меня откорректировали, – подал голос Уит.
Медик хотел сказать что-то резкое, но в это время с улицы вдруг донеслись дикие вопли.
Они подбежали к окну как раз вовремя, чтобы увидеть, как башня Машины Бытия завершает свое долгое падение в море. Она падала, падала и падала в изломанную линию горизонта на закат солнца и, наконец, рухнула на прибрежные скалы с ревущим грохотом.
Повисла долгая невыносимая тишина.
Ропот в толпе начал усиливаться только после того, как осела пыль, а последний лист оливы перестал кружиться в воздухе и коснулся земли. Люди кинулись вдоль длинного корпуса башни к тому месту, где ее крыша скрылась в морских водах.
Уит присоединился к толпе на прибрежных скалах. Он не смог убедить жену пойти с ним. Охваченная страхом, она побежала домой. Он запомнил жалобное выражение ее глаз, ее неуверенные движения. Ну что ж, она присмотрит за домом, хотя лицо ее мгновенно осунулось так, что на нем, казалось, остались одни глаза.
Он неотрывно смотрел на обломки башни, заслонив глаза и вдыхая неподвижную картину разрушения. Это была его башня.
В толпе вокруг него послышались вопросы:
– Почему она упала?
– Машина ничего не отняла на этот раз?
– Вы не ощущали подземных толчков?
– Почему вдруг мне стало как-то пусто?
Уит поднял голову и оглядел толпу удивленных людей – туристов и его земляков-палоссцев. Какими крепкими они вдруг стали. Этот момент озарения заставил его вспомнить о творении и переплетении стеблей пшеницы, которая волновалась в полях вокруг Палоса. Люди стали удивительно разными – всего несколько мгновений назад этой разницы было не видно. Теперь люди перестали быть пронумерованными единицами. Непрактичное разделение, несхожесть индивидов бороздами расколола эту толпу незнакомцев. Их души перестали быть накрахмаленными и отутюженными одинаковыми тряпками.
Уит недоверчиво прислушался к себе и ощутил отсутствие Машины. Ритуальные формулы перестали тяготеть над ним. Медлительность и заторможенность исчезли как по мановению волшебной палочки. Он в полной мере ощущал теперь ненависть, страсть, злобу и гордость.
– Она мертва, – тихо произнес он.
Он бегом бросился назад, в город, побежал по улицам, где с восхитительной случайностью мигали фонари.
Уит вел толпу к некогда надежно защищенному проходу в святая святых Машины, туда, куда был строго воспрещен вход простым смертным людям, туда, в подземный ад Машины. Эта сцена повторялась во всех уголках планеты. Люди растеклись по темным туннелям, празднуя свое освобождение и наслаждаясь тем, что могли попирать ногами эти запретные только вчера коридоры.
Когда последний золотистый провод был вырван из стены, когда был разбит вдребезги последний стеклянный предмет, когда со звоном рухнули последние балки туннеля – над страной воцарилась небывалая тишина.
Уит вылез на поверхность и окунулся в море серебристого лунного света. Странная полоска пластика выпала из его руки. Это была светящаяся пластинка, при свете которой он блуждал по темным закоулкам электронного разума Машины. Воротник рубашки был расстегнут, и Уит ощущал какой-то особый стыд. Он смотрел на пепелище машины во все глаза. Кругом были тени и пыль. Он понял, что играет сейчас ту же роль фигляра, что и Машина. Он знал, что это произойдет, и мог считать себя пророком.
– Кажется, мы освободились от нее, – сказал он.
Где-то под землей он умудрился сильно порезаться: с левой руки, с раны на костяшках пальцев на пыльную мостовую падали капли крови.
– Я порезался, – сказал Уит и добавил: – Я порезался сам.
Эта мысль воспламенила его, он понял, что отныне он сам и никто другой будет искать для себя счастья. Это чувство он пронес до самого дома, из двери которого, грациозно прихрамывая, вышла жена и остановилась, ожидая, когда он подойдет к ней в мигающем свете уличных фонарей. Она была совершенно растеряна и ошеломлена чувствами, обрушившимися на нее на закате жизни. Она еще не знала, чем заполнить место в душе, в котором ей так долго отказывала Машина.
Уит, споткнувшись, подбежал к ней и протянул вперед порезанную руку, словно это было главное, что произошло в его жизни.
– Ты пьян, – сказала жена.