Потопление советского пропагандистского судна ради кражи Марсианского алмаза было типичным преступлением Конрада Румеля по кличке Пловец – дерзким до неприличия, но совершенным ради копеечной прибыли. В каждом преступлении Пловца проглядывало это желание показать нос всему миру. И надо сказать, что ему было что показать: нос Пловца отличался исполинскими размерами. Волосы у Румеля росли от самых бровей, из-под которых на мир смотрели крохотные серо-зеленые глазки, а скошенный, сливавшийся с шеей подбородок и толстые губы придавали ему поразительное сходство с голодным морским окунем.
Когда ему исполнилось семнадцать, Пловец решил, что физическое уродство оставляет ему только одну возможную карьеру – преступную. Он происходил из семьи, давшей миру многих первоклассных специалистов – математиков, хирургов, физиков, учителей, биохимиков. Неудивительно, что и в преступной карьере Пловец выбрал свою специальность: ею стали подводные преступления.
Первую маску с аквалангом для подводного плавания он получил в подарок от отца (который старался как можно реже видеть сына) в возрасте пяти лет, и очень скоро ни у кого не осталось сомнений, что в водной стихии Пловец чувствовал себя как дома.
Хорошее воспитание и происхождение, однако, сыграли свою положительную роль: Пловец никогда не опускался до кровопролития и убийства. Если и была какая-то особенность, характерная для всех преступлений Пловца (помимо признаков, изобличавших природную робость), то это был присущий им всем эксцентричный юмор. Интересно отметить, что советское судно было потоплено на мелководье, когда на борту оставалось лишь пять членов экипажа (остальные сошли на берег, чтобы присутствовать на каком-то мексиканском празднестве), причем все они в момент потопления находились на палубе. Пловец предусмотрительно подбросил в воду коробку со спасательным плотиком, на котором пятеро русских благополучно добрались до недалекого берега.
В это своеобразное преступление, и главное в его последствия, Пловец хотел вовлечь авторитетного профессионального гангстера Байма Джепсона. Расстаться с «Марсом» было нелегко, но кодекс чести предписывал отдать алмаз Джепсону. Их последнее совместное предприятие оказалось неудачным, и Джепсон потерпел убытки, которые он сам оценивал в двести восемьдесят восемь тысяч семьсот шестьдесят четыре доллара пятьдесят один цент.
Реакция Джепсона, правда, оказалась неожиданной.
– Это бриллиант? – издевательски ухмыляясь, процедил он, глядя на предмет, лежавший у него на ладони. Это был голубовато-белый, дымчатый камень, размером и формой напоминавший небольшую дыньку.
– Ты что, псих или как? – спросил Джепсон. – Это же… это же… – Ограниченный ум Джепсона силился подобрать подходящее слово. – Это же булыжник. Это вообще ничто, каменюка! – Синие глазки злобно посмотрели на Пловца.
Они стояли в спальне номера Джепсона на триста двадцать четвертом этаже отеля «Мацатлан-Хилтон». Из углового окна открывался потрясающий вид на город и океан, на которых играли и горели яркие цвета мексиканского дня.
Джепсон отвел взгляд от камня и внимательно посмотрел на стоявшего перед ним недоделанного гнома, на эту пародию на человека, притащившую ему такую дрянь. Этот человечек был живым напоминанием о результатах последнего совместного дела – все денежки они тогда ухнули в изобретение одного из родственничков Пловца, его дяди, профессора Амино Румеля.
Дядя-профессор изобрел машину времени, о которой, правда, было неизвестно, работает она или нет. Пловец сообщил об этой машине Джепсону, и тот задумал вылазку в прошлое – послать вооруженную до зубов банду ограбить Кносский дворец. (Одна из любовниц Джепсона читала в тот момент фантастический роман о сокровищах Кносса.)
После того как были потрачены немыслимые деньги, дядя-профессор объявил, что «машина требует доработки».
– Короче, эта хрень не работает! – кратко подытожил тогда Джепсон. Он страшно не любил, когда путали его планы. Только то, что дядя-профессор был «одним из них» (законопослушных), а также смутная надежда на то, что машина, может быть, все-таки заработает, удержали Джепсона от кровавой расправы. И вот теперь является этот урод-племянничек и снова хочет вовлечь его в какие-то проблемы.
Пловец понял, что Джепсон начинает не на шутку злиться.
– Джеп, я клянусь, что…
– Чего там стоит твоя клятва! Это не алмаз! Алмаз – это то… то, что можно…
– Джеп, дай я все объясню…
– Я предупреждал, чтобы ты больше никогда ко мне не лез, Пловец?
Пловец задом на два мелких шажка отступил к двери.
– Не надо так волноваться, Джеп.
Джепсон небрежно швырнул камень на неубранную постель.
– Бриллиант! – издевательски хохотнул он.
– Джеп, этот камень стоит…
– Заткнись!
С сильно бьющимся сердцем Пловец отступил еще на два шага и стоял теперь, прижавшись спиной к двери и настороженно глядя на Джепсона. Такого поворота событий он не ожидал.
– Я сейчас позову ребят, и они научат тебя хорошим манерам, – прорычал Джепсон. – Сколько раз тебе повторять, чтобы ты не путался под ногами? – Он скривился от отвращения. – Парни пропустили тебя ко мне только потому, что ты сказал им, что спер алмаз, продать который у тебя кишка тонка. Все знают о моем великодушии. Я всегда помогаю своим друзьям в таких мелочах. Но я здесь не для того, чтобы любой придурок, нашедший на пляже кусок гальки, врывался ко мне с дурацкими предложениями. Да этот камень годится только на то, чтобы повесить его тебе на шею и утопить к чертовой матери!
– Можно, я все-таки кое-что тебе скажу? – взмолился Пловец.
– Говори, что хочешь, но только не здесь. Я хочу, чтобы ты свалил к дьяволу и…
– Джеп! – еще более слезливо проговорил Пловец.
– Еще раз ты мне попадешься, Пловец, и я по-настоящему рассержусь.
Интонация была ровная, но во фразе прозвучала смертельная угроза.
Пловец покорно кивнул. Он не ожидал, что Джепсон придет в такую ярость, но ему надо было все объяснить.
– Ты думаешь, я не знаю, что это за камень? – спросил вдруг Джепсон.
Пловец помотал головой из стороны в сторону.
– Это Марсианский алмаз, – сказал Джепсон. – Алмаз, ха! Это булыжник, который русские притащили с Марса в своем космическом корабле. Только вчера он находился в их плавучем музее – там, в гавани. Я видел его своими глазами. Я ответил на все твои вопросы, Пловец?
– Но он стоит не меньше десяти миллионов долларов! – выпалил Пловец. – Все говорили…
– Он не стоит и десяти мексиканских центов! Ты что, не видел всех этих таблиц и графиков?
Пловец хлопнул ладонью по нагрудному карману своего непромокаемого гидрокостюма, и скопившаяся в складках вода брызнула на пол. Он судорожно сглотнул и произнес:
– Я захватил и их тоже – все таблицы и графики. Все, что там было.
– Тогда ты и сам все знаешь, не хуже, чем я, – рыкнул Джепсон. – В мире нет такого резчика алмазов, который прикоснулся бы к этому камню, как и нет такого резчика, который бы не узнал его, и это во-первых. А во-вторых, на этих диаграммах показано, почему этот бриллиант нельзя разрезать без того, чтобы он не рассыпался на ничего не стоящие куски. Дурак, этот алмаз невозможно распилить! И, в-третьих, они называют его культурной реликвией с Марса, и именно его русские и все легавые мира будут искать по всему свету, а ты приволок его сюда!
Для Джепсона это была невероятно длинная речь. Он умолк, чтобы собраться с мыслями. «Дурак и урод этот несчастный Пловец!»
Пловца трясло от желания заговорить, но еще сильнее его трясло от страха заговорить.
Джепсон посмотрел в окно, потом метнул заинтересованный взгляд на Пловца:
– Как ты умудрился его спереть?
– Я потопил судно. Пока все барахтались на поверхности, я в акваланге автогеном вскрыл сейф и уплыл по заливу к берегу.
Джепсон ошарашено посмотрел на Пловца и хлопнул себя ладонью по лбу.
– Ты утопил корабль! – Он тяжело вздохнул. – Ладно, я, так и быть, дам тебе добрый совет. Не потому, что хочу, а потому, что должен. Я хочу, чтобы ты отволок этот камень назад и бросил рядом с судном, чтобы русские подумали, что он оказался там, на дне, после взрыва. Ты никогда больше не заикнешься об этой штуке, понял?
– Джеп, – заговорил Пловец, которому отчаяние придало смелости, – возможно, я знаю подходящего мастера, который разрежет этот алмаз.
Джепсон изучающим взглядом и с нескрываемым интересом окинул Пловца с ног до головы, несмотря на весь предшествующий печальный опыт.
– Ты нашел резчика, который сможет справиться с этим камнем? Резчика, который вообще возьмется за это дело?
– Она возьмется за любой камень, Джеп. Ей не будет никакого дела до того, откуда он взялся.
– Ей?
Пловец вытер со лба холодный пот. Он понял, что Джепсон заинтересовался. Может быть, еще не все потеряно в конце концов.
– Да, это женщина, – сказал Пловец, – и ни один резчик мира не сравнится с ней.
– Никогда не слышал о бабах-резчицах. Думал, у них не хватит на это духу.
– Это новый тип, Джеп.
– Новая резчица, – задумчиво произнес Джепсон. – Баба. Красивая?
– Сомневаюсь; но я ее не видел.
– Ты ее не видел, но она у тебя есть?
– Да, она у меня есть.
– Вот оно что, – сказал Джепсон и покачал головой. – Хорошо, что у тебя есть на примете резчица, но этот камень никто не сможет разрезать. Ты же видел графики и диаграммы. Русские не делают таких ошибок. Этот камень не поддастся никому. Его не разрежешь.
– Думаю, эта резчица справится, – упрямо возразил Пловец.
Это упрямство распалило интерес Джепсона. Пловец всегда становился упрямым, когда сталкивался с возражениями.
– Где ты добыл эту резчицу? – спросил Джепсон.
Пловец нервно облизнул губы. Это был самый щекотливый момент, так как реакция Джепсона была непредсказуема.
– Ты помнишь, как мой дядя Амино говорил тебе, что надо проявить терпение…
– А-а-а! – рявкнул Джепсон. – Вон отсюда! Слышишь, урод? Проваливай отсюда, живо!
– Джеп, машина работает!
Последовали несколько секунд невыносимо томительной тишины, и Пловец уже начал сомневаться, что выбрал нужный момент для этого откровения, а Джепсон в это время думал о том, что, вероятно, это одна из причин, по которым он сразу не убил Пловца.
Подумав, Джепсон заговорил:
– Так она работает?
– Клянусь тебе, Джеп. Она работает, но там что-то не так с точностью. Иногда она, как говорит дядя, «заклинивает» и… попадает не туда, куда он рассчитывал попасть.
– Но она работает? – повторил Джепсон.
– Она доставила назад эту резчицу, – ответил Пловец, – которая жила двадцать или тридцать тысяч лет назад.
По лицу Джепсона пробежала судорога; он плотно сжал челюсти.
– Я-то подумал, что эта баба-резчица – специалист.
Пловец тяжело вздохнул. Он не знал, как объяснить такому, как Джепсон, что такое палеолитическая культура. Преступный жаргон не годился для подобных объяснений.
– Тебе нечего мне сказать? – спросил Джепсон.
– Я повторяю то, что сказал мне дядя, а ему можно доверять, – заговорил Пловец. – Так вот, он говорит, что люди того общества, к которому принадлежала эта баба, делали все свои орудия из камня. У них была, как выражается дядя, интуиция во всем, что касается камней. Это он сказал, что она сможет разре́зать Марсианский алмаз.
Джепсон нахмурился:
– Твой дядя-профессор решил нарушить закон? Это он поручил тебе это дело?
– О нет, никто из моих родственников не знает, чем я зарабатываю на жизнь.
Джепсон отступил на шаг, нащупал ногой кровать и сел.
– Сколько бабок нужно твоему дяде-профессору, чтобы починить машину?
– Ты меня неправильно понял, Джеп. Дело не в бабках. Дядя говорит, что существуют определенные аномалии и вариации силы-времени, которые даже теоретически делают невозможной точную отправку машины в заданный временной отрезок.
– Но она работает?
– Да, но с этими оговорками.
– Но почему тогда я ничего о ней не слышал? Эти вещи будут поважнее каких-то там Марсианских бриллиантов. Почему никаких сообщений в новостях?
– Дядя хочет удостовериться в том, что его теория вариаций силы-времени верна. Кроме того, он хочет представить эту женщину из каменного века научному сообществу и собирает необходимые доказательства. Он говорит, что испытывает большие трудности в обучении этой женщины современной речи. Она воображает себя кем-то вроде богини.
– Кажется, меня все больше интересует то, что ты говоришь, – сказал Джепсон. – Говори дальше.
– Ты на меня больше не сердишься, Джеп?
– А я сказал тебе пару ласковых слов, да? Я имею право. Теперь скажем, что мой интерес превзошел мое недовольство. Ты уверен, что это не твой дядя запланировал это дельце?
Пловец энергично покачал головой.
– Дядя Амино ни за что не станет участвовать в таких делах. Он далек от этого. Идея моя. После нашей – ну ты знаешь – неудачи я оказался на мели. Я хочу рассчитаться с тобой. Если все получится, то ты вернешь свои бабки с процентами. Да и работа хороша, Джеп. Этот Марсианский алмаз невозможно разрезать, а мы его разрежем.
– Но кто нам поверит? – спросил Джепсон, потом задумался и решительно кивнул. – Ты думаешь, девчонка дяди-профессора сможет это сделать?
– Я встретился с дядей в Лонг-Бич. Он как раз приехал покупать оборудование, когда в порт зашел русский корабль и распространилась новость о Марсианском алмазе. Дядя прочитал о том, что его нельзя разрезать, и рассмеялся. Потом он сказал, что его девчонка разрежет камень на брелоки для часов и подарит премьеру Шердакову. Именно тогда я узнал о девке и о том, что машина работает. До этого он держал все в секрете, как я уже тебе объяснил. Я расспросил дядю; да, он говорил вполне серьезно. Эта женщина из каменного века сможет разрезать камень. Он уверен, что сможет.
Джепсон кивнул.
– Если он говорит, что резчица сможет это сделать, то, возможно… только возможно, что у нас выгорит неплохое дельце. Но сначала я сам во всем разберусь.
Пловец облегченно выдохнул:
– Ну конечно, Джеп.
Джепсон сжал губы.
– Вот что я тебе скажу, Пловец. Ты это делаешь не из нежных чувств ко мне. Ты спер этот камень и поднял бучу мирового масштаба, но вывезти камень из Мексики ты не можешь.
Пловец уставился в пол, чтобы Джепсон не заметил его улыбки.
– Думаю, я тебя ни в чем не обманул, Джеп. Да, мне надо привезти камень на север. Да, мне надо украсть девчонку у дяди и доставить ее туда, где она сможет работать. Мне нужна организация. У меня ее нет, но она есть у тебя.
– Организация стоит больших денег, – сказал Джепсон.
Пловец поднял голову.
– Так мы договорились?
– Семьдесят пять и двадцать пять, – произнес Джепсон.
– Ах, Джеп, я думал поделить пятьдесят пять и сорок пять. – Посмотрев в глаза Джепсону, он быстро произнес: – Шестьдесят и сорок?
– Заткнись, пока я не сказал восемьдесят и двадцать, – отрезал Джепсон. – Радуйся, что у тебя есть такой друг, как я, который не бросает тебя в беде.
– Это дело на несколько миллионов баксов, – сказал Пловец, стараясь подавить обиду и гнев. – Такой дележ…
– Дележ остается прежним, – жестко сказал Джепсон. – Семьдесят пять и двадцать пять. Не будем спорить. С моей стороны полная глупость даже просто слушать тебя. Каждый раз, когда ты сулишь бабки, я огребаю кучу проблем. На этот раз я хочу получить назад хоть часть моих вложений. Теперь иди и скажи Харпси, чтобы они там зарядили пограничников и собирались в путь. Нам надо во что бы то ни стало переправить камень через границу, а это потребует некоторых хлопот.
Коттедж, выкрашенный в неброский коричневато-серый цвет, прятался в тени сосен и болиголова на острове посреди озера. Само озеро выглядело как серебристое зеркало, в котором отражалось опрокинутое изображение острова. На южном берегу была пристань. Два гидросамолета были спрятаны под деревьями и укрыты камуфляжными сетками.
В тени, неподалеку от пристани, сидел человек с мощной пневматической винтовкой и нервно курил сигарету. Двое других таких же мужчин – так же одетых и вооруженных – патрулировали остров с противоположной стороны, не теряя друг друга из вида.
Из комнаты коттеджа, которую можно было бы назвать столовой, превращенной в мастерскую, доносился разговор на весьма повышенных тонах. Это была лишь одна из ссор, которые непрерывно следовали одна за другой в течение пяти дней после поспешного перелета из Мацатлана.
Пловец ужасно устал от этой нескончаемой ругани, но не знал ни одного ненасильственного способа утихомирить дядю. Все пошло не так, как он планировал. Во-первых, выяснилось, что какой-то мексиканский мальчишка по полицейской фотографии опознал в нем, Пловце, человека, который в непромокаемом костюме выходил из воды, неся в руках маску и какой-то «белый камень».
Люди Джепсона вывезли Пловца из Мексики в контейнере с дынями. Одну из них выпотрошили и засунули туда Марсианский алмаз.
Во-вторых, дядя Пловца – настороженный шумихой, поднятой в прессе, – наотрез отказался сотрудничать со своим непутевым племянником.
Джепсон вышел из себя, отдал соответствующие приказы своим бандитам, и теперь все – дядя, племянник и резчица – были здесь, где-то в Канаде или северной Миннесоте.
Постоянно ссорясь.
Только один человек в бывшей столовой не мог принять участие в этих спорах. Она откликалась на имя Об (хотя люди ее племени называли ее Киунлан, что значило «Красивое Тело»).
Роста в Киунлан-Об было пять футов и один дюйм. Судя по данным лабораторных весов профессора Амино Румеля, весу в ней было сто двадцать семь фунтов девять унций. Иссиня-черные волосы были откинуты назад и перехвачены красной лентой. У нее был низкий лоб, большие, широко расставленные серо-голубые глаза и плоский нос с большими ноздрями. Рот и подбородок были широкими, губы – толстыми. Пятнадцать кривых красных шрамов на левой стороне лица говорили посвященным, что ей пятнадцать лет и что она еще не рожавшая девственница. Одеждой ей служил мешковатый балахон, перехваченный на поясе веревкой. Ноги у нее были мощные, тяжелые и толстые, а грудей было четыре.
Эта особенность сразу привлекла внимание Пловца, но потом он обратил внимание на ее руки. Ладони и пальцы были сплошь покрыты толстыми плотными мозолями, в некоторых местах они огибали пальцы и даже были видны вокруг ногтей.
Сейчас Об стояла возле верстака, которым в бывшей столовой заменили обеденный стол. Одной рукой она держалась за стул, придвинутый к верстаку. Марсианский алмаз лежал на подушке из черного бархата, занимая часть верстака. Молочно-белая поверхность камня отражала желтоватый свет лампы с металлическим кожухом, стоявшей на шарнирной подставке.
Люди в комнате ругались, и Об опасливо переводила взгляд с одного говорившего на другого. Во-первых, было много шума от Груаака, злого бога по имени Профф Эсс Орр. Так же громко, как и он, ругался другой злой бог, большой и сильный Джеп. Его глаза излучали угрозу страшных кар, и он был здесь, очевидно, самым главным.
Иногда тихие звуки издавало маленькое существо, которое сопровождало беса-бога Джепа. Статус этого существа был ей не вполне понятен. Он был отдаленно похож на человека. Лицо его, во всяком случае, было не лишено приятности. Он был чем-то неуловимо похож на саму Об. Она думала, что, может быть, и его тоже, как и ее, похитили эти страшные существа.
– Да, она гений в обработке камня! – злился дядя-профессор. – Да! Да! Но она первобытное существо, и она не может полностью понять, чего мы от нее хотим.
Этот лысый, худой маленький человечек мерил шагами помещение перед Об и верстаком, трясясь от возмущения.
«Воры, убийцы, похитители, – думал он. – Как мог Конрад связаться с этой шпаной?» Втерся к нему в доверие, проник в лабораторию и без всяких извинений притащил в это богом забытое место.
– Что ты болтаешь? – неприязненно спросил Джепсон.
– Я не болтаю, – огрызнулся дядя-профессор и ткнул пальцем в лежавший на верстаке камень – Это… это не обычный алмаз. Это Марсианский алмаз. Превратить эту бесценную реликвию в…
– Заткнись! – коротко приказал Джепсон.
«Калеки с их вечными спорами», – подумал он.
Дядя-профессор бросил взгляд на племянника. В отношениях с ним за время их тайного путешествия было несколько неприятных моментов. Амино снова задумался о племяннике Конраде. Может быть, Джепсон просто обманул мальчика? Этот Джепсон – опустившийся преступник, и деньги, конечно, были от него – все те деньги, которые он израсходовал на создание машины времени. Не втянул ли этот Джепсон бедного Конрада в свои преступные махинации с помощью какой-нибудь страшной угрозы?
– Ты говорил или не говорил своему племяннику, вот этому Пловцу, что твоя девка сможет разрезать Марсианский камень? – неожиданно спокойным тоном спросил Джепсон.
– Да, говорил. Я сказал, что она сможет разрезать любой камень, но…
– Так отлично. Пусть режет.
– Сделайте милость и постарайтесь понять то, что я сейчас скажу, – просительно сказал профессор. – Об, несомненно, сможет разрезать ваш камень. Но ей чужда и незнакома идея специальной огранки, придания алмазу какой-либо формы – она даже не поймет, о чем идет речь. Она привыкла к изготовлению практичных орудий, предназначенных для более простых целей ее…
– Простых-шмостых! – вспылил Джепсон. – Ты просто тянешь время. В чем дело, а? Может, ты все врешь об этой бабе? Я слышал другое – бабы тихо сидели в пещерах и прятались от тигров с шестифутовыми клыками, а камни обделывали мужики.
– Нам придется пересматривать наши прежние представления о разделении труда в каменном веке, – возразил профессор. – Насколько я могу судить по Об, женщины изготавливали орудия труда и оружие из камня, а мужчины охотились. Их общество было матриархальным, женщины были жрицами, Матерями Пещер, так, наверное, их называли.
– Да? Но я в этом не уверен. А что у нее с этими штуками?
– Штуками? – Профессор уставился на Джепсона, недоуменно наморщив лоб.
– У нее их четыре! – рявкнул Джепсон. – Мне думается, что ты пытаешься выдать этого уродца за…
– О, вот в чем дело, – сказал профессор. – Да, действительно, у нее четыре молочные железы, и это очень любопытный факт. В наше время одна из четырнадцати миллионов женщин рождается с бо́льшим количеством молочных желез. Чтобы объяснить это, были выдвинуты три основные гипотезы. Первая – результат мутации. Вторая – поглощенный близнец на ранних этапах эмбрионального развития. Третья – атавизм, регресс, возврат к прошлому. Об – это живое доказательство истинности третьей гипотезы. В ту эпоху чаще рождалось по нескольку детей понимаете? Это очень просто: женщинам приходилось вскармливать больше младенцев сразу. Этот признак, помогавший людям выживать, постепенно исчез, когда стали редкостью многоплодные беременности.
– Да что ты говоришь? – угрожающе произнес Джепсон с оттенком сарказма.
– Джордж был очень доволен, потому что он с самого начала придерживался третьей гипотезы, – сказал профессор, словно не слыша реплики Джепсона.
– Джордж? Кто такой Джордж? – немедленно среагировал тот.
– Мой сотрудник, профессор Джордж Элвин, – ответил профессор.
– Ты ничего не говорил о Джордже, – сказал Джепсон. – Когда я всаживал бабки в твою дурацкую машину, то ни о каком Джордже и речи не было! Кто он? Твой новый кошелек?
– Кошелек? – Профессор беспомощно посмотрел сначала на племянника, потом снова на Джепсона.
Пловец тщетно пытался сглотнуть – в горле пересохло от страха. Пловец боялся, что сейчас Джепсон придет в ярость, и удивлялся, что дядя не видит угрожающей ему опасности.
– Я на самом деле не понимаю, какое отношение имеет мой сотрудник к вашим проблемам, – сказал профессор, – но если…
– Сколько народу знает об этой машине времени? – Джепсон ткнул пальцем в сторону стоявшего в углу ящика. – И об этой бабе, Об?
– Вы знаете, конечно же, и…
– Не умничай со мной, урод! Кто знает?
Профессор вскинул на Джепсона недоуменный взгляд. Только теперь Амино осознал, что гангстер с трудом подавляет вспышку ярости. Во рту у профессора Румеля пересохло. Такие преступники особенно склонны к насилию, а иногда и к убийству.
– Ну, кроме нас, здесь присутствующих, это профессор Элвин и, вероятно, два-три его ассистента. Я не требовал особой секретности, но предложил подождать до тех пор, пока мы проведем полное исследование и сможем опубликовать…
– Откуда взялся этот Джордж? – перебил профессора Джепсон.
– Видите ли, дорогой сэр, кто-то, обладающий соответствующей квалификацией, должен был отправиться в Северную Францию, чтобы найти археологические подтверждения подлинности наших утверждений. Естественно, начнутся крики о мошенничестве…
Джепсон озадаченно нахмурился, переваривая услышанное.
– Архео… На кой черт нужна эта Северная Франция?
Лицо профессора просветлело, как у человека, оседлавшего любимого конька:
– Вы, вероятно, этого не знаете, мистер Джепсон, но палеолитические артефакты имеют отличительные признаки, присущие и самим изготовившим их людям, – признаки настолько же характерные, насколько характерны мазки мастеров живописи. Соблюдая все строгие правила археологии, мы надеемся найти работы Об in situ[34], там, где она их делала.
– Правда? – искренне изумился Джепсон.
– Да, насколько, конечно, нам это удастся. Об из региона, расположенного непосредственно к югу от Камбре. Это не просто научная догадка. У нас есть материальное свидетельство – кусочек обсидиана, именно так я дал ей имя – сокращение от «обсидиан». Когда ее захватили, при ней был кусок этого камня и именно такого типа, который характерен для этого региона. На одежде и коже была обнаружена растительная пыльца; образцы глины на ее подошвах, а также фотография местности, которую мы сделали, когда забирали оттуда Об…
– Так, значит, о ней некоторые тоже знают.
– Именно, – согласился профессор. – Я уверен, что вы понимаете, почему мы не спешили с публикацией и воздержались от праздных спекуляций. Ничто так не искажает научные открытия, как их пересказ в воскресных приложениях газет.
– Да, – согласился Джепсон, – ты мне это уже говорил.
– Есть еще и этическая проблема, – сказал профессор. – Некоторые могут поставить под вопрос нравственный аспект похищения человеческого существа из его привычной среды обитания в прошлом. Лично я склоняюсь к теории о том, что восприятие времени Об отклонилось от нашего в момент ее похищения из ее – и нашего – персонального прошлого. Однако, если вы…
– Да, да! – нетерпеливо заорал Джепсон.
«Черт возьми! – подумал он. – Старый дурак может целыми днями болтать ни о чем. Красивые слова, слова, слова! Много слов! Ни черта эти слова не значат!»
Пловец переводил взгляд с одного на другого и дивился полному отсутствию понимания в общении своего дяди с Джепсоном. С равным успехом профессор мог все это объяснять Об. Пловец нащупал в кармане жаберную маску, размышляя о том, что бегство из этого сумасшедшего дома будет для него наилучшим выходом, если окончательно запахнет жареным.
– Я хотел сказать, – продолжил профессор, – что, если принять это уравнение исторического вмешательства за элемент цельного…
– Хватит! – взорвался Джепсон. – Все это очень интересно. Но я хочу знать другое. Я хочу знать, могу ли я показать этой бабе Об какой-нибудь камень и сказать, что я хочу, чтобы она сделала из другого камня такой же? Может она это сделать или нет?
Профессор вздохнул и в отчаянии всплеснул руками. Ему казалось, что он сумел освоить жаргон Джепсона и донести до него суть проблемы, но все было тщетно. Он ничего не понял.
– Разве ты не говорил, что она спец в этом деле? – спросил Джепсон.
– Надо учесть время, – устало, с безнадежностью в голосе ответил профессор. – Я уверен, что Об может превзойти лучших резчиков по камню в мире. У нас в лаборатории есть несколько синтетических алмазов, и частью нашего исследования является проверка того, что́ она может с ними сделать. Ей надо всего лишь посмотреть на камень, чтобы увидеть естественные линии разлома. Она не колеблется и не делает ошибок. Но я хочу предостеречь вас: в меру своего понимания она может счесть алмаз слишком прочным камнем для использования его в практических целях.
– Но она работала с камнями нормально?
– Если вы предпочитаете их так называть.
– У нее были инструменты получше, чем эти? – Джепсон кивнул в сторону верстака и тисков, укрепленных на его торце.
– Нет, хуже.
– Она поймет, как с ними обращаться?
– Она чувствует инструменты, и ей очень понравилось наше оборудование. Она интуитивный работник. Можно сказать, что она живет камнем. Она наделяет жизнью и душой камни, с которыми работает.
– Понятно, – буркнул Джепсон. – Ну, тогда к делу.
Он повернулся к Об и принялся пристально ее разглядывать.
Она потупилась, не выдержав тяжелого взгляда разгневанного беса-бога. Об поняла, чего они от нее хотели. Она гораздо лучше понимала язык богов, чем позволяла им заподозрить. Напутствие, данное ей Матерью Пещеры, она помнила хорошо: «Имея дело с бесами-богами и духами, будь покорна и выполняй то, что они требуют. Но притворяйся, всегда притворяйся».
Она вдруг ощутила невыносимую ностальгию, губы ее задрожали, но она подавила нахлынувшие чувства. Женщина, готовившаяся стать Матерью Пещеры и умеющая создавать живые орудия, не склонит головы перед бесами-богами. Теперь ей предстояла работа, которой она была обучена. Понимание их слов – не единственный способ угодить их желаниям. Они привели ее в место, где она увидела чудесные орудия труда, а камни были уложены словно для подношения. Один камень был очень трудным, очень твердым; его зерна были соединены и скреплены невообразимо мощными силами. Но Об сможет разглядеть точки входа и поймет, что нужно сделать, чтобы работа получилась.
– Скажи ей, что она должна делать, – приказал Джепсон.
– Я отказываюсь участвовать во всем этом, – сказал профессор.
Пловец побелел, как полотно.
– Никто, – сказал Джепсон, – повторяю, никто не отказывается делать то, что хочу я. Ты, дядя-профессор, сейчас объяснишь этой бабе-резчице, что она должна делать. Ты сделаешь это, или ты увидишь, как мои мальчики разрежут твоего уродца-племянника на мелкие кусочки. Мы же не хотим, чтобы рыбы подавились крупными кусками. Я понятно выразился?
– Вы не осмелитесь, – сказал профессор. Но он еще не успел договорить эту фразу, когда понял, что Джепсон осмелится. Он – преступное чудовище… и все они полностью отданы ему на милость.
Пловец дрожал всем телом. Теперь он страшно жалел, что вообще затеял все это. Жаберная маска ему не поможет. Джепсон не выпустит его живым с острова, если план хоть в чем-нибудь не удастся.
Профессор неохотно и глухо произнес:
– Это все, что вы от меня хотите, мистер Джепсон?
– Хватит болтать! Это мы уже проходили! – заорал Джепсон. – Пусть твоя баба начнет работать с камнем. Умники говорят, что его невозможно разрезать. Так давайте посмотрим, сможет ли она это сделать.
– Это на вашей совести, – сказал профессор.
– Да, да, – сказал Джепсон. – Приступайте.
Затаив дыхание, Пловец смотрел, как профессор подходит к Об. Теперь Пловец со всей ясностью осознал, что у Джепсона были свои планы относительно первобытной резчицы. Марсианский алмаз был лишь первым шагом. Пловец понял, что очень скоро он перестанет занимать какое-либо место в планах Джепсона, а те люди, которые таких мест не занимали, исчезали очень быстро.
Пока эти мысли терзали несчастного Пловца, он вдруг заметил, что Об смотрит на него с таким пониманием и сочувствием, что он подумал вдруг, что, наверное, древние обладали телепатическими способностями, утраченными в ходе приливов и отливов генетической эволюции. Он вдруг ощутил тот ужас, который, видимо, испытывало это существо и который оно так мужественно и умело скрывало. Ее вырвали из дома, из ее времени, навсегда разлучили с друзьями. Ее невозможно отправить назад, потому что машину времени невозможно точно настроить. И вот теперь эта несчастная оказалась в лапах Джепсона.
С Джепсоном надо что-то делать, подумал Пловец. Он задрожал от страха при одной мысли об этом… и от страха перед тем, что будет, если он ничего не предпримет.
– Об, – сказал профессор.
Об посмотрела на Груаака, стараясь всем своим видом показать полную готовность услужить. Благодарение добрым духам, снизошедшим к этому месту, бесы-боги переругались между собой, подумала она.
– Об, – повторил профессор, – посмотри на этот камень. – Он указал рукой на Марсианский алмаз, лежавший на бархатной подушке.
Об послушно посмотрела на камень.
Профессор заговорил медленно и отчетливо:
– Об, ты можешь обработать этот камень?
«Такой трудный камень, – подумала Об. – Но есть способ. Бес-бог Груаак это знает». Выходит, это испытание. Бес-бог испытывает ее.
– Об. Работать. Камень, – сказала она.
Пловец подивился необычному звучанию ее гортанного голоса.
– Сначала ты должна отколоть маленький кусочек этого камня, – сказал профессор.
«Да, это испытание, – подумала Об. – Все знают, что обработка камня всегда начинается с откалывания маленького кусочка».
– Маленький. Кусочек, – согласилась она.
– Здесь есть инструменты, которые тебе нужны? – спросил профессор. С этими словами он указал на тиски, ювелирный молоток и клинья, лежавшие на верстаке.
«Еще одно испытание», – подумала Об.
– Нужно. Во. Да, – сказала она. – Нужно. Онг-онг.
– Что, черт возьми, значит «онг-онг»? – встрепенулся Джепсон. – Никогда не слышал, что резчики пользуются онг-онгом.
– Не имею ни малейшего понятия, – пожал плечами профессор. – Она никогда прежде не употребляла этот термин. – Он озадаченно посмотрел на Джепсона. – Теперь-то вы и сами видите, как ограничено наше общение. Существует пропасть между…
– Так дайте ей онг-онг, – рявкнул Джепсон.
Об посмотрела сначала на одного беса-бога, потом на другого. Должно быть, у них есть онг-онг, подумала она. Если у них есть огонь, то есть и онг-онг. Она перевела взгляд на Пловца, но не увидела в его глазах ничего, кроме страха. Наверное, он тоже человек, как и она. Она снова посмотрела на Груаака. Может быть, и это тоже испытание? Это было загадочно. Она взяла Марсианский алмаз в натруженную, покрытую мозолями руку, провела по камню пальцем.
– Онг-онг.
Профессор пожал плечами:
– Об, у тебя есть онг-онг.
Она вздохнула. Да, это еще одно испытание.
Об взяла Марсианский алмаз двумя руками и направилась в гостиную коттеджа. Там был камин; она учуяла его и видела, когда ее привели сюда.
Гостиная была обставлена тяжелой деревенской мебелью и устлана мексиканскими половиками. Цветастая обивка привела Об в восторженный трепет. У каких животных такая красивая кожа? В земле бесов-богов так много ужасов.
Двое мальчиков Джепсона сидели за круглым столом у окон, выходящих на озеро, ели и играли в покер. Огонь горел в камине, и Об направилась прямо к нему в сопровождении Джепсона, профессора и Пловца.
Мальчики оторвались от карт.
– Ну и фигура. У меня от нее мурашки по коже.
– Да, уж это точно, – сказал его товарищ и посмотрел на Джепсона. – Что она делает с камнем, босс?
Джепсон ответил небрежным, будничным тоном, не отрывая взгляда от Об:
– Заткнитесь.
Мальчики пожали плечами и вернулись к игре.
Об присела на корточки перед камином и зачерпнула небольшую пригоршню сажи.
– Онг-онг, – сказала она. Она поставила алмаз на край камина, плюнула на сажу и скатала из нее комок, которым начала смазывать камень. Своими мозолистыми руками она размазывала сажу по алмазу.
– Что она делает? – спросил Джепсон.
– Этого я сказать не могу, но онг-онг – это сажа, – ответил профессор.
Джепсон теперь во все глаза смотрел на вымазанный сажей Марсианский алмаз. Об взяла его в обе руки, подошла к восточному окну и подняла камень вверх, чтобы рассмотреть его на свет.
«Да, – подумала Об, – свет Всемогущего Огня прошел сквозь камень, а онг-онг затемнил и разбил его на странные рисунки». Она потерла камень, удалила часть сажи, вытерла руки об одежду и снова стала рассматривать камень на свет Всемогущего Огня. Все было так, как учила ее Мать Пещеры. Линии на поверхности камня выдавали мелкие изъяны, а эти линии позволяли рассмотреть внутренние контуры строения камня.
– Это какой-то религиозный ритуал, предшествующий работе, – сказал профессор.
Пловец посмотрел на дядю, перевел взгляд на Джепсона, потом подошел к Об и встал у нее за спиной. Он наклонился и тоже принялся рассматривать камень в ее руках; он видел точки блистающего света и рисунок, образованный этими точками.
Об повернулась к Пловцу и посмотрела ему в глаза. Потом позволила себе застенчивую улыбку, которую быстро стерла с лица, метнув взгляд в сторону Джепсона и профессора.
Пловец, улыбаясь, выпрямился.
Он был сполна вознагражден этой несмелой улыбкой. Она осветила прекрасным светом тяжелые черты лица Об.
– Странно, – задумчиво произнес профессор. – Наверное, это поклонение солнцу. Надо глубже разобраться в ее религиозных верованиях…
– Когда она сотрет это дерьмо и возьмется за дело? – недовольно поинтересовался Джепсон.
– Об. Работать, – сказала она.
Она вернулась в импровизированную мастерскую и положила камень на прежнее место – на черную бархатную подушку.
Пловец решил подойти ближе, но сильная рука легла ему на плечо. Он оглянулся и увидел оскалившегося в нехорошей улыбке Джепсона.
– Ты бы лучше отошел в сторонку, мальчик, – почти ласково сказал Джепсон.
Пловец задрожал. В голосе Джепа он не просто услышал приказ, но и ощутил какое-то окончательное решение.
Как раз в этот момент у южного окна запела птичка.
Об посмотрела в окно и улыбнулась. Птичья песенка была ей хорошо знакома, она понимала этот голос, он говорил: «Это моя земля, это мой куст». Она обернулась и встретила сумрачный взгляд Джепсона.
– Режь этот чертов камень!
Она съежилась. В голосе Джепсона она отчетливо услышала смерть.
Профессор направил свет лампы на верстак и тронул Об за плечо.
Она подняла голову, всмотрелась в лицо профессора и уловила в его глазах выражение страха. Груаак боится? Значит, здесь и между бесами-богами тоже нет согласия! Мысли Об путались. Она склонилась над верстаком, поместила камень в тиски и принялась поворачивать его, стараясь определить лучшее положение, потом закрепила камень в тисках. Какие хорошие орудия у этих бесов-богов.
Джепсон обошел верстак и встал так, чтобы лучше видеть, что будет делать Об. Он вытер вспотевшие ладони о штаны. Раньше ему уже приходилось наблюдать работу резчиков. Перед первым ударом молотка время всегда тянулось нестерпимо долго. Напряжение нарастало, нарастало, и, когда нервной энергии становилось достаточно, резчик наносил первый удар по камню… да, пока все правильно.
В ожидании этого момента Джепсон испытывал какое-то дурманящее чувство, глядя на действия Об.
Некоторое время она смотрела на разложенные на верстаке клинья, потом выбрала один и приложила его к алмазу. В другую руку она, не спеша, взяла молоток.
Джепсон ожидал, что теперь Об начнет перемещать клин, находя для него лучшее положение, но буквально подпрыгнул от изумления и неожиданности, потому что первый удар последовал сразу.
Тук!
От Марсианского алмаза откололась длинная узкая полоска и упала на верстак.
Тук!
Откололся еще один кусок, на этот раз поменьше.
Тук!
Джепсон вышел из оцепенения, когда от камня отвалился третий фрагмент.
– Постой! – крикнул он.
Тук!
Об ослабила тиски, повернула камень и снова закрепила его.
Тук!
– Скажи ей, чтобы она остановилась! – промычал Джепсон.
Тук!
К профессору вернулся дар речи.
– Об!
Она обернулась, по-прежнему держа молоток и режущий клин на алмазе.
– Стоп работать, – сказал профессор.
Она послушно опустила молоток.
Джепсон поджал губы и издал неопределенный звук:
– Ууух!
Он взял с верстака самый большой осколок и повертел его в пальцах.
– Этот камень нельзя разрезать! Как же, как же! Ух ты!
Он бросил осколок на верстак, достал из наплечной кобуры пистолет и направил его на Пловца.
– Ничего личного, Пловец, – сказал он. – Но, знаешь, ты стал мне обузой. Да и дяде-профессору нужно преподать урок послушания. Я его предупреждал.
– Вы этого не сделаете, – пролепетал профессор
Джепсон метнул на него насмешливый взгляд.
В этот момент действиями Пловца руководило исключительно отчаяние. Он резко отклонился в сторону и ударил ногой по руке Джепсона, державшей оружие. Годы тренировок не прошли даром. Удар был достаточно силен, чтобы выбить пистолет из руки как раз во время выстрела. Оружие издало резкий шипящий звук, и отравленный дротик вонзился не в грудь Пловца, а в потолок. Пистолет, вертясь, покатился по полу.
На мгновение Об оцепенела от ужаса, так ее напугали действия Пловца. Он восстал против беса-бога! Но она и сама слышала смерть в его голосе и понимала, что даже пеночка бросится на человека, если у нее будут на то достаточные причины. Так почему же тогда человеку не напасть на беса-бога?
Не успел Джепсон открыть рот, чтобы позвать своих мальчиков, как Об опустила на его голову свой мозолистый кулак. Раздался звук, похожий на звук приземления на пол спелой дыни, а затем хруст сломанного позвоночника. Удар Об сломал Джепсону шею. С глухим стуком он грохнулся на пол.
Пловец стремительно нагнулся и подобрал пистолет; потом подполз к двери в гостиную и внимательно прислушался, чтобы понять, привлек ли шум в мастерской внимание мальчиков.
– Мой бог, мой бог! – восклицал потрясенный профессор.
Снаружи доносились только обычные звуки – шаги на втором этаже в спальне, скрип кровати, шум текущей из кранов воды. Кто-то насвистывал.
Пловец обернулся.
Об стояла над трупом и смотрела на него с нескрываемым удивлением.
Пловец пересек комнату и склонился над телом Джепсона, внимательно его осмотрел.
– Мертв, – объявил он и ободряюще улыбнулся Об. Впрочем, сам он никакой бодрости не испытывал. – Мы крупно попали, дядя, – сказал он. – Если сюда войдет кто-то из мальчиков…
Профессор с большим трудом подавил дрожь.
– Что мы будем делать?
– У нас только один выход, – ответил Пловец. – Об, помоги мне задвинуть эту падаль за верстак.
Он наклонился и попытался сдвинуть труп с места.
Об мягко отстранила его, одной рукой подняла труп за пояс. Голова Джепсона откинулась назад, руки волочились по полу.
Пловец судорожно сглотнул и показал Об, куда положить труп. Вместе они затолкали его в угол и подвинули верстак, чтобы закрыть его.
– Боже мой! – прошептал профессор. – Она же сильна, как бык!
– Теперь слушай меня внимательно, – сказал Пловец, обращаясь к дяде. – Об должна продолжить работу, как будто ничего не произошло. Я постараюсь добраться до озера. Если мне удастся нырнуть, то я выберусь отсюда и приведу помощь. – Он протянул профессору пистолет Джепсона. – Положи его в карман, но стреляй только в случае крайней необходимости.
– Это страшно, – сказал профессор.
– Будет еще страшнее, если ты меня не послушаешься, – хрипло произнес Пловец. – Клади пистолет в карман.
Профессор вздрогнул и подчинился.
– Теперь вели ей приступить к работе, – сказал Пловец.
Профессор суетливо кивнул и обратился к Об.
– Ты… работа… камень, – четко проговорил он.
Об не двинулась с места, внимательно разглядывая профессора. Она удивилась повелительным интонациям, с которыми человек обращался к бесу-богу. Человек может повелевать богами.
– Прошу тебя, Об, – сказал Пловец, – продолжай работать.
На лице Об появилось выражение сродни религиозному поклонению, когда она посмотрела на Пловца.
– Ты. Хотеть. Об. Работать? – спросила она.
– Ты работай, – ответил Пловец и похлопал ее по руке.
Губы ее снова тронула застенчивая улыбка. Она вернулась к верстаку и алмазу.
– Об. Работать? – еще раз спросила она.
Пловец взглянул на дядю, который никак не мог оправиться от потрясения и смотрел прямо перед собой остекленевшим взором.
– Дядя?
Профессор тряхнул головой и посмотрел на Пловца почти осмысленным взглядом.
– Если кто-нибудь спросит, где Джеп, – сказал Пловец, – скажи, что он пошел прогуляться, а тебя оставил наблюдать, как работает Об. Понял?
Профессор перевел дух:
– Я все понял, Конрад. Я должен притворяться и врать. Но поспеши. Это просто отвратительно.
Тук!
Об отколола от камня еще один фрагмент.
Тук!
Пловец глубоко вздохнул. Времени на страх уже не было, и он должен забыть о том, что он – патологический трус. Жизни дяди и этой странно привлекательной первобытной женщины зависели от него. Он собрался с духом, выскользнул из комнаты и боковым коридором вышел на кухню. Там никого не было, только на плите, на огне, стояла кастрюля. Пряный запах какого-то блюда преследовал Пловца, пока он выходил из дома через заднее крыльцо.
Мягкий бриз шевелил верхушки сосен. Пловец посмотрел вверх, отметил положение солнца – до полудня было еще довольно далеко. Он заметил с двух сторон какое-то движение – это патрули обходили берег.
Неимоверным усилием воли Пловец заставил себя идти к озеру неторопливым вальяжным шагом. Он решил выйти к берегу между двумя патрульными. На берегу лежало поваленное дерево; крона его покоилась в воде, ветви были частично погружены в озеро, а частично поднимались кверху. Он сел на песок рядом с лежащим деревом в нескольких дюймах от воды и принялся, словно праздно развлекаясь, бросать сосновые шишки в воду. Патрульные, скользнув по нему равнодушным взглядом, прошли мимо.
Пловец сидел на берегу, раздумывая, почему находит Об такой привлекательной. Поразмышляв, он решил, что она нравилась ему, потому что была единственной женщиной, смотревшей на него без всякого отвращения.
Патрульные встретились за его спиной, разминулись и пошли в разные стороны. Теперь оба повернулись к нему спиной. Он достал из кармана маску, надел ее, скользнул в воду между ветвями поваленной сосны и нырнул. Годы практики сделали его движения почти полностью бесшумными.
Он неторопливо выплыл на середину, держась ближе к дну. Непромокаемый костюм раздулся вокруг него, и Пловец специальными шнурками затянул его.
Оказавшись в самом глубоком месте, он повернул каблуки ботинок, и из подошв веером развернулись ласты. Подгоняя себя мощными гребками, он стремительно поплыл к противоположному берегу, время от времени сверяя направление по наручному компасу.
Им владели сейчас странные чувства, и не в последнюю очередь это было чувство очищения, чувство разрыва с преступным прошлым. Кодекс был однозначным – нельзя доносить на товарищей независимо от причин.
Но теперь он вынужден донести. В противном случае может погибнуть женщина, которая стала очень важной для него.
Когда Пловец впоследствии вспоминал этот день, который власти назвали «днем разгрома банды Джепсона», он казался ему сном, нереальным, но очень ярким сном.
Заплыв под водой озера прошел абсолютно спокойно, в нем не было ничего необычного, и он не стал частью незабываемого сновидения. Пловец вынырнул на противоположном берегу в месте, откуда остров был не виден, выбрался из воды и по узкой извилистой лесной тропинке, петлявшей между кустами и деревьями, очень скоро вышел на грунтовую дорогу, по обочинам которой высились валы срезанного ножами бульдозеров дерна. Эта дорога вывела его на шоссе, где его подобрал ехавший на грузовике фермер.
Пловец почему-то не запомнил его лица, но зато ему в память навсегда врезался его немного гнусавый голос и темная родинка на костяшке указательного пальца правой руки. Почему-то Пловцу показалось очень важным, что фермер вез капусту, которая пахла свежевскопанной землей.
Тревога за Об держала Пловца в напряжении; он нетерпеливо ерзал на краю сиденья.
Фермер называл его «соседом» и жаловался на высокие цены на удобрения. Пловцу он задал один-единственный вопрос:
– Куда путь держишь, сосед?
– В город, – ответил Пловец.
Городом, согласно щиту на дороге, оказался Аккервиль, население – двенадцать тысяч девятьсот восемь человек. Фермер высадил Пловца перед высоким зданием, которое наверняка было построено на рубеже веков: это был огромный куб из стекла и алюминия. Вывеска над входом гласила, что это административный центр округа Крейн.
Часы пробили полдень, когда Пловец вошел в здание и, ориентируясь по указателям, направился в кабинет шерифа. Это место он потом вспоминал по запаху (в коридорах пахло дезинфекцией с сосновым ароматизатором); однако больше всего ему запомнился сам шериф – высокий, худощавый человек в старомодном костюме и западной шляпе, который, как только Пловец вошел в кабинет, сказал:
– Вы, должно быть, Конрад Румель. Ральф Абернети только что позвонил из машины и сказал, что привез вас в город.
Сам факт, что фермер из Северной Миннесоты смог его опознать, помог Пловцу понять, что он попал в жернова весьма эффективной системы. В дверях, за его спиной появились вооруженные сотрудники шерифа. Они не скрыли удивления, не обнаружив оружия у Пловца. Его препроводили в обшитый деревянными панелями кабинет, окна которого выходили на улицу и как раз на то самое место, где его высадил фермер.
Ральф Абернети. Это имя в его воспоминаниях не было связано ни с каким конкретным лицом. Пловец никак не мог понять, каким образом он смог проехать с фермером в кабине довольно долго и не запомнить его лица.
Об! Помни о ней и об опасности!
Шериф хотел знать все о Марсианском алмазе.
Пловцу пришлось рассказывать одну и ту же историю трижды, сначала шерифу и его помощникам, потом лысому седобородому толстяку, который представился окружным прокурором. Все эти люди нисколько не были озабочены экстренностью ситуации и очень неторопливо задавали свои вопросы.
Потом в комнате вдруг стало очень многолюдно. Шериф и окружной прокурор были отодвинуты на задний план. Все пришедшие весьма почтительно обращались к Уоллесу МакПрестону, стройному мужчине ростом не более пяти футов двух дюймов, с серо-стальными волосами и широким ртом, который все время беспечно улыбался. Правда, эта улыбка ни разу не коснулась больших голубых глаз этого человека.
– Я специальный помощник президента, – сказал Пловцу МакПрестон.
Пловцу даже не пришло в голову спросить: «Президента чего?»
МакПрестон начал задавать интересующие его вопросы. Правда, некоторые повторялись, Пловец уже слышал их от шерифа и прокурора, но в основном МакПрестона интересовало то, как Румель сумел потопить советское пропагандистское судно. Знает ли Пловец, что он расколол корабль пополам? Входило ли это в его намерения? Как он определил место закладки взрывчатки? Насколько велик был каждый заряд? Как он его рассчитывал и почему именно так? Тип детонатора? Насколько далеко он отплыл, чтобы избежать воздействия ударной волны? Какие детали конструкции корабля указывали на его уязвимые места? Каким аппаратом он воспользовался для того, чтобы вскрыть контейнер с алмазом? Почему он выбрал именно это время для проведения операции?
Постепенно Пловец стал различать лица в толпе, окружавшей МакПрестона. Особенно привлекал внимание один – мощного сложения великан с квадратным лицом, стоявший слева от МакПрестона. Глаза как две темно-коричневые пещеры над крючковатым носом, волосы цвета темной соломы с обеих сторон прикрывают залысины на висках. Этот человек проявлял повышенный интерес к тому, как именно Пловец потопил судно.
Однако ни один из этих людей, казалось, не понимал срочности дела, нисколько не волновался за жизнь Об… и дяди Амино.
МакПрестон задавал все новые и новые вопросы, уточняя детали истории, рассказанной Пловцом. Этим вопросам не было конца.
Расположение контейнера с алмазом – как оно повлияло на выбор места закладки взрывчатки?
– Послушайте! – неожиданно взорвался Пловец. – Вы что, не понимаете, что будет, если подручные Джепсона обнаружат, что он мертв?
– Подручные Джепсона никуда не уйдут, – сказал МакПрестон.
– Но они убьют Об… и моего дядю.
– Сильно в этом сомневаюсь, – сказал МакПрестон. – Теперь относительно этой Об. Вы говорите, что ваш дядя забрал ее из прошлого на машине времени?
Пловцу пришлось объяснять им, что́ это за машина, рассказывать о деньгах Джепсона, о прорыве, о поломках в системе управления машиной. С каждым новым вопросом Пловец чувствовал, как утекает время, отпущенное Об и дяде Амино.
– Машина времени, – насмешливо произнес МакПрестон.
Крючконосый дернул МакПрестона за рукав. МакПрестон поднял голову и спросил:
– В чем дело, Миш?
– Давайте выйдем, нам надо поговорить.
Оба покинули кабинет.
Время тянулось томительно медленно. Пловец начал терять надежду.
МакПрестон и его товарищ вернулись в сопровождении армейского генерала и полковника рейнджеров. Полковник как раз говорил, когда они входили:
– Триста восемьдесят солдат, одиночные скутеры и портативные реактивные аппараты, плюс двадцать пять летающих танков морской пехоты – этого должно хватить с лихвой.
– Что делать с ним? – спросил генерал, посмотрев в сторону Пловца.
– Румель полетит с нами, – ответил МакПрестон. – Вы же слышали, что сказал президент.
– У нас еще три часа до сумерек, – заметил полковник. – Это масса времени.
– Вам нужен транспорт? – спросил генерал.
– Мы воспользуемся нашим бортом, – сказал МакПрестон.
– Держитесь большой высоты, пока не получите наш сигнал, – посоветовал генерал. – Думаю, ваш борт недостаточно бронирован.
– Это президентский-то борт? Вы шутите, генерал! – усмехнулся МакПрестон.
– Тем не менее я настаиваю, чтобы вы не приближались к месту до окончания перестрелки, – возразил генерал. – Мы не знаем, чем они вооружены.
– Какая перестрелка? – обеспокоенно спросил Пловец.
– Мы собираемся войти туда и спасти вашего дядю и вашу первобытную подругу, – сказал МакПрестон, потом покачал головой и повторил: – Машина времени…
Пловец набрал в легкие воздуха и выпалил:
– Вы знаете, где они?
– У нас есть план дома; мы получили его от архитектора, – ответил МакПрестон. Он отошел, потом оглянулся. – Один из парней Миши только что передал мне самый потрясающий рапорт, какой я когда-либо видел в жизни, – это рапорт о профессоре Элвине, который сейчас находится во Франции, в Камбре. Вы знакомы с этим Элвином?
– Я знаю, кто он, – ответил Пловец. Он перестал задавать вопросы, надеясь, что теперь эти люди все-таки приступят к операции по спасению пленников.
– Машина времени, – в который уже раз пробормотал МакПрестон, но в голосе его скорее слышалось не сомнение, а восхищение.
Пловец ощутил прикосновение холодного металла к левому запястью. Опустив глаза, он увидел, что прикован наручниками к левой руке крючконосого товарища МакПрестона – Миши.
– Мое имя – Миша Левински, я из уголовной полиции, – сказал он, сверля Пловца неприветливым взглядом. – Мне надо поговорить с вами, Румель, о вашей Мацатланской операции. Она просто прелестна.
Уголовная полиция, подумал Пловец. Да мало того, еще президент, армия, рейнджеры, морская пехота. У него было такое ощущение, что он попал на гигантский бильярдный стол, где оказался в роли выпущенного шарика, который летит от лузы к лузе, а МакПрестон кричит: «Попадание! Попадание! Попадание!»
– Давайте начнем, – сказал Левински.
Объединенный отряд вторгся на озерный остров со стороны послеполуденного солнца с оглушительным ревом и скрежетом, как рой разъяренных насекомых, атакующих вражеский муравейник. Бронированные армейские скутеры окружили остров по периметру. Летающие танки морской пехоты затмили небо. Рвавшиеся в атаку рейнджеры взлетали из-за деревьев и снова приземлялись, пользуясь портативными ранцевыми реактивными двигателями.
Пловцу, сидевшему в заднем отсеке президентского вертолета, зависшего на высоте семи тысяч футов к юго-востоку от места атаки, весь этот пандемониум казался какой-то безумной игрой. Он не мог связать свои действия с тем результатом, который видел теперь. Если бы не тревога за Об и дядю, он нашел бы это зрелище смехотворным.
Вертолет снизился до высоты трех тысяч футов, подлетев ближе к месту действия.
Пловец обернулся к МакПрестону:
– Они живы?
– Пока не знаю, – ответил тот. – Отличная операция, правда, Миш?
– Слишком много людей, – проворчал в ответ Левински. – Они же сыплются друг другу на головы.
– А вы как думаете, Румель? – спросил МакПрестон.
– Что?
– Красивая операция?
«Они сошли с ума», – подумал Пловец, а вслух сказал:
– Я согласен с мистером Левински. У Джепсона там не больше двадцати человек… по моим подсчетам. Я бы прикрылся броней и ограничился десантом человек в пятьдесят.
– Куда бы ты ударил? – спросил МакПрестон.
Левински кивнул.
– Я бы высадился на крыше дома.
Вертолет снизился до высоты пятисот футов над юго-восточным берегом озера. Пловец явственно слышал одиночные винтовочные выстрелы. Каждый из них мучительным страхом отзывался в его душе.
Об…
Внезапно на острове воцарилась первозданная тишина, нарушаемая лишь голосами, эхо которых далеко разносилось по глади озера. К пристани потянулась цепочка людей с поднятыми руками. Их вели к скутерам.
На панели управления вертолета раздался сигнал.
– Ну вот и все, – сказал МакПрестон. – Садимся.
Вертолет приземлился на поляне возле коттеджа. Ветер от винтов поднял в воздух тучу сосновых иголок, которые, медленно кружась, начали спускаться вниз, когда двигатели заглушили.
МакПрестон открыл иллюминатор, чихнул от пыли.
К вертолету подбежал капитан рейнджеров, козырнул и доложил:
– Все в порядке, сэр. Профессор Румель и – э-э – женщина в доме. Они в полной безопасности.
Впервые за все это время Пловец облегченно вздохнул.
– Какие потери? – спросил Левински.
– Простите, сэр? – Капитан наклонился к Левински.
– Потери! – крикнул тот.
– У нас десять раненых, сэр, – попали под наш же перекрестный огонь. Но ничего серьезного. Мы убили двоих – э-э – людей. Четырех ранили.
МакПрестон нажал кнопку в подлокотнике кресла. Стеклянный колпак крышки самолета с шипением откинулся назад.
– Пятьдесят человек на крышу, – буркнул Левински, – и этого было бы много.
– Отлично, капитан, – сказал МакПрестон. – Теперь доставьте сюда профессора Румеля и женщину. Мне не терпится познакомиться с ними.
Капитан заколебался:
– Понимаете, сэр… мы получили приказ бережно обращаться с ними, и мы…
– Так доставьте их сюда!
– Сэр, женщина отказывается прекращать работу.
– Работу?
– Сэр, профессор Румель говорит, что она подчинится приказу только его племянника. – Капитан кивнул в сторону Пловца.
Пловец выслушал все это молча, но посмеиваясь про себя. Ему нравился этот капитан. Ему нравился МакПрестон. Он был просто влюблен в Мишу Левински и во всю эту толпу вояк. Он очнулся от своих мечтаний, ощутив на себе пристальные взгляды МакПрестона и Левински.
– О чем еще вы нам не сказали? – спросил Левински.
«О том, что Об работает с алмазом», – подумал Пловец. Сглотнув, он произнес:
– Думаю, что я ей нравлюсь.
– Вот как? – сказал МакПрестон.
– Да, и это хорошо, – сказал Пловец.
– Судя по описаниям, она довольно странно выглядит, – произнес МакПрестон. – Что в ней хорошего?
Пловцу вдруг резко разонравился МакПрестон. От помощника президента не ускользнуло, что настроение Румеля изменилось.
– Может быть, мне неверно ее описали, – поспешно добавил МакПрестон.
– Уолли, ты бы лучше помолчал, – сказал Левински.
В последовавшей неловкой тишине Пловец взглянул на Левински и задумался: «Об – уродка? Она не более уродлива, чем я! У нее есть лишняя грудь. В ее время это было преимуществом. Она не виновата, что ее похитили из ее эпохи. Она не просила, чтобы ее переносили в наше время и насмехались над ней, просто из-за того, как она выглядит. Она нормальная здоровая женщина, и уж точно, нормальнее и здоровее этого недомерка МакПрестона».
МакПрестон, покраснев от гнева, обратился к капитану рейнджеров:
– Она отказывается идти сюда? Но почему? У вас что, не хватает людей, чтобы доставить ее сюда силой?
– Сэр, там в комнате стоит верстак весом в четыреста фунтов. Они спрятали за ним труп Джепсона. Мы хотели сдвинуть верстак, чтобы извлечь труп. Сэр, она подняла верстак одной рукой.
– Четыреста фунтов? Одной рукой?
– Да, сэр. Да… и Джепсон на самом деле оказался мертв, сэр. У него раскроен череп. Профессор говорит, что она разбила ему голову одним ударом кулака.
– Кулака? – МакПрестон в ярости обернулся к Пловцу. – Румель, что же это за женщина?
– Обычная, нормальная женщина, – ответил Пловец.
– Но…
– В ней нет ничего необычного! – горячо заговорил Пловец. – Может быть, в своей эпохе ее вообще считали слабенькой. Она не просила, чтобы ее переносили к нам, МакПрестон. Она не просила, чтобы ее судили по ее внешности.
МакПрестон всмотрелся в лицо Пловца, подмечая каждую деталь – от низкой границы роста волос до скошенного подбородка. Подумав, он сказал:
– Простите, мистер Румель. Это моя оплошность.
Пловец снисходительно кивнул, подумав: «Она слушается только меня». Его переполняла поистине сумасшедшая радость. Он вдруг почувствовал, что его левую руку потянули вверх. Левински разомкнул наручники.
– Миш, что ты делаешь? – поинтересовался МакПрестон.
– Разве это не очевидно?
– Постой, Миш, – сказал МакПрестон. – Я сочувствую твоим порывам, и президент тоже их понимает, но есть некоторые препятствия. Этот человек совершил преступления, которые…
– Он лучший минер-подрывник из всех, каких я знаю, – сказал Левински.
– Но вспомни о русских! – с недовольным видом произнес МакПрестон.
– Мы подсунем им Джепсона, – возразил Левински. – Джепсон мертв. Он не возразит… и не станет оспаривать нашу версию произошедшего.
Пловец помассировал запястье, натертое наручниками, и перевел взгляд с МакПрестона на Левински. Для него их разговор не имел ни малейшего смысла. Капитан, продолжавший стоять у иллюминатора, тоже был сильно озадачен.
– Но Румеля опознали! – кричал МакПрестон.
– Вот как?
– Вот так! Русские узнают, что он соучастник. И какая тебе от него польза? У него такое лицо – простите меня, мистер Румель, но это правда, – что миннесотский фермер опознал его, лишь пару раз увидев его фотографию в газете до того. Как ты спрячешь его от русских?
– Не глупи, Уолли! Я не хотел его использовать. Мне нужны его знания, его опыт. Я хочу, чтобы он преподавал в академии.
– Но если мы не сдадим его прокурорам вместе с остатками банды…
– Но что, если мы объявим его нашим агентом? Скажем, что он был внедрен нами в банду Джепсона?
– Ты это сам сказал, Миш, я тебя не просил. Они знают, кто у нас эксперт. Они, русские, знают, кто потопил их судно.
– И?
МакПрестон нахмурился.
– Ты же слышал, что говорил президент, – сказал Левински. – Если Румель проявит желание сотрудничать и если мы после проведения полевого расследования сочтем это целесо- образным…
– Мне это очень не нравится.
– Русским это тоже не понравится. Особенно если мы отдадим им алмаз и банду, точнее то, что от нее осталось.
– Судно!
– За судно нам придется принести извинения.
«Отдадим им алмаз, – эхом отозвалось в мозгу Пловца. – О, боже! Ведь Об продолжает долбить этот проклятый алмаз и скоро разобьет его на мелкие куски!»
– Мне придется подумать об этом, – сказал МакПрестон. – Подкинуть русским эту мелкую неприятность доставит мне такое же удовольствие, как и тебе. Но есть и другие соображения. – Он посмотрел на капитана рейнджеров. – Что вы стоите?
– Сэр?
– Отведите нас к профессору Румелю и этой… женщине.
– Сэр, я… я думаю, что нам стоит поторопиться.
– Почему?
– Сэр, я пытался, сэр… но, видите ли, ее работа… она раскалывает Марсианский алмаз.
Пловец не подозревал, что МакПрестон способен так быстро двигаться. Он рывком распахнул дверь кабины, схватил Пловца за руку и бегом потащил его за собой к дому. Следом за ними рванули и вооруженные солдаты. Вся эта толпа вбежала на крыльцо и кинулась в гостиную.
Стекла окон были выбиты, стул перевернут, на стенах виднелись следы пуль. Оцепление расступилось, и МакПрестон с Пловцом ворвались в мастерскую.
МакПрестон резко остановился. Пловец уткнулся ему в спину, а в спину Пловца уперся Левински, бежавший следом.
– Что это за звук? – спросил МакПрестон.
Пловец сразу узнал его. Звук доносился из коридора.
Тук!
Тук!
Тук!
МакПрестон выпустил руку Пловца и ринулся на звук, как бык, сметающий все на своем пути. Тычок сзади от Левински заставил Пловца двинуться следом. Было такое впечатление, что его гонят на казнь. Казалось странным и смешным, что они бежали в такт ритмичному стуку молотка.
Они вломились в мастерскую.
Это помещение казалось не тронутым перестрелкой, если не считать одного разбитого окна. Профессор Румель стоял возле него. Он обернулся на звук шагов, увидел племянника и буднично сказал:
– Конрад, слава богу, ты пришел. Она не делает того, что я прошу.
МакПрестон остановился в добрых шести футах от того места, где работала Об, и окинул взглядом ее коренастую загорелую фигуру, отметил сосредоточенность, сквозившую в каждом движении, играющие мышцы спины. Пловец и Левински остановились прямо за ним.
Тук!
Тук!
Профессор бросился к Пловцу:
– Здесь творилось что-то невообразимое!
– Господи, Румель, остановите ее! – прохрипел МакПрестон.
– Я пытался, – ответил профессор. – Она просто не обращает на меня внимания.
– Не вы! – заорал МакПрестон.
Тук!
Профессор дернулся и уставился на МакПрестона.
– Может быть, она послушает вас. – МакПрестон умоляюще смотрел на Пловца. Наверное, МакПрестон хорошо запомнил слова капитана о том, что эта женщина играючи подняла одной рукой верстак весом четыреста фунтов.
Пловец попытался заговорить, но горло горело так, словно в него вставили горячую кочергу. Он медленно обошел МакПрестона и, подойдя к Об, коснулся ее руки.
Об бросила молоток и клин и вперила в Пловца такой взгляд, что он предпочел быстро отступить на шаг. Однако, узнав его, Об улыбнулась. Лучистая улыбка загипнотизировала Пловца.
– Об, ты можешь закончить работу, – прошептал Пловец.
Продолжая улыбаться, она подошла вплотную к нему, прикоснулась к его щеке мозолистым указательным пальцем, что служило в ее пещере приглашением и проверкой эмоции, которую она прочитала в его глазах. На его щеке не было шрамов, отсчитывающих прожитые годы, – и кожа его была такой сладкой, такой мягкой… как кожа детей Матери Пещеры. Пловец, кажется, понял ее игру. Он потянул ее в сторону, откинул прядь волос и провел пальцем по ее уху.
Об хотела взять его за руку, отвести к верстаку и показать работу, но боялась нарушить этот молчаливый диалог.
– Кругом свистели пули, – рассказывал между тем профессор Румель, – но она не обращала на них ни малейшего внимания. Она продолжала работать, как будто… – Голос его дрогнул и пресекся. Помолчав, он добавил: – Господи, она же не имеет никакого представления о пулях.
Пловец слышал этот голос, словно во сне. Он при этом боковым зрением видел, что МакПрестон и Левински подошли к верстаку, склонились над ним, о чем-то беседуя. То, что прочитал Пловец на лице Об, делало все остальное неважным и ненужным.
Об вспомнила слова Матери Пещеры: «Это нормально – играть с самцами и пробовать их, но, когда приходит время окончательного выбора, моя волшебная воля скажет тебе, кого выбрать. Ты сразу это поймешь».
Как мудра была Мать Пещеры; она знала, что говорила и что думала Об. Как сильна магия Матери Пещеры!
Пловец чувствовал, что оживает; это было его второе рождение, оставившее позади смутное воспоминание о прошлой жизни как о времени призрачного небытия. Ему захотелось обнять Об, но он опасался, что она ответит слишком энергично. В приливе нежности она может забыть об осторожности и сломать ему ребра. У нее к тому же не было представления о личных границах, навязанного современной культурой. Можно было только вообразить, что могло последовать после попытки ее поцеловать.
Он медленно отстранился.
Об, отметив его сдержанность, подумала: «Он сейчас думает о бесах-богах. Мы должны отвлечь их, заинтересовать их другими вещами. Тогда они, может быть, займутся своими громами и молниями, а смертным позволят делать то, что интересует смертных».
Но в этот момент Пловец думал не о бесах или богах, а о возможных последствиях. Сейчас он удивлялся тому, что раньше его никогда не интересовали юридические последствия его шалостей. Марсианский алмаз привлекал его, потому что его похищение он считал великолепной веселой забавой. Но после того, что стало происходить с камнем и вокруг него, он понял, что МакПрестон и Левински будут вынуждены выдать его русским. Не могут же они предъявить им груду мелких осколков и сказать: «Простите, парни, но он рассыпался». Все рассыпалось, но единственное, что сейчас вызывало у Пловца страх, – это мысль о том, что станется с Об.
Последствия было уже невозможно игнорировать. МакПрестон и Левински ожесточенно спорили.
– Говорю тебе, это катастрофа! – горячился МакПрестон.
– Уолли, не будь тупицей, – ответил Левински.
– Но что мы скажем русским?
«Действительно, – подумал Пловец. – Что мы скажем русским?»
– Все очень просто, – произнес Левински. – Эта доисторическая женщина решила проблему за нас. Она создала для нас пропагандистское оружие, которое мы можем продемонстрировать всему миру!
– Ты просто…
– Да нет, правда! В мире не найдется человека, до которого не дошел бы такой аргумент. – Левински понизил голос: – Алмаз, который невозможно разрезать, ты не видишь? Мы можем сказать, что планировали это с самого начала. Мы отдадим им банду Джепсона и… – он указал на какой-то предмет, который Пловец не видел из-за спины МакПрестона, – …предъявим им этот предметный урок.
Пловца объяло безмерное любопытство. Он пошел было к верстаку, но Об опередила его, оттеснила в сторону МакПрестона, взяла с верстака что-то блестящее и повернулась к Пловцу.
– Об. Работать. Для… ты.
Потрясенный и восхищенный Пловец принял от нее предмет, поняв теперь, что имел в виду Левински, говоря о предметном уроке.
Об сделала из Марсианского алмаза наконечник копья – прекрасно уравновешенный и мастерски исполненный. Теперь Пловец держал его в руках – теплый и блестящий.
– Ты… хочешь? – спросила Об.