Каждый разум на Земле, способный понять задачу, сосредоточился на космическом корабле, пассажиры которого выдвинули ультиматум. «Говорите или умрите!» – кричали газетные заголовки.

Уровень самоубийств все еще возрастал. Активизировались религиозные секты. Книга автора-фантаста «Что значит для вас смертоносный межгалактический корабль!» побила все прошлые рекорды книжных продаж. И это продолжалось вот уже семь пропитанных паникой месяцев.

Корабль, появившийся в свинцовом небе над Орегоном из ниоткуда, напоминал по форме чудовищную, исполинскую парамецию, края которой трепетали, подобно краям мифического летучего ковра. Пятеро зеленокожих, похожих на лягушек пассажиров корабля выдали представителям каждого крупного правительства по одному экземпляру напечатанного на бархатистой бумаге текста ультиматума. Все тексты были безупречно сформулированы на соответствующем родном языке адресатов.

«От вас требуется собрать ваших самых одаренных специалистов в области человеческой коммуникации. Мы намерены дать вам задачу. Мы откроем для вас пять одинаковых помещений на нашем судне. В каждом из них будет присутствовать один из нас.

Ваша задача – наладить с нами контакт.

Если вы преуспеете, то получите существенные награды.

Если вы потерпите неудачу, это приведет к уничтожению всей разумной жизни на вашей планете.

Мы с глубочайшим сожалением объявляем об этой угрозе и призываем вас изучить атолл Эниветок, чтобы увидеть небольшую демонстрацию наших сил. Мы убрали ваши искусственные спутники с орбиты.

Вы должны выйти за рамки коммуникативных ограничений!»

Атолл Эниветок сравняли с морским дном на глубине тысячи футов – и ни следа взрыва! Небо очистилось от всех русских и американских искусственных спутников.

Весь день по ущелью реки Колумбия проносился влажный ветер с океана. Он пролетал над солончаками Восточного Орегона, но не приносил обещанного дождя. Колючие пустынные кустики гнулись под его порывами, прикрывая стайки быстроногих куропаток и вислоухих зайцев. Перекати-поле застревало в изгородях, а в воздухе кружились крупицы сухого песка, проникавшие подо все, во все и на все, словно вездесущий вирус.

На солончаках к югу от Гермистонского артиллерийского склада вокруг странного, массивного космического корабля вились торнадо из песка. Эта штука напоминала чудовищное овальное полотнище песочного цвета, обернутое вокруг вертикально поставленных шестов. На северной стороне корабля полукругом теснились бараки из гофрированного железа и новые армейские сборные дома. На их фоне корабль выглядел самым огромным цирком шапито, который когда-либо видели на Земле. По подсчетам военных инженеров корабль равен шести тысячам двумстам восемнадцати футам в длину и тысяче пятидесяти четырем футам в ширину.

Милях в пяти к востоку от этого места пыльная буря гуляла между унылыми постройками военных казарм, где было расквартировано около тридцати тысяч представителей всех крупных государств: лингвисты, антропологи, психологи, врачи всех возможных специальностей, наблюдатели и те, кто наблюдал за наблюдателями, шпионы, разведчики и контрразведчики.

Вот уже семь месяцев ими управлял страх повторить судьбу Эниветока, а также страх неизвестности.

К вечеру ветер стих. Нанесенный им песок начал сползать с корабля, принимая новые формы, стекая вниз, подобно образным «пескам времени», которое, несомненно, заканчивалось.

Миссис Франсин Миллар, клинический психолог из команды, специализирующейся на германских языках индоевропейской группы, торопливо пересекала площадку, покрытую утоптанным песком, неподалеку от входа на корабль. Она наклонила голову, стараясь защититься от остатков еще не до конца утихшей бури. Под мышкой она несла туго набитый портфель, похожий на футбольный мяч, а в руке сжимала свернутый экземпляр сегодняшней газеты «Орегон Джорнал». В передовице говорилось о том, что реактивные самолеты военно-воздушных сил сбили небольшой частный самолет, пытавшийся проникнуть в запретную зону. Три человека погибли, их личности не установлены. Самолет был угнан.

Размышляя о сбитом самолете, она припомнила обстоятельства, при которых недавно овдовела. Доктор Роберт Миллар погиб при крушении трансатлантического пассажирского самолета за десять дней до прибытия космического корабля. Она выпустила газету из рук, и ее унес ветер.

Франсин отвернулась от внезапного порыва ветра, швырнувшего ей в лицо песок. Это была стройная, сухощавая женщина ростом пять футов шесть дюймов[24], по-прежнему спортивная и подтянутая в свои сорок один. Темно-рыжие волосы, растрепавшиеся на ветру, все еще были такими, какие бывают у молодых девушек. Тяжелые веки над голубыми глазами всегда казались слегка опущенными, что придавало ей сонный вид – даже тогда, когда она была начеку. Это обстоятельство она находила полезным для своей профессии.

Она подошла к бараку, где проводились совещания, с подветренной стороны и выпрямилась. На пороге лежал слой песка. Она открыла дверь, перешагнула песчаный холмик, но оказалось, что все внутри тоже покрыто песком. Песок скрипел под ногами, лежал на столах, на стульях, кучками высился по углам – повсюду.

Хиконодзё Охаси, коллега Франсин из японо-корейской команды, занимавшейся сино-тибетскими языками, уже сидел на своем месте по другую сторону стола. В руке японский психолог сжимал, подобно ручке, кисточку с тонким кончиком, которой делал стенографические заметки.

Франсин закрыла за собой дверь.

– Мы рано, – сказал Охаси, не поднимая взгляда.

Это был подтянутый, аккуратный, невысокий мужчина: невыразительные черты лица, гладкие щеки и ровный подбородок, отстраненные темные глаза, неизбежно скрытые толстыми линзами очков – классический образ восточного ученого.

Франсин бросила портфель на стол и подтянула к себе стул напротив Охаси. Прежде чем сесть, она смахнула платком песок. Вездесущая грязь, унылый монотонный ландшафт, ее собственное раздражение – все вместе это пробуждало в ней едва сдерживаемую ярость. Она распознала это чувство и его источник и подавила кривую усмешку.

– Нет, Хико, – сказала она. – По-моему, мы опоздали. У нас меньше времени, чем кажется.

– Совсем мало, если уж на то пошло, – ответил Охаси. Принстонский акцент превращал его низкий, сдержанный голос в звук музыкального инструмента в руках мастера.

– Ну вот, теперь мы скатились до банальностей, – сказала Франсин и, тут же пожалев о резкости своего тона, выдавила из себя улыбку.

– По крайней мере нам не установили сроки, – сказал Охаси. – Уже хоть что-то. – Он повертел кисточкой вокруг чернильного камня.

– В воздухе что-то есть, – сказала она. – Я это чувствую.

– В воздухе очень много песка, – заметил он. – От ветра нам всем не по себе, – добавил он. – Кажется, будет дождь. Погода меняется.

Он сделал очередную заметку, отложил кисть и начал раскладывать документы для совещания. Затем вдруг поднял голову и улыбнулся Франсин. Улыбка словно омолодила его, и ей показалось, будто она смотрит сквозь года в прошлое и видит маленького серьезного мальчика по имени Хико Охаси.

– Прошло уже семь месяцев, – сказала она. – Разумно предположить, что они не станут ждать вечно.

– Обычно период созревания длится на два месяца дольше, – сказал он.

Она нахмурилась, пропустив сомнительную шутку мимо ушей.

– Но мы ни на йоту не приблизились к цели!

Охаси наклонился вперед. Его глаза как будто увеличились за толстыми линзами.

– Тебя не удивляет, почему они настаивают, чтобы мы вступили в контакт с ними, а не наоборот?

– Разумеется, удивляет. Как и всех остальных.

Он откинулся назад.

– Что ты думаешь насчет подхода исламской команды?

– Тебе известно, что я думаю, Хико. Сравнивать все звуки галактической речи с пассажами из Корана – пустая трата времени. – Она пожала плечами. – Но бог с ними, возможно, они ближе любого из нас подошли к решению проблемы…

У нее за спиной с грохотом открылась дверь. По комнате тут же разнесся раскатистый бас Теодора Закхейма, психолога урало-алтайской команды.

– Ха-хааааааа! – взревел он. – Вот мы все и собрались!

Тихая поступь позади Закхейма подсказала Франсин, что его сопровождает Эмиль Горе из группы индоевропейской команды, занимающейся романскими языками.

Закхейм плюхнулся на стул рядом с Франсин. Стул угрожающе заскрипел под его тяжестью.

«Будто огромный, неотесанный медведь!» – подумала она.

– Обязательно всегда так шуметь?

Горе захлопнул за ними дверь.

– Разумеется! – проревел Закхейм. – Я шумный! Такова моя природа, дорогуша!

Горе миновал Франсин, направляясь к торцу стола, но она не сводила глаз с Закхейма. Это был коренастый мужчина, плотно сбитый, ни капли лишнего жира, фигурой напоминавший борца. В широкоскулом лице и чуть раскосых синих глазах проглядывали следы монгольской крови. Голову венчали стоявшие щетиной нечесаные рыжие волосы.

Закхейм шлепнул на стол свой портфель и положил руки на темную кожу. Руки у него были плоские, похожие на булыжники, с толстыми пальцами, покрытыми едва ли не до ногтей бледными волосками.

Франсин оторвала взгляд от рук Закхейма и посмотрела туда, где устроился Горе. Француз был высокого роста, с вытянутой шеей и совершенно безволосый. Блестящие черные глаза за бифокальными линзами в стальной оправе придавали ему сходство с комически суровой птицей. На нем, как обычно, был черный похоронный костюм, застегнутый на все пуговицы. Из рукавов выглядывали узловатые запястья. Руки с длинными пальцами и резко обозначенными суставами пребывали в постоянном нервном движении.

– Позволь с тобой не согласиться, Зак, – сказал Горе. – Здесь далеко не все. Это все та же старая группа, а ведь мы хотели попытаться заинтересовать нашей работой и других.

Охаси обратился к Франсин:

– Тебе удалось привлечь кого-нибудь еще на наши совещания?

– Ты же видишь, я пришла одна, – сказала она. – Сегодня я пять раз получила отказ.

– От кого? – спросил Закхейм.

– От американской индейско-эскимосской команды, гиперборейцев, дравидов, малайско-полинезийской команды и кавказцев.

– Торгаши! – рявкнул Закхейм. – Конечно, я могу сам заняться семито-хамитскими языками, но… – Он покачал головой.

Горе повернулся к Охаси.

– А остальные?

– Вынужден сообщить, – ответил Охаси, – что группы, занимающиеся языками мунда, мон-кхмерскими, судано-гвинейскими и банту, отнеслись к предложению с вежливым равнодушием.

– У нас серьезные пробелы в обмене информацией, – сказал Горе. – Что они обнаружили?

– Не больше нашего! – буркнул Закхейм. – Это уж наверняка!

– А что с языками, которые вообще не представлены среди команд, собравшихся на этой международной площадке? – спросила Франсин. – Например, языки готтентотов и бушменов, айну, басков, австралийские и папуасские языки?

Закхейм накрыл ее руку своей.

– У тебя всегда есть я, голубка моя.

– Мы строим вторую Вавилонскую башню! – огрызнулась она и отдернула руку.

– Опять отказ, – траурным тоном произнес Закхейм.

– «Сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого», – процитировал Охаси и улыбнулся. – Книга Бытия, глава одиннадцатая, стих седьмой.

Франсин нахмурилась.

– А нам не хватает около двадцати процентов от двух тысяч восьмисот языков на Земле!

– Все самые значимые у нас есть, – сказал Закхейм.

– Откуда тебе знать, что имеет значение, а что нет? – жестко спросила она.

– Прошу вас! – Горе поднял руку. – Мы здесь для того, чтобы обмениваться информацией, а не ссориться.

– Прошу прощения, – сказала Франсин. – Дело в том, что сегодня я особенно чувствую полную безнадежность нашей работы.

– Итак, что мы сегодня обнаружили? – спросил Горе.

– Мы – ничего нового, – ответил Закхейм.

Горе откашлялся.

– Что касается меня, то это вдвойне верно. – Он посмотрел на Охаси.

Японец пожал плечами.

– Мы не получили никакой реакции от инопланетянина Кобая.

– Антропоморфическая чушь, – буркнул Закхейм.

– Ты имеешь в виду, что мы дали ему имя Кобай? – уточнил Охаси. – Ничего подобного, Зак. Это звук, который он чаще всего издает, а имя способствует идентификации. Нам больше не нужно называть его «инопланетянин» или «то существо с космического корабля».

Горе повернулся к Франсин.

– Как будто разговариваешь с зеленой статуей, – сказала она.

– А что насчет лекций? – спросил Горе.

– Поди разбери что-нибудь! – ответила она. – Он просто стоит словно кривоногий профессор в черном леотарде и бомбардирует нас звуками с таким видом, как будто вообще не собирается когда-либо замолкнуть. И все время извивается. Машет нам. Покачивается из стороны в сторону. На лице – если можно назвать это лицом – появляются гримасы. Мы все это записали и засняли, разумеется, но получается полный абсурд.

– В этих жестах скрыт какой-то смысл, – сказал Охаси. – Как жаль, что у нас так мало компетентных пасимологов.

– Сколько раз ты видел один и тот же жест, сопровождаемый одним и тем же звуком? – спросил Закхейм.

– Ты внимательно изучил наши пленки, – сказал Охаси. – Увиденного недостаточно для того, чтобы иметь прочную базу для сравнения. Но я не отчаиваюсь…

– Это был риторический вопрос, – перебил Закхейм.

– Нам действительно нужно больше мультилингвистов, – сказал Горе. – Именно сейчас нам сильнее всего не хватает таких великих лингвистов, как муж миссис Миллар.

Франсин закрыла глаза и неглубоко, болезненно вздохнула.

– Боб… – Она покачала головой. «Нет. Это уже в прошлом. Его больше нет. Слезы иссякли».

– Я имел удовольствие встретить его в Париже незадолго до… конца, – продолжал Горе. – Он читал лекцию о развитии похожих фонетических схем в итальянском и японском.

Франсин кивнула, внезапно ощутив внутри пустоту.

Охаси подался вперед.

– Полагаю, это… весьма болезненная тема для доктора Миллар, – сказал он.

– Мне очень жаль, – сказал Горе. – Прошу прощения.

– Кое-кто собирался проверить, нет ли в этом помещении электронных подслушивающих устройств, – напомнил Охаси.

– Мой племянник работает с нашей командой звукозаписи, – сказал Горе. – Он уверяет, что здесь нет никаких скрытых микрофонов.

Закхейм насупил брови и подергал застежку портфеля.

– Это очень опасно, – пробурчал он.

– Ох, Зак, ты всегда так говоришь! – сказала Франсин. – Пора уже переходить от слов к делу.

– Мне не нравится мысль о том, что меня могут обвинить в государственной измене, – пробормотал Закхейм.

– Всем нам известно, что наши начальники стараются переиграть друг друга, – сказала она. – Меня страшно утомляют эти бесконечные перепалки, когда каждый по ходу пытается вытянуть что-то у других, не раскрывая при этом собственных карт!

– Если твой доктор Лэнгсмит или генерал Спейдел узнают, чем ты тут занимаешься, тебе тоже не поздоровится, – сказал Закхейм.

– Предлагаю вернуться к началу и рассмотреть все заново, – сказала Франсин. – На сей раз в открытую.

– Зачем? – пожелал знать Закхейм.

– Потому что я уверена, что ответ где-то у нас прямо перед глазами, – сказала она.

– В самом ультиматуме, вне всякого сомнения, – сказал Горе. – Как думаете, что на самом деле значит их утверждение о том, что человеческие языки имеют коммуникативные ограничения? Может быть, они телепаты?

– Не думаю, – сказал Охаси.

– Это практически исключено, – согласилась Франсин. – Наши люди с Рейна не зафиксировали ЭСВ[25]. Нет. Готова поспорить, тут что-то другое. Самый факт, что они задали нам эту задачу, говорит о том, что мы в состоянии решить ее с помощью имеющихся у нас ресурсов.

– Ну да, в том случае, если они действуют честно, – сказал Закхейм.

– У меня нет иного выхода, кроме как считать, что они играют по-честному, – сказала она. – Они не зря превращают нас в лингвистов-детективов.

– Не зря для них, – заметил Горе.

– Обратите внимание на характер их ультиматума, – сказал Охаси. – Они дают нам задачу. Они открывают для нас свои комнаты. Они доступны нам. Они сожалеют о своей угрозе. Даже демонстрация силы – надо сказать, весьма впечатляющая – имеет явный оттенок ненасильственности. Никакого взрыва. Они предлагают награды за успех, и это…

– Награды! – фыркнул Закхейм. – Когда кабана ведут на убой, ему обещают еду!

– Я полагаю, что они предоставили нам свидетельства своего мирного настроя, – сказал Охаси. – Или же они намеренно выставляют себя мирными.

Франсин повернулась и посмотрела в окно барака на массив космического корабля, отбрасывавшего длинные тени на песок в лучах заходящего солнца.

Закхейм тоже выглянул в окно.

– Почему они выбрали это место? Если им обязательно нужна была пустыня, почему не Гоби? Здесь же не самая подходящая пустыня! Это очень скверная пустыня!

– Наверное, здесь легче всего было посадить корабль вблизи большого города, – предположил Горе. – Вполне вероятно, они выбрали пустыню, чтобы не уничтожать пахотные земли.

– Лягушки! – рявкнул Закхейм. – Не доверяю я этим лягушкам с этими их коммуникативными задачами!

Франсин повернулась назад к столу, достала из портфеля карандаш и блокнот и нарисовала грубый силуэт пришельца, рядом с которым подписала: «лягушка?»

– Ты рисуешь своего инопланетянина? – спросил Охаси.

– Мы называем его Уру по той же причине, по которой вы зовете своего Кобай, – ответила она. – Он бесконечно повторяет набор звуков «уру».

Она задумчиво разглядывала собственный рисунок, попутно воскрешая в памяти образ инопланетянина. Приземистый, ростом примерно пять футов десять дюймов, с короткими, кривыми, как у пловца, ногами. Под черным леотардом играли мускулы с выступающими жилами. Руки, не менее выразительные, чем у человека, казались более грациозными в движении. Кожа была светло-зеленой, шея – короткой и мощной. У широкого рта почти отсутствовали губы, а нос напоминал тупой рожок. У него были большие, глубоко посаженные глаза со способными к морганию веками. Вместо волос по голове от центра лба назад проходил небольшой гребешок.

– Я знал одного гавайского пловца на длинные дистанции, который был очень похож на этих инопланетян, – сказал Охаси и облизнул губы. – Кстати, сегодня на встречу с Кобаем вместе с нами приходил буддийский монах с Явы.

– Не вижу связи между пловцом и монахом, – сказал Горе.

– Ты говорил, вы сегодня ничего не выяснили, – вставил Закхейм.

– Монах не общался с ним, – сказал Охаси. – Он отказался, потому что подобная форма земных стремлений немыслима для буддиста. Он просто наблюдал.

Франсин подалась вперед.

– Да?

Ее насторожила явно напускная небрежность, с которой говорил об этом Охаси.

– Реакция монаха была любопытной, – продолжал Охаси. – После этого он несколько часов молчал. Затем он сказал, что эти инопланетяне, вероятно, очень святые существа.

– Святые! – В голосе Закхейма слышалось недовольство вперемешку с иронией.

– Мы неправильно подходим к делу, – сказала Франсин. Она чувствовала себя так, словно ее предали, и прилагала сознательные усилия, чтобы продолжать разговор. – Наш доступ к этим инопланетянам ограничен теми помещениями на корабле, которые они для нас открыли.

– Что находится в остальных частях корабля? – спросил Закхейм.

– Может быть, награды, – сказал Горе.

– Или оружие, способное разнести нас в пух и прах! – огрызнулся Закхейм.

– Модель сеансов тоже неверная, – сказала Франсин.

Охаси кивнул.

– Двенадцати часов в день недостаточно, – сказал он. – Мы должны держать их под постоянным наблюдением.

– Я не это имела в виду, – возразила Франсин. – Им наверняка нужен отдых, так же как и нам. Нет. Я говорила о том, что главы наших команд – люди вроде Лэнгсмита с бедным воображением – имеют полный контроль над тем, как мы проводим время в этих помещениях. Например, что произойдет, если мы попытаемся сломать силовое поле, которое не дает нам прикоснуться к этим созданиям? Что произойдет, если мы приведем собак, чтобы проверить, как на них реагируют животные? – Она вынула из портфеля небольшой плоский диктофон и нажала на кнопку воспроизведения. – Вот, послушайте.

Раздался переливчатый звук:

– Pau’timónsh’ uego’ ikloprépre ‘sauta’ urusa’a’а… – Затем длинная пауза, а вслед за ней: – tu’kimó omo ‘urulig ‘lurulil ‘oog ‘shuquetoé, – еще одна пауза, – sum ‘a ‘suma ‘a ‘uru ‘t ‘shóap!

Франсин остановила запись.

– Ты записала это сегодня? – спросил Охаси.

– Да. Мы использовали ту странную иллюстрационную доску с движущимися картинками – странные цветы и еще более странные животные.

– Мы их видели, – пробормотал Закхейм.

– И эти рубящие движения, которые они выполняют руками, – продолжала Франсин. – Покачивание тела, колебания, гримасы на лицах. – Она покачала головой. – В некотором роде это напоминает какой-то чудаковатый танец.

– К чему ты клонишь? – спросил Охаси.

– Я все думаю: что произойдет, если мы попросим какого-нибудь опытного хореографа сочинить танец, подходящий под эти звуки, и поставим его…

– Бааа! – фыркнул Закхейм.

– Ладно, – сказала Франсин. – Но мы должны применить к этим инопланетянам какие-нибудь случайные стимуляторы. Почему бы не привести певицу из ночного клуба? Или циркового зазывалу? Или фокусника? Или…

– Мы уже пробовали с полноценным шизофреником, – сказал Горе.

Закхейм фыркнул.

– И получили именно то, чего заслуживает подобная тактика: этот ваш шизофреник просидел целый час, просто играя с собственными пальцами!

– Меня заинтриговала идея использовать артистов развлекательного жанра, – сказал Охаси. – Возможно, танцоров из театра Но. – Он кивнул. – Я никогда об этом не думал. Но искусство, в конце концов, форма коммуникации.

– Равно как и кваканье лягушки на болоте, – сказал Закхейм.

– Ты когда-нибудь слышал об удивительной лягушке? – спросила Франсин.

– Это одна из твоих странных шуток? – уточнил Закхейм.

– Конечно же, нет. Удивительная лягушка существует на самом деле. Она обитает на острове Тринидад. Это очень маленькая лягушка, но у нее на лапке пять пальцев, включая противопоставленный большой палец, и она…

– Прямо как у наших гостей, – сказал Закхейм.

– Да. И она пользуется лапой так же, как мы: хватает вещи, берет еду, кладет себе в рот…

– Делает бомбы? – спросил Закхейм.

Франсин пожала плечами и отвернулась. Она почувствовала себя уязвленной.

– Мои люди считают, что действия инопланетян – это замысловатый трюк, – сказал Закхейм. – Мы думаем, они тянут время, а между тем втайне изучают нас, готовясь к вторжению!

– И что? – спросил Горе, пожав узкими плечами в типично галльской манере, как будто говоря: «Даже если это правда, что мы можем с этим поделать?»

Франсин повернулась к Охаси.

– Какая у твоей команды сейчас любимая теория? – В ее голосе слышалась горечь, но ей никак не удавалось смягчить тон.

– Мы действуем согласно предположению, что это язык односложных корней, вроде китайского, – ответил Охаси.

– Но как же гармония гласных? – возразил Горе. – Это ведь значит, что одни и те же гласные повторяются в однотипных словах.

Охаси поправил очки.

– Кто знает? – сказал он. – Гласные переднего и заднего рядов нередко встречаются, но…

Он пожал плечами и покачал головой.

– Что там у группы, которая занимается историческими аналогиями? – спросил Горе. – Ты собирался узнать, Охаси.

– Они действуют на основе предположения, что все примитивные звуки – согласные с нефиксированными гласными… как топот в танцах, знаете? Их нынешняя теория заключается в том, что инопланетяне – миссионеры, а их язык – это язык религии.

– Каковы результаты? – спросил Закхейм.

– Результатов нет.

Закхейм кивнул.

– Чего и следовало ожидать. – Он бросил взгляд в сторону Франсин. – Я прошу прощения у миссис доктор Миллар.

Она с изумлением подняла глаза, отвлекшись от мечтательных размышлений о связи галактического языка с танцами.

– У меня? Ради всего святого, почему?

– Сегодня я вел себя несдержанно, – сказал Закхейм и покосился на свои наручные часы. – Мне очень жаль. Меня беспокоит другая встреча. – Он тяжело поднялся со стула, подхватил портфель. – И мне пора идти. Ты меня прощаешь?

– Конечно, Зак.

Его широкое лицо озарила улыбка.

– Хорошо!

Горе тоже встал.

– Я немного прогуляюсь с тобой, Зак.

После их ухода Франсин и Охаси немного посидели в тишине.

– Что дают нам эти встречи? – спросила она.

– Кто знает, как сложатся вместе важные фрагменты мозаики? – ответил Охаси. – Главное, что мы делаем что-то иначе.

Она вздохнула.

– Наверное.

Охаси снял очки, отчего стал вдруг выглядеть беззащитным.

– Ты знала, что Зак записывал нашу встречу? – спросил он, снова надевая очки.

Франсин уставилась на него.

– Откуда ты знаешь?

Охаси постучал пальцем по портфелю.

– У меня тут устройство, которое определяет подобные вещи.

Она подавила краткую вспышку гнева.

– Что ж, разве это имеет какое-либо значение, Хико?

– Может, и нет. – Охаси сделал глубокий, ровный вдох. – Я не все рассказал про буддийского монаха.

– Да? И о чем же ты умолчал?

– Он предрекает нам всем неудачи – истребление человечества как вида. Он очень старый и очень циничный, хоть и монах. Он считает, это хорошо, что борьбе человечества приходит конец.

Франсин охватила ярость и внезапная решимость.

– Мне все равно! Мне наплевать, что думают остальные! Я знаю, что… – Она заставила себя замолчать и прикрыла руками глаза.

– Ты сегодня сама не своя, – заметил Охаси. – Тебя, видимо, разбередили разговоры о погибшем муже?

– Да. Я… – Она сглотнула и прошептала: – Вчера ночью мне приснился Боб. Мы танцевали, и он пытался что-то сказать мне об этой задаче, только я его не слышала. Стоило ему заговорить, как музыка становилась громче и заглушала его слова.

В помещении повисла тишина. Через некоторое время Охаси проговорил:

– Бессознательный разум иногда находит странные способы сообщить нам правильные ответы. Возможно, нам следует повнимательнее рассмотреть идею с танцами.

– О Хико! Ты мне поможешь?

– Почту за честь, – сказал он.

* * *

В полутьме проекционной стояла тишина. Франсин откинулась на спинку стула и посмотрела на штатив, возле которого трудился Охаси. Он вышел, чтобы принести фильмы о восточных ритуальных танцах, которые только что привезли самолетом из Лос-Анджелеса. Его пальто все еще висело на спинке стула, в пепельнице на рабочем столе дымилась трубка. Вокруг двух стульев лежали кипы нескончаемых исследовательских материалов, просмотренных за четыре дня: тетради, коробки с кинопленкой, ящики с фотографиями, справочники.

Она задумалась о Хико Охаси. Странный человек. Ему уже пятьдесят, но выглядит не старше тридцати. У него взрослые дети. Жена скончалась от холеры восемь лет назад. Франсин задумалась о том, каково это – быть замужем за восточным человеком, но решила, что он в общем-то не совсем восточный человек, ведь он получил образование в Принстоне и ведет себя по-западному. Потом она поняла, что подобное отношение – в некотором роде проявление снобизма, свойственного представителям белой расы.

Дверь в углу комнаты тихо приоткрылась. Вошел Охаси, закрыл за собой дверь.

– Не спишь? – прошептал он.

Не отрывая головы от спинки стула, она слегка повернулась к нему.

– Нет.

– Я надеялся, ты немного поспишь, – сказал он. – У тебя очень усталый вид.

Франсин взглянула на часы.

– Еще только полчетвертого. Как там на улице?

– Жарко и ветрено.

Охаси принялся вставлять пленку в проектор в конце комнаты. Через некоторое время он подошел к своему месту, волоча за собой кабель дистанционного управления проектором.

– Готова? – спросил он.

Франсин включила неяркую подсветку около своего стула и направила узкий луч на тетрадь у себя на коленях.

– Да. Начинай.

– Мне кажется, мы действительно немного продвинулись вперед, – сказал Охаси. – Пока это незаметно, но аспекты личности…

– Звучит многообещающе, – перебила она. – Посмотрим, что нам даст этот фильм.

Охаси нажал переключатель на кабеле. На экране появилась арабская девушка, закутанная в плотные одежды, с тамбурином в руках. Ее жесткие черные волосы блестели. На глазах тенью лежали линии похожей на сажу туши. Коричневое одеяние слегка колыхалось. Она то слегка позвякивала тамбурином, то ударяла по нему.

Из динамиков возле экрана раздался голос комментатора с утонченным выговором:

– Это молодая девушка из Джебель-Тобейк. Она исполнит очень древний танец, повествующий о сражении. Камера скрыта в грузовике, и она не знает, что ее танец снимают.

К тамбурину присоединилась тростниковая флейта, а затем звонкий струнный инструмент. Девушка медленно повернулась на одной ноге, приподняв согнутую в колене вторую.

Франсин молча, с восхищением смотрела фильм. Девушка танцевала короткими, отрывистыми прыжками, потрясая тамбурином перед собой.

– Это напоминает кое-что из материала по скандинавским сагам, – сказал Охаси. – Сражения на мечах. Обрати внимание на удар и парирование.

Она кивнула.

– Да. – Танец продолжался. Затем: – Подожди! Повтори последний отрывок.

Охаси повиновался.

Отрывок начинался с символичного путешествия на спине верблюда: покачивание, волнообразный ритм. Танцовщица выражала томление по своему воину. «Как выразительно двигаются ее руки вдоль бедер», – подумала Франсин. Она с изумлением вспомнила, что видела почти тот же самый жест в одном из инопланетных фильмов.

– Вот один! – воскликнула она.

– Руки на бедрах, – сказал Охаси. – Я как раз собирался поставить на паузу.

Он выключил фильм и стал рыться в окружавших его тетрадях, пока не нашел правильную отсылку.

– По-моему, это был один из фильмов Зака, – сказала Франсин.

– Да. Вот он.

Охаси достал пленку и изучил указатели сцен. Положив коробку с пленкой на большую стопку у себя за спиной, он запустил фильм о восточных танцах сначала.

Три часа и десять минут спустя они убрали фильм обратно в коробку.

– Сколько ты провела новых сравнений? – спросил Охаси.

– Пять, – ответила она. – Это значит, что всего их сто шесть! – Франсин пролистала свои заметки. – То движение рук вдоль бедер я бы назвала чувственным удовольствием.

Охаси раскурил трубку и проговорил сквозь клубы дыма:

– Как ты обозначила остальные?

– Пока что я просто сделала заметку насчет движений инопланетян, а потом добавила ремарки комментатора из фильма о танцах. Рубящее движение рукой связано с окончанием первого сна Собайи: «Теперь я пробуждаюсь!» Волнообразное движение тела напоминает покачивание пальм на ветру в пустыне. Когда Торак спешивается со своего скакуна, это сопровождается топотом ног. Руки, поднятые ладонями вверх, – это похоже на то, как Али вверяет свою душу Богу в молитве перед битвой.

– Хочешь посмотреть последний фильм с корабля? – спросил Охаси, глянув на часы. – Или, может, сначала перекусим?

Она небрежно махнула рукой.

– Фильм. Я не хочу есть. Фильм. – Она подняла глаза. – Мне все кажется, что я должна что-то вспомнить… что-то… – Она покачала головой.

– Подумай об этом несколько минут, – посоветовал Охаси. – Я отошлю эти фильмы, чтобы их смонтировали согласно нашим подборкам. И все-таки попрошу принести пару сэндвичей.

Франсин потерла лоб.

– Хорошо.

Охаси собрал стопку коробок с пленкой и вышел. По дороге он постучал трубкой о висевший возле двери знак «Курить запрещено».

– Согласные, – прошептала Франсин. – Древние алфавиты почти полностью состояли из согласных. Гласные появились позже. Они были созданы для того, чтобы смягчать, раскачивать. – Она прикусила нижнюю губу. – Язык ограничивает способы, которыми можно думать. – Она потерла лоб. – Ах, как жаль, что у меня нет таких способностей к языкам, какими обладал Боб!

Она постучала пальцами по подлокотнику.

– Это имеет какое-то отношение к акценту на вещи, а не на людей и то, что они делают. В этом плане все индоевропейские языки одинаковы. Если бы только…

– Разговариваете сами с собой? – Мужской голос ошарашил ее, поскольку она не слышала, как открылась дверь.

Франсин подскочила, выпрямилась и повернулась к двери. В комнату вошел, закрыв за собой дверь, доктор Ирвинг Лэнгсмит, глава американского подразделения группы, занимающейся германскими языками.

– Я не видел вас уже пару дней, – сказал он. – Мы получили вашу записку о том, что вам нездоровится. – Он окинул взглядом комнату и в беспорядке разбросанные на столе материалы.

Франсин покраснела.

Доктор Лэнгсмит подошел к стулу, на котором раньше сидел Охаси, и сел. Это был щуплый, седой человечек с мелкими чертами лица, изборожденного глубокими морщинами, – гном с суровыми глазами. У него была репутация организатора и политика, выезжавшего за счет целеустремленности, но не гениальности. Он вынул из кармана толстую маленькую трубку и зажег ее.

– Наверное, мне следовало утвердить это через официальные каналы, – сказала Франсин. – Но я представила, как все это погрязнет в бюрократии, особенно учитывая, что Хико… В смысле, что в этом проекте занята и другая команда.

– Ничего страшного, – сказал Лэнгсмит. – Мы узнали, чем вы занимаетесь, за пару часов. Теперь нам хотелось бы узнать, что вы обнаружили. Доктор Охаси некоторое время назад ушел отсюда весьма взволнованным.

Ее глаза засверкали.

– Я думаю, мы кое на что наткнулись, – сказала она. – Мы сравнили движения инопланетян с известным символизмом примитивных танцев.

Доктор Лэнгсмит усмехнулся.

– Это очень интересно, моя дорогая, но вы, несомненно…

– Нет, серьезно! – сказала она. – Мы нашли сто шесть аспектов для сравнения. Это почти в точности повторяющиеся движения!

– Танцы? Хотите сказать, что…

– Я знаю, это кажется странным, – сказала она, – но мы…

– Даже если вы действительно обнаружили одинаковые движения, это ничего не значит, – сказал Лэнгсмит. – Они пришельцы… из другого мира. Нет никаких причин считать, что развитие их языка следует той же модели, что и развитие наших языков.

– Но они гуманоиды! – возразила она. – Разве вы не верите, что язык зародился как бессознательное формирование органов речи, имитирующее физические жесты?

– Вот это вряд ли, – сказал Лэнгсмит.

– Насчет этих пришельцев мы можем без опаски выдвинуть несколько предположений, – сказала она. – Прежде всего, у них, очевидно, весьма высокие стандарты развития цивилизации, раз они могут построить…

– Не будем повторять очевидное, – нетерпеливо перебил Лэнгсмит.

Франсин некоторое время рассматривала шефа команды, а потом сказала:

– Вы когда-нибудь слышали о том, как маршал Фош[26] планировал военные кампании?

Лэнгсмит пыхнул трубкой и вынул ее изо рта.

– Э… Вы предлагаете, чтобы военный…

– Он писал элементы задачи на листе бумаги, – продолжала Франсин. – Наверху указывалась общая цель. Там он писал: «Задача – победить немцев». Весьма просто. Весьма очевидно. Однако, как ни странно, командиры, чрезмерно увлекавшиеся сложными маневрами, нередко игнорировали цель – «одолеть врага».

– Вы намекаете, что инопланетяне – враги?

Франсин возмущенно покачала головой.

– Вовсе нет! Я говорю, что язык – прежде всего инстинктивный социальный рефлекс. Основной общий знаменатель социальной проблемы – человек. Один-единственный человек. А мы все здесь заняты тем, чтобы заключить эту проблему в рамки математических уравнений и аккуратных, преимущественно устных словесных частот!

– Но вы изучали видео…

– Да! Но только с точки зрения его влияния на звук. – Она наклонилась к Лэнгсмиту. – Доктор Лэнгсмит, я считаю, что этот язык – флективный, с изменяющимися окончаниями и корнями, которые целиком и полностью содержатся в движениях тела.

– Гмммм. – Лэнгсмит наблюдал за тем, как дым из его трубки спиралью всплывает к потолку. – Очень интересная идея!

– Мы можем предположить, что это очень стандартизированный язык, – сказала Франсин. – Это наблюдение я основываю на высоком уровне их цивилизации. Обычно одно сопутствует другому.

Лэнгсмит кивнул.

– Тогда жесты и звуки, вероятно, являются частью ритуала, – сказала она.

– Ммм-гммм.

– Значит… мы можем попросить помощи, чтобы уделить этой идее должное внимание? – спросила она.

– Я включу это в повестку следующего совещания руководителей, – сказал Лэнгсмит, поднявшись. – Но не обнадеживайтесь. Этот вопрос придется отдать на рассмотрение электронным компьютерам. Вполне вероятно, его уже проанализировали в составе какой-нибудь другой задачи и отвергли.

Она в смятении посмотрела на него.

– Но… доктор Лэнгсмит… ведь компьютер – это лишь сумма внесенных в него данных. Я уверена, что на этой стадии нам придется сконструировать новый целостный подход к языку.

– Ну, не волнуйтесь, – нахмурившись, сказал Лэнгсмит. – Нет… не беспокойтесь об этом.

– Значит, мы можем продолжать работу? – спросила она. – В смысле… вы даете нам разрешение?

– Да, да… конечно. – Лэнгсмит вытер рот тыльной стороной ладони. – Завтра утром генерал Спейдел собирает специальное совещание. Я бы хотел, чтобы вы присутствовали на нем. Я пришлю за вами кого-нибудь. – Он махнул рукой на беспорядок вокруг Франсин. – Что ж, продолжайте работу.

В том, как он сунул в рот трубку и вышел из комнаты, ощущалась какая-то жалкая пустота. Франсин пристально смотрела на закрытую дверь.

Она почувствовала, что дрожит, и поняла, что ей до смерти страшно.

«Почему? – спросила она себя. – Что такого я почувствовала, что могло бы напугать меня?»

Вскоре вернулся Охаси. В руках он нес бумажный пакет.

– Видел на выходе Лэнгсмита, – сказал он. – Чего он хотел?

– Хотел знать, чем мы занимаемся.

Охаси замер перед стулом.

– Ты ему рассказала?

– Да. Я попросила его помочь. – Она покачала головой. – Он не хочет связывать себя обязательствами.

– Я принес сэндвичи с ветчиной, – объявил Охаси.

Франсин резко подняла голову.

– Сломленный! – сказала она. – Вот оно! Он выглядел совершенно сломленным человеком, как будто уже смирился с поражением!

– Что?

– Я пыталась понять, почему Лэнгсмит вел себя так странно. Он прямо-таки излучал поражение.

Охас вручил ей сэндвич.

– Готовься испытать шок, – сказал он. – В кафетерии… я встретил Цу Она, офицера связи от нашей делегации. – Японец поднял пакет с сэндвичами над стулом и забавным жестом аккуратно уронил его на сиденье. – Русские настаивают на совместной атаке на галактический корабль, чтобы силой вырвать у них их секрет.

Франсин закрыла лицо руками.

– Идиоты! – прошептала она. – Ох, дураки!

Ее тело вдруг сотрясли всхлипы. Она поняла, что рыдает столь же неуправляемо, как в ту минуту, когда узнала о смерти мужа.

Охаси молча наблюдал за ней.

Слезы иссякли. К ней вернулось самообладание. Проглотив комок в горле, она сказала:

– Извини.

– Не извиняйся. – Он положил руку ей на плечо. – Может, пора сворачивать все это на ночь?

Она накрыла его руку своей и покачала головой.

– Нет. Давай посмотрим свежие фильмы с корабля.

– Как скажешь.

Охаси отошел, вставил новый фильм в проектор. На экране возникло изображение синевато-серого помещения, освещенного бледным светом: одна из «учебных комнат» на корабле. В центре комнаты стояла коренастая, зеленокожая фигура. Рядом с инопланетянином размещалась на пьедестале проекционная доска, с помощью которой все пятеро иллюстрировали свои «лекции». На доске было изображено большое синее озеро с берегами, поросшими тростником, который чуть покачивался на ветру.

Инопланетянин раскачивался. По его лицу, будто по воде, шла рябь. Он сказал:

– Ahon’atu’uklah’shoginai’ eástruru.

Зеленые руки волнообразно двигались вверх-вниз. Перепончатые кисти рук устремились вперед, обратившись ладонями друг к другу и почти соприкасаясь, затем начали выполнять рубящие движения от запястья: вверх, вниз, вверх, вниз, вверх, вниз…

Изображение на проекционной доске сменилось другим: в подводном царстве мириады плавучих существ все приближались и приближались – большеглазые, похожие на рыб, с длинными, украшенными гребешком хвостами.

– Поставишь пять, получишь десять, – сказал Охаси. – Это молодняк галактической расы. Обрати внимание на гребешок.

– Головастики, – сказала Франсин.

Плавающие силуэты резвились в оранжевых тенях, выплывали в холодное зеленое пространство, затем выпрыгивали над поверхностью воды и снова ныряли в зеленую прохладу. Эти танцевальные движения – колебание, поднятие, погружение, раскачивание – казались прекрасными в своей синхронной симметрии.

– Chiruru’uklia’a’agudav’iaá, – сказал инопланетянин.

Его тело раскачивалось в такт движениям плавающих существ. Зеленые руки коснулись бедер и заскользили вверх, пока локти не достигли уровня плеч.

– Как девушка в восточном танце, – сказала Франсин.

Затем руки поднялись ладонями вверх. Было похоже, что он пытается что-то кому-то подарить. Инопланетянин сказал:

– Pluainumiuri! – и этот единый всплеск звука ударил по ушам, словно взрыв.

– Напоминает искаженную версию ритуальных танцев, которые мы смотрели, – сказал Охаси.

– У меня появилась догадка, – произнесла Франсин. – Женская интуиция. Повторяющиеся гласные – возможно, это усилительное наречие, вроде нашего слова «очень». Обрати внимание: там, где он говорит «а-а-а», жесты становятся более напряженными. – Она посмотрела еще один отрывок, кивая в такт жестам. – Хико, может быть, это сконструированный язык? Искусственный?

– Мне приходила в голову подобная мысль, – сказал Охаси.

Свет проектора вдруг потускнел, действие замедлилось. Погасли все лампы. Они услышали глухой, сильный грохот вдали, отрывистый звук перестрелки. По коридору за дверью пронесся топот шагов.

Франсин изумленно замерла.

– Оставайся здесь, пожалуйста, – сказал Охаси. – Я выйду и узнаю, в чем…

Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался луч фонаря, на мгновение ослепив их.

– У вас все в порядке? – пророкотал мужской голос.

За фонарем им удалось различить белый шлем военного полицейского.

– Да, – ответил Охаси. – Что происходит?

– Кто-то взорвал опору основной линии электропередачи, идущей к плотине Макнари. Была даже предпринята попытка прорвать нашу линию обороны на юге. Не волнуйтесь, в скором времени все вернется на свои места. – Луч фонаря повернулся в другую сторону.

– Кто? – спросила Франсин.

– Какие-то чокнутые гражданские, – сказал военный полицейский. – Через минуту мы включим аварийные генераторы. Просто оставайтесь в этой комнате, пока мы не дадим сигнал отбоя. – Он вышел и закрыл за собой дверь.

До них донесся звук автоматных очередей. Еще один взрыв сотряс здание. Послышались крики.

– Мы наблюдаем конец света, – сказал Охаси.

– Миру пришел конец, когда здесь приземлился этот корабль, – сказала Франсин.

Внезапно свет вернулся – сначала тусклый, потом ярче. Снова зажужжал проектор. Охаси выключил его.

Кто-то прошел по коридору, постучал в дверь, сказал:

– Все чисто.

Шаги двинулись дальше, раздался еще один стук и еще раз, тише:

– Все чисто.

– Гражданские, – сказала Франсин. – Как ты думаешь, почему им так отчаянно захотелось это сделать?

– Это симптом общей болезни, – сказал Охаси. – Один из способов избавиться от угрозы – уничтожить ее, даже если в результате уничтожишь самого себя. Эти гражданские – лишь малый симптом.

– В таком случае русские – серьезный симптом, – предположила она.

– Каждое крупное правительство сейчас является серьезным симптомом, – ответил японец.

– Я… Наверное, я пойду к себе, – сказала Франсин. – Продолжим завтра утром. В восемь тебя устроит?

– Вполне, – ответил Охаси. – Если завтра вообще наступит.

– Только ты не начинай, – сказала она, судорожно вздохнув. – Я не намерена сдаваться.

Охаси вдруг совершенно по-восточному поклонился.

– У айну есть поговорка, – сказал он. – «Каждую ночь мир заканчивается… и каждое утро начинается снова».

* * *

Помещение находилось под землей, под артиллерийским складом и изначально предназначалось для хранения атомного оружия. Оно было полукруглым, примерно тридцать на пятнадцать футов, с очень низким потолком и обитыми свинцом стенами. В центре на козлах лежали две плотно прилегающие торцами друг к другу доски, образуя сплошную длинную столешницу. Над этим своеобразным столом висела цепочка зеленых лампочек, придавая помещению странное сходство с игорным залом. Напряженные позы людей, сидевших на пружинных стульях вдоль стола, еще более усиливали это сходство. Судя по униформам, здесь присутствовали представители различных родов войск: военно-воздушные силы, сухопутные войска, флот, – а также гражданские в дорогих костюмах и с мрачными лицами.

В центре сидел доктор Лэнгсмит, расположившись прямо напротив единственной двери в комнату. Его гномьи черты стянуло суровое, сосредоточенное выражение. Он ритмично пыхтел короткой трубкой, словно колдун, пускающий пророческий дым.

Гражданское лицо напротив Лэнгсмита обратилось к генералу с двумя звездочками, сидевшему рядом с шефом команды:

– Генерал Спейдел, я думаю, это слишком деликатное дело, чтобы допускать к нему женщину.

Спейдел захрипел. Это был худой мужчина с высоким лбом и узким лицом – аристократичным, выражавшим непоколебимые убеждения и упрямую гордость. От него исходило напряжение сжатой пружины и натянутой вибрирующей струны, которое распространялось по всей комнате.

– Выбор весьма ограничен, – сказал Лэнгсмит. – Очень немногие из членов нашего персонала наведываются на корабль и при этом постоянно занимают положение вблизи этого силового барьера… или что это такое на самом деле…

Спейдел бросил взгляд на часы.

– Почему они задерживаются?

– Возможно, она пошла завтракать, – сказал Лэнгсмит.

– Лучше бы мы заполучили ее голодной и нервной, – заметило гражданское лицо.

– Ты уверен, что сумеешь с ней справиться, Смити?

Лэнгсмит вынул трубку изо рта и посмотрел в черенок, как будто в нем скрывался ответ.

– Мы довольно хорошо изучили ее, – сказал он. – Видите ли, она недавно овдовела. Наверняка она все еще не очень дорожит собственной жизнью.

Группа офицеров в одном конце стола начала перешептываться между собой. Спейдел постучал пальцами по подлокотнику.

Вскоре дверь отворилась. Вошла Франсин. Снаружи протянулась рука и закрыла за ней дверь.

– А вот и вы, доктор Миллар, – сказал, вставая, Лэнгсмит. Вокруг стола раздался шорох – остальные тоже поднялись. Лэнгсмит указал на пустой стул по другую сторону стола наискосок от себя. – Садитесь, прошу вас.

Франсин подошла поближе к свету. Ей было не по себе, она знала, что со стороны это заметно, и потому испытывала чувство горечи, к которой примешивались злость и обида. Поездка на лифте сверху вниз оказалась опытом, который она ни за что не пожелала бы повторить. Она показалась ей гораздо длиннее, чем была на самом деле, – будто спуск в Ад Данте.

Она кивнула Лэнгсмиту, искоса оглядела остальных и села на указанный стул. Сняв нагрузку с дрожащих колен, она почувствовала облегчение и на мгновение расслабилась, но тут же снова напряглась, когда остальные сели на место. Она положила руки на стол, но сразу же убрала их и сцепила пальцы на коленях.

– Почему меня доставили сюда, словно арестанта? – спросила она.

Лэнгсмита этот вопрос, казалось, искренне удивил.

– Но ведь я вчера говорил вам, что пришлю за вами кого-нибудь.

Спейдел усмехнулся.

– Некоторые из наших парней в службе безопасности иногда держатся несколько угрюмо, – сказал он. – Надеюсь, они вас не напугали.

Франсин глубоко вдохнула и снова начала расслабляться.

– Речь о моей вчерашней просьбе? – спросила она. – В смысле, о помощи в нашем новом исследовании?

– В некотором роде, – сказал Лэнгсмит. – Но сначала я бы хотел, чтобы вы ответили на один вопрос. – Он поджал губы. – Э… Я еще никогда не просил никого из своих людей ткнуть пальцем в небо, но с вами я нарушу это правило. Как вы считаете, зачем инопланетяне здесь?

– Считаю?

– Ну, скажем, каково ваше логически обоснованное предположение? – спросил он.

Она посмотрела на свои руки.

– Мы все, конечно же, выдвигали свои предположения. Возможно, эти инопланетяне ученые, которые по каким-то известным только им причинам изучают нас.

– Проклятие! – рявкнуло гражданское лицо рядом с ней. – Прошу прощения, мэм, но именно этой чушью мы и пытаемся успокоить народ.

– И у нас пока плохо получается! – сказал Лэнгсмит. – Группировка, которая вчера ночью атаковала нас, называет себя «Сыновья истины»! У них были термитные бомбы, и они собирались атаковать корабль.

– Как глупо, – прошептала она. – Как жалко.

– Продолжайте гадать, доктор Миллар, – сказал Спейдел.

Она глянула на генерала и снова опустила глаза на свои руки.

– Существует и военная идея: Земля нужна им в качестве стратегической базы в какой-то космической войне.

– Возможно, – согласился Спейдел.

– А может, они ищут новое место жительства для своего вида, – сказала она.

– И что в таком случае произойдет с коренным населением? – спросил Лэнгсмит.

– Боюсь, что его либо истребят, либо обратят в рабство. Но, возможно, инопланетяне – своего рода предприниматели, заинтересованные в нашем искусстве, наших животных для своих зоопарков, нашей археологии, наших пряностях, наших… – Она замолчала, пожала плечами. – Откуда нам знать, чем они занимаются на стороне… втайне?

– Вот именно! – воскликнул Спейдел и бросил косой взгляд на Лэнгсмита. – Она говорит разумные вещи, Смити.

– Но ни во что из перечисленного я не верю, – сказала Франсин.

– Во что же вы верите? – спросил Спейдел.

– Я верю, что они – именно те, кем себя позиционируют: представители мощной галактической цивилизации, которая намного превосходит нашу.

– Мощной – это точно! – заговорил офицер военно-морских сил на другом конце стола. – Как они снесли Эниветок и сбросили с небес наши спутники!

– Вы считаете, что они, возможно, скрывают свои истинные мотивы? – спросил Лэнгсмит.

– Разумеется, вероятность этого весьма велика.

– Вам когда-нибудь доводилось наблюдать мошенника в действии? – спросил Лэнгсмит.

– Не думаю. Но вы же не хотите сказать, что эти… – Она покачала головой. – Невозможно.

– Мишень не успевает опомниться, и вот уже слишком поздно что-либо изменить, – сказал Лэнгсмит.

Это ее озадачило.

– Мишень?

– Тот, кого мошенник выбирает жертвой. – Лэнгсмит снова зажег трубку и потряс спичку, чтобы погасить ее. – Доктор Миллар, у нас для вас есть очень болезненные новости.

Она выпрямилась. В комнате наступила тишина, от которой у нее по телу внезапно пробежал холодок.

– Смерть вашего мужа – не несчастный случай, – сказал Лэнгсмит.

Она резко вздохнула и смертельно побледнела.

– На протяжении шести месяцев до появления космического корабля произошло двадцать восемь загадочных случаев с летальным исходом, – сказал Лэнгсмит. – На самом деле даже больше, поскольку погибли также невинные свидетели. У всех этих несчастных случаев есть любопытная общая черта: в каждом из них погиб ведущий эксперт в области изучения языка, криптоанализа, семантики…

– Люди, которые могли решить задачу, погибли еще до того, как задача была сформулирована, – подытожил Спейдел. – Это не кажется вам любопытным совпадением?

Франсин утратила дар речи.

– В одном случае был один выживший, – сказал Лэнгсмит. – На борту британского реактивного самолета, разбившегося у побережья Цейлона, погиб доктор Рампхит Ю. Единственный выживший – второй пилот – говорил, что в небе появился слепящий луч света и отрезал левое крыло. А потом он разрубил салон пополам!

Франсин поднесла руку к горлу. Ее вдруг увлекли вкрадчивые движения рук Лэнгсмита.

– Двадцать восемь авиакатастроф? – прошептала она.

– Нет. Было две автокатастрофы. – Лэнгсмит выпустил изо рта клубок дыма.

У нее заболело горло. Она с трудом сглотнула слюну и сказала:

– Но как вы можете быть в этом уверены?

– Улики косвенные, это правда, – сказал Спейдел. Он говорил сдержанно и осторожно. – Но это еще не все. За последние четыре месяца вся астрономическая активность в нашей стране была сосредоточена на ближнем космосе, включая Луну. Наше внимание привлекли свидетельства активности около лунного кратера Теофил. Нам удалось выявить более пятисот ракет-носителей!

– Что вы на это скажете? – спросил Лэнгсмит, кивая за созданной им дымовой завесой.

Она не могла отвести от него взгляда. Ее губы стали цвета пепла.

– Эти лягушки собрали на Луне флот для вторжения на Землю! – рявкнул Спейдел. – Это очевидно!

«Они меня обманывают! – подумала Франсин. – Зачем нужно это хитрое притворство?» Она покачала головой и вдруг вспомнила, что однажды сказал ей муж: «Язык стискивает нас невидимыми пальцами. Он заставляет нас думать так, как думают другие. Посредством языка мы навязываем другим наши собственные взгляды».

Спейдел подался вперед.

– Мы нацелили на лунную базу более ста атомных боеголовок! Одной из них вполне достаточно, если она долетит! – Он с силой стукнул кулаком по столу. – Но сначала мы должны захватить находящийся здесь корабль!

«Зачем они мне все это рассказывают?» – спросила она себя. Сделав прерывистый вдох, она сказала:

– Вы уверены в своей правоте?

– Разумеется, уверены! – Спейдел откинулся на спинку стула и понизил голос: – С чего еще им настаивать, чтобы мы выучили их язык? Любой завоеватель первым делом навязывает новым рабам собственный язык!

– Нет… нет, подождите, – сказала Франсин. – Это применимо только к недавней истории. Вы путаете язык с патриотизмом из-за нашей собственной империалистической истории. Боб всегда говорил, что подобные заблуждения представляют собой серьезную помеху для приобретения исторической и языковой грамотности.

– Мы знаем, о чем говорим, доктор Миллар, – резко сказал Спейдел.

– Вы относитесь к языку с подозрением, потому что наш империализм шел рука об руку с нашим языком, – сказала она.

Спейдел посмотрел на Лэнгсмита.

– Сам с ней объясняйся!

– Вам прекрасно известно, что, если бы звуки, которые издают эти инопланетяне, имели какой бы то ни было коммуникативный смысл, мы бы его уже обнаружили, – сказал Лэнгсмит. – Вы это знаете!

Ее вдруг охватила ярость.

– Я этого не знаю! По правде говоря, я чувствую, что мы вот-вот расшифруем их язык с помощью разработанного нами нового подхода.

– Ой, да ладно вам! – сказал Спейдел. – Хотите сказать, что после того, как наши лучшие криптографы проработали над этим семь месяцев, вы готовы отмести все их идеи?

– Нет, нет, пускай выскажется, – сказал Лэнгсмит.

– Мы обратились к новому источнику информации в решении этой задачи, – сказала она. – Примитивные танцы.

– Танцы? – На лице Спейдела читалось изумление.

– Да. Я думаю, что жесты инопланетян могут быть их прилагательными и наречиями – эмоциональными наполнителями их языка.

– Эмоции! – огрызнулся Спейдел. – Эмоции – это не язык!

Подавив вспышку гнева, она сказала:

– Мы имеем дело с чем-то, что совершенно выходит за рамки нашего прошлого опыта. Необходимо отбросить старые идеи. Мы знаем, что привычки родного языка отвечают за речевые реакции индивида. По правде говоря, язык можно определить как систематизированный набор привычек, который выставляешь напоказ, когда говоришь.

Спейдел постучал пальцами по столу и уставился на дверь за спиной у Франсин.

Проигнорировав его рассеянную нервозность, она продолжала:

– Инопланетяне используют почти полный спектр имплозивных согласных и гортанных смычек, фрикативных, взрывных, звонких и глухих звуков, а также большой набор гласных. Мы также заметили очевидное отсутствие звуков-паразитов, которые встречаются в обычной речи.

– Это не обычная речь! – выпалил Спейдел. – Эти звуки – чушь! – Он помотал головой. – Эмоции!

– Хорошо, – сказала она. – Эмоции! Мы почти уверены, что язык начинается с эмоций – чисто эмоциональных действий. Ребенок отталкивает тарелку с едой, которую не хочет есть.

– Вы зря тратите наше время! – рявкнул Спейдел.

– Я не вызывалась приходить сюда, – сказала она.

– Пожалуйста. – Лэнгсмит мягко коснулся руки Спейдела. – Позволь доктору Миллар высказаться.

– Эмоции, – буркнул Спейдел.

– Все разговорные языки на Земле отошли от эмоций, – сказала Франсин.

– Вы можете написать эмоции на бумаге? – требовательно спросил Спейдел.

– Ну всё, – сказала она. – С меня хватит! Вы слепец! Вы говорите, язык должен быть записан. Это фантазия! Ваш разум связан путами научных традиций! Язык – это прежде всего устный феномен, генерал! Однако люди вроде вас хотят превратить его в ритуальный шум!

– Я пришел сюда не затем, чтобы спорить со всякими умниками! – огрызнулся Спейдел.

– Пожалуйста, позволь мне это уладить, – сказал Лэнгсмит и сделал умиротворяющий жест в сторону Франсин. – Пожалуйста, продолжайте.

Она сделала глубокий вдох.

– Прошу прощения за то, что сорвалась, – сказала она и улыбнулась. – Думаю, мы все позволили эмоциям взять над нами верх.

Спейдел нахмурился.

– Я говорила о том, как язык отходит от эмоций, – сказала она. – Взять, к примеру, японский. Вместо «спасибо» они говорят: Катадзикенай – «Я оскорблен». Или они говорят: Кино доку, что значит: «Это ядовитое чувство!»[27] – Она подняла руки. – Это ритуальное отторжение эмоций. Наши индоевропейские языки – особенно англосаксонские – двигаются в том же направлении. Нам кажется, что эмоции – это не очень хорошо, что…

– Это ни о чем не говорит! – пролаял Спейдел.

Она подавила вспышку гнева, грозившую захлестнуть ее.

– Умение расшифровывать эмоциональные знаки, – сказала она, – дает понять, говорит ли человек правду. Вот и все, генерал. Они просто сообщают вам, получаете ли вы правдивую информацию. Это знает любой хороший психолог, генерал. Фрейд говорил: «Ни один смертный не способен хранить секрет. Если молчат его губы, говорят кончики пальцев; предательство сочится из него сквозь каждую пору».

– Эмоции! Танцы! – Спейдел оттолкнул стул назад. – Смити, с меня хватит!

– Минутку, – сказал Лэнгсмит. – Послушайте, доктор Миллар. Я хотел дать вам возможность выговориться, потому что мы уже обдумали все эти вопросы. Давным-давно. Вас интересуют жесты. Вы говорите, это танец эмоций. Другие специалисты столь же убежденно заявляют, что эти жесты взяты из ритуального боя! Фрейд, действительно! Из них сочится предательство. Рубящее движение, которое они выполняют правой рукой, – он проиллюстрировал свои слова, рассекая рукой воздух, – идентично движению в карате или дзюдо, которым ломают человеку шею!

Франсин покачала головой, прижала руку к горлу. На мгновение ее сковала неуверенность.

– Удар вперед, который они выполняют одной рукой, – продолжал Лэнгсмит, – это движение меча, пронзающего противника! Из них еще как сочится предательство!

Она перевела взгляд с Лэнгсмита на Спейдела, снова на Лэнгсмита. Человек, сидевший справа от нее, откашлялся.

– Я привел только два примера, – сказал Лэнгсмит. – А у нас их сотни. Каждый проведенный нами анализ дал один и тот же результат: коварство! Эта модель поведения стара как мир: предложить награду, притвориться друзьями, привлечь внимание невинного агнца к пустой руке, другой рукой занося топор!

«Неужели я могла так ошибиться? – подумала она. – Неужели эти инопланетяне обвели нас вокруг пальца?»

У нее дрожали губы. Стараясь держать себя в руках, она прошептала:

– Зачем вы мне все это рассказываете?

– Разве вы ни капли не заинтересованы в том, чтобы отомстить существам, которые убили вашего мужа? – спросил Спейдел.

– Я не знаю, они ли его убили! – Она моргнула. В глазах стояли слезы. – Вы пытаетесь меня запутать!

В памяти всплыла любимая поговорка мужа: «Совещание – это сборище людей, пытающихся усложнить работу, которую с легкостью мог бы выполнить один человек». Атмосфера в комнате вдруг показалась ей душной, давящей.

– Зачем меня приволокли на это совещание? – резко спросила она. – Зачем?

– Мы надеялись, что вы поможете нам захватить этот космический корабль, – сказал Лэнгсмит.

– Я?! Помогу вам…

– Кто-то должен пронести бомбу через силовые поля на входе – те, которые не дают песку и грязи попасть внутрь корабля. Мы должны разместить на его борту бомбу.

– Но почему я?

– Они привыкли к тому, что вы привозите на тележке записывающее устройство, – объяснил Лэнгсмит. – Мы думали спрятать бомбу в…

– Нет!

– Это уже слишком далеко зашло, – прошипел Спейдел и, глубоко вдохнув, начал подниматься.

– Подожди, – попытался остановить его Лэнгсмит.

– Ей, очевидно, чуждо чувство патриотической ответственности, – сказал Спейдел. – Мы зря тратим время.

– Инопланетяне привыкли видеть ее с этой тележкой, – сказал Лэнгсмит. – Если мы сейчас что-то изменим, они наверняка что-нибудь заподозрят.

– Значит, придумаем какой-нибудь другой план, – решил Спейдел. – Насколько я могу судить, она не станет с нами сотрудничать.

– Вы как мальчишки, играющие в игру, – сказала Франсин. – Это не только американская проблема. Это проблема человечества, которая влияет на все нации Земли.

– Однако инопланетный корабль находится на территории Соединенных Штатов, – подчеркнул Спейдел.

– Которые в свою очередь находятся на единственной планете, которой управляют человеческие существа, – сказала она. – Мы должны делиться всем с другими командами, объединять идеи и информацию, чтобы собрать мельчайшие крупицы знания.

– Мы все хотели бы быть идеалистами, – сказал Спейдел. – Но когда речь идет о выживании, уже не до идеализма. Эти лягушки умеют путешествовать в космосе – очевидно, от звезды к звезде, а это намного серьезнее, чем спутники и лунные ракеты. Если мы захватим их корабль, то сможем заключить мир на своих условиях.

– Выживание нации, – воскликнула Франсин. – Но на кону выживание целого вида!

Спейдел повернулся к Лэнгсмиту.

– Это один из наших самых феерических провалов, Смити. За ней нужно организовать наблюдение.

Лэнгсмит яростно пыхтел трубкой. Голову его окутало облако светло-синего дыма.

– Мне за вас стыдно, доктор Миллар, – сказал он.

Она подскочила, наконец дав волю гневу.

– Вы считаете меня плохим психологом! – воскликнула она. – Но я прекрасно вижу, что вы лжете мне с той самой секунды, как я вошла сюда! – Она с горечью посмотрела на Спейдела. – Вас выдают жесты! Те самые некоммуникативные эмоциональные жесты, генерал!

– О чем это она? – грозно спросил Спейдел.

– Вы говорите одно, а ваши тела говорят другое, – пояснила Франсин. – Это значит, что вы обманываете меня, скрываете нечто чрезвычайно важное, о чем я, по-вашему, не должна знать.

– Она сошла с ума! – рявкнул Спейдел.

– Не было никакого выжившего при крушении самолета на Цейлоне, – сказала она. – Скорее всего, не было даже никакого крушения.

Спейдел застыл, затем процедил сквозь зубы:

– У нас что, была утечка информации? О Господи!

– Посмотрите на доктора Лэнгсмита! – воскликнула Франсин. – Прячется за этой своей трубкой! А вы, генерал: ваши губы плотно сомкнуты. Вы пытаетесь скрыть свои истинные чувства! Предательство сочится из каждой поры!

– Уберите ее отсюда! – рявкнул Спейдел.

– Сплошная логика и никакой интуиции! – закричала она. – Вы не понимаете ни чувств, ни искусства! Что ж, генерал, возвращайтесь к своим компьютерам, но помните: вы не можете создать машину, которая думает, как человек! Нельзя представить электронному компьютеру эмоции и получить в обмен что-либо, кроме цифр! Ваша логика, генерал!

– Я сказал, уберите ее отсюда! – закричал генерал. Привстав, он повернулся к побледневшему, молчаливому Лэнгсмиту. – И я требую провести тщательное расследование! Я хочу знать, откуда шла утечка информации, благодаря которой она узнала о наших планах.

– Следи за тем, что говоришь! – сорвался Лэнгсмит.

Спейдел два раза глубоко вдохнул и сел обратно.

«Они сошли с ума, – подумала Франсин. – Безумцы, загнанные в угол. При таком расколе они могут впасть в кататонию или прибегнуть к насилию». Она ощутила собственную слабость, и ей стало страшно.

Остальные присутствующие на совещании встали. К Франсин подошли двое гражданских.

– Посадить ее под замок, генерал? – спросил один из них.

Спейдел колебался.

Первым заговорил Лэнгсмит:

– Нет. Просто внимательно следите за ней. Если арестовать ее, возникнут вопросы.

Спейдел гневно смотрел на Франсин.

– Если вы нас выдадите, я прикажу расстрелять вас!

Он жестом велел вывести ее из комнаты.

Когда Франсин вышла из штаба, в голове у нее все еще творилась неразбериха.

«Ложь! – думала она. – Сплошная ложь!»

Она почувствовала, как под ногами у нее перетирается вездесущий песок. Между ступеньками, на которых она стояла, и космическим кораблем в сотне ярдов от нее клубилась пыль. Утреннее солнце уже выжгло ночной холодок пустыни. Воздух над серовато-коричневой поверхностью корабля мерцал от жары.

Франсин бросила взгляд на наручные часы, не обращая внимания на охранника, топтавшегося в нескольких шагах от нее. Девять двадцать. «Хико, наверное, гадает, что со мной случилось, – подумала она. – Мы должны были начать в восемь». Ее охватило безнадежное отчаяние. Возвышавшийся на краю площадки корабль показался ей злокачественной опухолью, злобной тварью, готовой вот-вот наброситься и удушить ее.

«Неужели этот тупой генерал прав? – пришла в голову неконтролируемая мысль. Она мотнула головой. – Нет! Он лгал! Но почему он хотел, чтобы я… – Мысль оборвалась, когда она вдруг запоздало поняла, в чем дело. – Они хотели, чтобы я провезла на корабль небольшую бомбу, но никто не сказал ни слова о моем побеге с корабля! Мне бы пришлось остаться с тележкой и бомбой, чтобы отвести подозрения. Боже! Эти чудовища рассчитывали, что ради них я покончу с собой! Они хотели, чтобы я винила инопланетян в смерти Боба! Они пытались сконструировать в моем сознании ложь, чтобы я действовала в соответствии с их планом. Умереть нелегко даже во имя идеала, но отдать жизнь за ложь?..»

В ней бурлила ярость. Она остановилась и, дрожа, стояла на ступеньках. На смену гневу пришло новое ощущение беспомощности. Слезы застили глаза. «Что может предпринять одинокая женщина против столь безжалостных интриганов?»

Сквозь слезы она увидела какое-то движение на площадке: мужчина в гражданской одежде переходил с правой стороны на левую. Ее разум отметил движение лишь частично: «Человек останавливается, указывает». Она вдруг насторожилась, слезы высохли, и она проследила за тем, куда указывает гражданский, услышала его голос:

– Эй! Посмотрите на это!

Тонкая игла воздушного судна прочертила резкую линию в размытом небе над пустыней. Оно резко повернуло и понеслось к космическому кораблю. За ним ревел реактивный самолет военно-воздушных сил. Его треугольные крылья вибрировали, полированный металл сверкал в лучах солнца. К воздушному судну устремились трассирующие снаряды.

«Кто-то атакует корабль! – подумала Франсин. – Это русская МБР[28]!»

Но игла неожиданно странно застыла над космическим кораблем. Позади нее мотор реактивного самолета заглох, и остался лишь зловещий свист разрезаемого крыльями воздуха.

Игла мягко опустилась внутрь корабля.

«Она принадлежит им – инопланетянам, – догадалась Франсин. – Почему она сейчас летит сюда? Они подозревают, что готовится нападение? Это подкрепление?»

Растратив энергию, реактивный самолет пошатнулся, пролетел над пылевым гейзером и рухнул на солончаки. С воем сирен к нему устремились аварийные машины.

От этих резких беспорядочных звуков Франсин вдруг затошнило. Она глубоко вдохнула и сошла на площадку, двигаясь по инерции. В голове царил полный хаос. Песок под ногами скрипел, как наждак по нервам. Она остро чувствовала сильный запах гари и вдруг ощутила укол тревоги, поняв, что охранник все еще ждет ее на ступеньках здания.

До нее, как будто издалека, донеслись голоса, лившиеся из дверей по обе стороны площадки. Люди выходили посмотреть на космический корабль и на солончаки, где вокруг реактивного самолета собрались красные грузовики.

В ботинок Франсин попал камешек, но она не стала останавливаться, чтобы вытряхнуть его. Одна идея стремилась к поверхности ее сознания. На секунду ее отвлек вид жужжавшей рядом пчелы. Почему-то в голове не переставала вертеться мысль, что в нынешних обстоятельствах это насекомое выглядит слишком банально. Франсин чувствовала себя пьяной и возбужденной, одновременно ощущая вдохновение и страх. «Опасность! Да, страшная опасность, – думала она. – Уничтожение всего человеческого вида». Нужно что-то предпринять. Она бросилась бежать…

Взрыв сотряс площадку. Франсин оступилась и упала на колени и руки. Горячий песок обжег ладони. Тупые инстинкты заставили ее снова встать на ноги. Еще один взрыв – дальше, справа, за постройками. По площадке пронесся едкий дым. Внезапно из построек на правой стороне, пошатываясь, вышли люди и направились по труднопроходимому песку в сторону космического корабля.

Гражданские! Может быть… однако двигались они целеустремленно, сплоченные как солдаты.

Франсин все это казалось похожим на сон. Люди были вооружены. Она остановилась, увидела блики солнечного света на металлической поверхности, услышала характерный скрип песка под ногами бегущих людей. Словно во сне она узнала одного из них: Закхейм. На плече он тащил большой черный ящик. Рыжие волосы полыхали огнем, превращая его в отличную мишень.

«Русские! – подумала она. – Они атакуют! Если наши к ним присоединятся, всему конец!»

Где-то справа от нее прогромыхала пулеметная очередь. Над площадкой вились клубы пыли, разбиваясь о бегущих людей. Люди падали, но их товарищи продолжали пробиваться к кораблю. Взрыв подхватил тех, кто шел впереди, отбросил их на землю. Снова затарахтел пулемет. Темные фигуры лежали на песке, словно в беспорядке раскиданные кости домино. Но некоторые все же продолжали безумную атаку. Из проема между постройками с правой стороны выбежали военные полицейские в американской форме, с автоматами в руках.

«Мы пытаемся остановить атаку», – подумала Франсин. Однако она знала, что смена тактики вовсе не означает, что Спейдел и другие решили отказаться от насилия. Это всего лишь попытка не позволить русским сыграть главную роль. Она сжала кулаки, не обращая внимания на то, что стоит на открытом пространстве, – одинокая фигура посреди площадки. Ее не покидало призрачное чувство нереальности происходящего.

Снова загрохотали пулеметы, а затем – внезапная тишина. Последние русские уже пали. Преследовавшие их представители военной полиции остановились, отчаянно водя автоматами из стороны в сторону.

Шок уступил место холодной ярости. Франсин зашагала вперед, сначала медленно, потом быстрыми, широкими шагами. Слева кто-то закричал: «Эй! Дамочка! Пригнитесь!» Она пропустила призыв мимо ушей.

Впереди на песке лежала жалкая, сломленная фигура Закхейма. На груди у него расплывалось грязно-красное пятно.

Кто-то выбежал из проема между постройками слева и начал махать Франсин рукой, призывая ее повернуть назад. «Хико!» Но она продолжала уверенно идти вперед, не в состоянии сознательно остановиться. Она как будто смотрела на рыжеволосого человека на песке через какой-то тоннель.

Она смутно осознала, что Хико, бежавший к ней, чтобы остановить ее, споткнулся и замедлил ход. Он напоминал человека, который с трудом пробирается сквозь толщу воды.

«Милый Хико, – подумала я. – Я должна добраться до Зака. Бедный глупый Зак. Вот что с ним было не так на совещании. Он знал об этой атаке и боялся».

Что-то сгустилось вокруг ее ног, поползло вверх по лодыжкам, быстро поднялось до колен. Она ничего не видела, но чувствовала себя так, словно упала в лужу патоки. Каждый шаг требовал невообразимых усилий. Патока ползла выше – по бедрам, по талии.

«Вот почему Хико и военные полицейские двигаются так медленно, – подумала она. – Это защитный механизм корабля. Наверняка».

До распластавшегося на песке Закхейма ей оставалось всего три шага. Задыхаясь от напряжения, Франсин упорно пробивалась сквозь сгустившийся воздух. От неимоверных усилий разболелись все мышцы. Она опустилась на колени возле Закхейма. Не обращая внимания на кровь, которой тут же пропиталась ее юбка, она взяла одну из его раскинутых рук и прощупала пульс. Ничего. Теперь она поняла, что за дырки у него на куртке. Пулевые отверстия. Пулеметной очередью ему прошило грудь. Он мертв. Большой, болтливый рыжеволосый Зак, полный жизни всего несколько минут назад. «Бедный глупый Зак». Франсин тихо опустила его руку и смахнула с глаз слезы. Ее душила ярость.

Она ощутила рядом присутствие Охаси, который с трудом добрался до нее.

– Зак мертв? – выдохнул он.

У нее из глаз катились незаметные слезы. Она кивнула.

– Да.

А про себя подумала: «Я плачу не о Заке. Я плачу о себе… обо всех нас… таких глупых, таких упрямых, таких слепых…»

– ЛЮДИ ЗЕМЛИ! – проревел голос с космического корабля, прорвавшись сквозь все мысли, превратив все эмоции в настороженный страх. – МЫ НАДЕЯЛИСЬ, ВЫ СУМЕЕТЕ НАУЧИТЬСЯ ПОНИМАТЬ! ВАМ ЭТО НЕ УДАЛОСЬ!»

Звенящая тишина.

В сознании Франсин начали всплывать мысли, которые боролись за признание. Она как будто оказалась в эпицентре мысленного землетрясения, а в душе наступил острый кризис, сравнимый разве что с процессом рождения. Оглушительные слова разбили последний барьер в ее сознании. «ПОНИМАТЬ!» Наконец ей стал ясен смысл ультиматума.

Неужели уже слишком поздно?

– Нет! – закричала она. Вскочив на ноги, она пригрозила кораблю кулаком. – Вот человек, которому все удалось! Я знаю, что вы имели в виду! – Она потрясла обоими кулаками. – Узрите мою ненависть!

Воздух стал уже настолько густым, что его практически можно было потрогать. Франсин все равно пробралась к притихшему кораблю и указала левой рукой на мертвые тела на песке вокруг нее.

– Вы убили этих несчастных дураков! Чего вы от них ожидали? Это сделали вы! Вы загнали их в угол!

Двери корабля открылись. Из них вышли пятеро зеленокожих существ. Они остановились, уставившись на нее, опустив плечи. В то же время Франсин почувствовала, что хватка сгустившегося воздуха слегка ослабла. Она зашагала вперед. По щекам струились слезы.

– Вы напугали их! – крикнула она. – Что еще они могли сделать? Тот, кто боится, не в состоянии здраво рассуждать!

Ее тело сотрясли рыдания. Она почувствовала, как все ее тело напряглось от жажды насилия. Она ощущала ужасное желание – добраться до этих зеленых существ, встряхнуть их, причинить им боль.

– Надеюсь, вы собой гордитесь.

– МОЛЧАТЬ! – пророкотал голос с корабля.

– Не стану! – закричала она. Она помотала головой, ощущая свирепость, которую не в силах была обуздать. – О, я знаю, что вы были правы насчет понимания… но в то же время вы допустили страшную ошибку. Не следовало прибегать к насилию!

В голосе с корабля послышались более мягкие нотки, и эта перемена добавила ему очарования.

– Пожалуйста… – Слово прозвучало, словно вкрадчивая просьба.

Франсин замолчала. Ей казалось, будто она только что очнулась от сна длиною в жизнь, но эта четкость мыслей и действий была чем-то хрупким, чего она могла лишиться в мгновение ока.

– Мы поступили так, как должны были, – произнес голос. – Видите наших пятерых представителей?

Франсин сосредоточилась на поникших инопланетянах. Они выглядели так, будто потерпели поражение, и излучали печаль. Открытая дверь корабля у них за спинами напоминала пасть, готовую вот-вот поглотить их.

– Это пятеро из восьмисот выживших. Они принадлежат к виду, который когда-то насчитывал шесть миллиардов, – сказал голос.

Франсин почувствовала, как Охаси придвинулся к ней ближе, бросила на него косой взгляд, затем снова посмотрела на инопланетян. За спиной слышался гул множества голосов. Последовала запоздалая реакции на эмоциональный срыв – Франсин ощутила слабость и пошатнулась. В горле застрял всхлип.

С корабля продолжал литься голос:

– Некогда великая раса не осознавала важности безошибочной коммуникации. Они отправились в космос, разъедаемые болезнью – ненавистью, страхом, жаждой борьбы. Между ними и… нами… произошло ужасное кровопролитие, прежде чем нам удалось одержать над ними победу.

Раздался шорох – пятеро зеленокожих существ сделали шаг вперед. Они дрожали, и Франсин заметила у них под гребешками блестящие капли влаги. Они моргнули. Она ощутила окружавшую их ауру грусти, и на глаза у нее вновь навернулись слезы.

– Восемьсот выживших… дабы искупить грехи своей расы и заслужить право на дальнейшую жизнь… разработали новый язык, – сказал голос с корабля. – Возможно, это самый главный язык. Они овладели всеми языками, чтобы служить нашими переводчиками. – Наступила затяжная пауза. Затем: – Подумайте как следует, миссис Миллар. Вы знаете, почему они – наши переводчики?

Молчание повисло над ними, словно затаенное дыхание. Франсин сглотнула, в горле у нее стоял ком. Именно сейчас мог наступить конец человеческого вида – или же перед ним могли открыться новые двери. Она это знала.

– Потому что они не могут лгать, – хрипло ответила она.

– Значит, вы действительно все поняли, – сказал голос. – Изначально я пришел сюда, чтобы организовать стерилизацию вашей планеты. Мы сочли, что ваши военные приготовления являются окончательным свидетельством вашей неудачи. Теперь мы видим, что это было лишь отчаяние меньшинства. Мы действовали чересчур поспешно. Приносим свои извинения.

Зеленокожие инопланетяне, шаркая, подошли к Франсин и остановились в двух шагах от нее. Их ребристые гребешки повисли, плечи поникли.

– Убейте нас, – прохрипел один из них, обратив взгляд в сторону мертвых людей на песке.

Франсин судорожно набрала воздух в легкие и отерла влажные глаза. Ее снова захлестнуло безграничное чувство безнадежности.

– Но разве обязательно было действовать именно таким способом? – прошептала она.

Голос с корабля ответил:

– Лучше это, чем стерильная планета – полное уничтожение вашей расы. Не вините наших переводчиков. Если раса способна научиться взаимопониманию, ее можно спасти. Вашу расу можно спасти. Сначала мы должны были убедиться, что у вас есть потенциал. Становиться на новый путь, несомненно, может быть болезненно. Многие все равно попытаются оказать нам сопротивление, но вы пока не вышли окончательно в космос, где было бы сложнее контролировать ваш курс.

– Почему вы не могли просто выбрать нескольких из нас и протестировать их? – спросила она. – Почему вы оказывали на весь мир столь ужасное давление?

– А если бы мы выбрали неподходящих людей? – спросил голос. – Разве мы могли быть уверены в незнакомой расе, если бы не предоставили вам шанс самим подобрать людей с самым высоким потенциалом? Нет. Вы все должны были иметь возможность узнать о нашей задаче. Мы должны были оказать достаточное давление, чтобы заставить вас самих выбрать своих лучших представителей.

Франсин подумала о шефах команд – начисто лишенных воображения и всегда придерживавшихся раз и навсегда установленных правил. Ей с трудом удалось подавить приступ истерики.

«Так близко. Так дьявольски близко!»

– Франсин? – тихо проговорил рядом с ней Охаси.

Его успокаивающий голос вернул ей самообладание. Она кивнула. Чувство облегчения стремилось взять над ней верх, но оно еще не затронуло все нервы. У нее дрожали руки.

– Они говорят с тобой по-английски, – сказал Охаси. – А как же их язык, который мы должны были выучить?

– Мы сделали неверный вывод, Хико, – ответила она. – Нас просили понять. Мы должны были вспомнить наш собственный язык – язык, который мы знали в детстве, но постепенно утратили, когда доминирующей сделали логику.

– Ах, – вздохнул Охаси.

Ее гнев иссяк, и она теперь говорила с печальным спокойствием.

– Мы возвысили силу логики, силу манипулировать словами над всеми другими способностями. Письменное слово стало нашим богом. Мы забыли, что до слов у нас были действия, что всегда существовало что-то за пределами слов. Мы забыли, что написанному слову предшествовало устное. Мы забыли, что письменные формы букв появились из идеографических картинок – что за каждой буквой, словно древний призрак, скрывается образ. Этот образ обозначает естественное движение тела или других живых существ.

– Танец, – прошептал Охаси.

– Да, танец, – сказала она. – В примитивных танцах все это сохранилось. И тело на самом деле ничего не забыло. – Она подняла руки и посмотрела на них. – Я – собственное прошлое. Все, что когда-либо произошло со всеми моими предками, хранится внутри меня.

Она повернулась лицом к Охаси. Он нахмурился.

– Память заканчивается в начале твоего…

– Но тело помнит то, что было прежде, – сказала она. – Это другой вид памяти: заключенный в скорлупу заученных реакций, как те, что мы называем языком. Мы должны обратиться назад, к детству, потому что все дети примитивны. Каждая клетка тела ребенка знает язык эмоциональных движений – рефлексы хватания, плач и гримасы, эмоциональные повороты, успокаивающие движения.

– А ты сказала, эти существа не могут лгать, – пробормотал Охаси.

Франсин ощутила прилив радости, хотя и омраченной смертями и болью, которые она предвидела в будущем своих людей, однако чувство счастья нарастало.

– Тело, – сказала она и покачала головой, увидев, что Охаси озадаченно хмурится. – Интеллект…

Она запнулась, поняв, что Охаси пока еще не перешел полностью к новому типу общения, что она, скорее всего, по-прежнему была единственным представителем своей расы, который хотя бы подозревал о возможности этого возвышенного состояния.

Охаси покачал головой. В стеклах его очков отразился свет солнца.

– Я пытаюсь понять, – сказал он.

– Я знаю, – ответила она. – Хико, все наши земные языки склонны к безумию, потому что они отделили концепцию интеллекта от концепции тела. Это чересчур примитивное объяснение, но пока и оно сгодится. Так происходит фрагментация, понимаешь? Шизофрения. А эти существа, – она указала на безмолвных инопланетян, – объединили в своем общении тело и интеллект. Целостная структура, которая требует полного участия всего существа. Они не могут лгать, потому что они лгали бы самим себе, и это полностью подавило бы речь. – Она покачала головой. – Речь – неподходящее слово, но это единственное имеющееся у нас определение.

– Парадокс, – сказал Охаси.

Она кивнула.

– Нельзя лгать самому себе. Когда тело и интеллект говорят одно и то же… это правда. Когда слова и бессловесность в ладу друг с другом… это правда. Понимаешь?

Охаси замер. Его глаза сверкали за толстыми линзами очков. Он открыл рот, снова закрыл его и склонил голову. В этот момент он выглядел совершенно по-восточному, и Франсин почувствовала, что может посмотреть сквозь него и увидеть всех его предков, увидеть и понять все культуры и каждого человека, из которых складывалась пирамида, на чьей вершине стоял один человек – Хико Охаси.

– Я понимаю, – пробормотал он. – Именно этот пример они показали. Слова не нужно было переводить. Достаточно было узнать наши воспоминания, коснуться их и призвать их. Какие великие учителя! Какие великие мастера жизни!

Один из инопланетян подошел ближе и указал на площадку за спиной у Франсин. Новое восприятие помогло ей ясно понять его движения и намерения.

Широкий рот инопланетянина зашевелился.

– Вас записывают, – сказал он. – Это подходящий момент для того, чтобы начать обучение вашего народа – ведь все новое должно пройти через процесс рождения.

Она кивнула, взяв себя в руки, прежде чем повернуться. «И даже через боль рождения», – подумала она. Этот момент даст начало лавине перемен. Точно не зная, как запустить эту цепную реакцию, она не сомневалась в том, что именно ей предстоит это сделать. Она медленно повернулась и увидела телевизионные линзы, кинокамеры, направленные на нее микрофоны. Люди прижались к невидимой стене, очертившей полукруг перед дверью корабля, и она стояла в этом зачарованном круге. «Часть защитного механизма корабля, – подумала она. – Силовое поле, препятствующее вторжению».

Из толпы слышался приглушенный шепот.

Франсин сделала шаг вперед, увидела, как двигаются камеры и микрофоны. Она сосредоточилась на гневных лицах по ту сторону силового поля. На некоторых из них читался плохо скрываемый страх, на других – неприкрытый животный ужас. Впереди, внутри поля, лежало тело Закхейма. Протянутая мертвая рука словно указывала на Франсин. Она молча посвятила этот момент ему.

– Слушайте меня внимательно, – начала она. – Но что еще важнее, вы должны увидеть сквозь мои слова то место, куда слова проникнуть не могут. – По телу как будто прошел ток, внезапно высвобождая энергию. Она на секунду приподнялась на цыпочки. – Если вы увидите истину моего послания, если вы увидите то место, которое я покажу вам, вы подниметесь на более высокий уровень существования. Более счастливый, но и более печальный. Все станет казаться глубже. Вы научитесь острее чувствовать то, что может предложить нам Вселенная.

Новообретенное знание поддерживало ее, казалось бездонным источником силы.

– Все вдовы у окон всех одиноких домов на Земле – это я, – сказала она и наклонилась вперед. На песке стояла не доктор Франсин Миллар, психолог. Силой мимикрии она проецировала фигуру женщины в домашнем платье, которая, опершись о подоконник, безнадежно смотрела в пустое будущее.

– И вся счастливая невинность, что ищет боли.

Она снова пошевелилась, сбросив с себя груз прожитых лет. И теперь она нашла тонкий ритм слов и движений, который заставил опытных актеров рыдать от зависти, когда они смотрели запись.

– Природа, создающая природный гром, – это я, – напевала она, покачиваясь.