– Если тебя поймают, нам придется бросить тебя на съедение волкам, – сказал доктор Флэддис. – Ты ведь понимаешь?

Лаокония Уилкинсон, старший полевой агент Социальной Антропологической Службы, кивнула.

– Конечно, – буркнула она, листая у себя на коленях приказы и документы на выезд.

– Получить разрешение Верховного совета на эту экспедицию было очень трудно после… э… того прискорбного инцидента на Монлиголе, – сказал доктор Флэддис. – Поэтому налагаются такие суровые ограничения.

– Мне разрешено взять с собой только эту… – Она бросила взгляд на документы. – Мари Медилл?

– Ну, план действий в целом – ее идея, – ответил доктор Флэддис. – К тому же у нас в отделе больше нет никого с такой музыкальной квалификацией.

– Не уверена, что мне нравится ее план, – пробормотала Лаокония.

– А, – сказал доктор Флэддис, – но он поможет нам добраться до самой сути ситуации на Рукучпе, и вся его прелесть в том, что он не нарушает закон. Согласен, это юридическая увертка. Но я имею в виду, что ты будешь придерживаться буквы закона.

– Но не духа закона, – пробормотала Лаокония. – Не то чтобы я была согласна с законом. Но все же… – Она пожала плечами, – музыка!

Доктор Флэддис предпочел неправильно ее понять.

– Да, мисс Медилл защищала докторскую по музыке, – сказал он. – Высокообразованная молодая женщина.

– Если бы это не было, возможно, нашим последним шансом узнать, как размножаются эти существа… – начала Лаокония и покачала головой. – Что нам действительно следовало бы делать, так это идти туда в полном составе, поймать представителей вида, провести над ними…

– Не забывай: это запрещено разделом D мандата Верховного совета, – сказал доктор Флэддис. – «Полевой агент не имеет права задерживать, держать в неволе или иным способом ограничивать свободу любого коренного представителя населения Рукучпа».

– Насколько у них все плохо с рождаемостью? – спросила Лаокония.

– У нас имеются лишь устные свидетельства особого представителя Рукучпа. Этого Гафки. Он говорит, ситуация критическая. Разумеется, именно это определило вердикт Верховного совета. Рукучп сам обратился к нам за помощью.

Лаокония встала.

– Тебе известно мое мнение насчет этой идеи с музыкой. Но если мы все равно собираемся подойти к делу именно так, то почему бы не нарушить закон совсем? Принести музыкальные записи, проигрыватели?..

– Прошу тебя! – вспылил доктор Флэддис.

Лаокония посмотрела на него. Никогда еще она не видела директора отдела таким возбужденным.

– Коренные жители Рукучпа говорят, что столкновение с чужеродной музыкой нарушило какую-то валентность в их репродуктивном цикле, – сказал доктор Флэддис. – По крайней мере так мы перевели их объяснение. Именно поэтому и существует закон, запрещающий провоз музыкальных устройств.

– Я не ребенок! – огрызнулась Лаокония. – Не обязательно объяснять все…

– Чрезмерная осторожность не помешает, – сказал доктор Флэддис. – Еще свежа память о событиях на Монлиголе. – Он поежился. – Мы должны возродить дух девиза СоцАнтро: «На благо вселенной». Мы получили предупреждение.

– Не понимаю, как музыка может быть чем-то, кроме вторичного стимулятора, – сказала Лаокония. – Однако я постараюсь подойти к делу непредвзято.

* * *

Оторвавшись от своих заметок, Лаокония Уилкинсон спросила:

– Мари, ты не слышала шум снаружи?

Она смахнула прядь седых волос со лба.

Мари Медилл стояла в другом конце полевой хижины, глядя в одно из двух окон.

– Я слышу только шелест листьев, – ответила она. – Они сильно шумят на ветру.

– Ты уверена, что это не Гафка?

– Нет, это не его именная песня, – вздохнула Мари.

– Прекрати говорить об этом чудовище как о мужчине! – вспылила Лаокония.

Плечи Мари напряглись.

Наблюдая за этим рефлексом, Лаокония подумала о том, как мудро поступила Служба, вверив командование данной операцией зрелому, опытному антропологу. Хижина в форме купола-восьмигранника была слишком мала, чтобы держать в ней людей с нестабильным темпераментом. Две женщины безвыходно провели здесь уже двадцать пять недель. Лаокония рассматривала свою напарницу – такая юная, романтичная барышня.

Поза Мари выражала скуку… беспокойство…

Лаокония осмотрела тесную хижину. Сервомагнитофоны, камеры ночного видения, полевые компьютеры, робокухня, разборные плоты, стол, два стула, раскладные койки, на трех секциях стены – трансивер, соединяющий их с кораблем на спутниковой орбите. Все на своем месте, и всему есть место.

– Почему-то Гафка представляется мне именно существом мужского пола, – сказала Мари, пожимая плечами. – Чепуха, конечно… И все же… когда Гафка поет…

Лаокония пристально разглядывала молодую женщину. Светловолосая девушка в цельной зеленой униформе; коренастая, крестьянского типа фигура, хорошие сильные ноги, овальное лицо с высоким лбом и мечтательными синими глазами.

– Кстати, о песнях, – сказала Лаокония. – Не знаю, что и делать, если Гафка не достанет для нас разрешение присутствовать на их Большом Песнопении. Не располагая фактами, мы никак не сможем разобраться в этом бардаке.

– Несомненно, – проворчала Мари, пытаясь не смотреть на Лаоконию.

Женщина постарше просто сидела на месте. Она всегда просто сидела – такая деятельная, повелительная, долговязая и тощая, с обветренным, загорелым лицом, слишком большим носом, слишком большим ртом, слишком большим подбородком и слишком маленькими глазами.

Мари отвернулась.

– С каждым днем я все больше убеждаюсь, что эта идея с музыкой заводит нас в тупик, – сказала Лаокония. – Рождаемость на Рукучпе продолжает падать, невзирая на всю ту музыку, которой ты их обучаешь.

– Но Гафка согласен, – возразила Мари. – Все указывает на это. Открыв эту планету, мы познакомили рукучпов с первой инопланетной музыкой, которую они когда-либо слышали. Это каким-то образом нарушило их репродуктивный цикл. Я в этом уверена.

– Репродуктивный цикл, – фыркнула Лаокония. – Вполне вероятно, что эти существа – ходячие овощи, не имеющие даже зачаточных…

– Я очень беспокоюсь, – сказала Мари. – Уверена, что корень проблемы в музыке, но если вдруг станет известно, что мы провезли сюда контрабандные обучающие записи и научили Гафку всем нашим музыкальным формам…

– Не было никакой контрабанды! – рявкнула Лаокония. – Закон сформулирован вполне определенно. Он запрещает только механическое воспроизведение настоящих музыкальных звуков. Все наши записи – только видео.

– Я все думаю про Монлигол, – сказала Мари. – Я бы не смогла жить дальше, зная, что по моей вине вымер целый разумный вид. Пусть даже косвенной вине. Если наша чужеродная музыка нарушила…

– Мы даже не знаем, размножаются ли они!

– Но Гафка говорит…

– Гафка говорит! Тупой овощ. Гафка говорит!

– Не такой уж тупой, – возразила Мари. – Он выучил наш язык менее чем за три недели, а вот мы едва постигли основы песенной речи.

– Гафка – ученый идиот, – сказала Лаокония. – И я не уверена, что звуки, которые издает это существо, можно назвать речью.

– Как жаль, что у вас нет музыкального слуха, – снисходительно сказала Мари.

Нахмурившись, Лаокония ткнула пальцем в сторону Мари.

– Я заметила вот что: у нас имеются лишь их устные свидетельства по поводу падения уровня рождаемости. Они обратились к нам за помощью, а теперь постоянно мешают нам организовать наблюдение в полевых условиях.

– Они такие застенчивые, – сказала Мари.

– Они потеряют полевую экспедицию СоцАнтро, если не пригласят нас на Большое Песнопение, – сказала Лаокония. – Ох! Если бы только Совет дал разрешение на полевую экспедицию в полном составе, с вооруженной поддержкой!

– Ни в коем случае! – запротестовала Мари. – После Монлигола все разумные расы во Вселенной воспринимают Рукучп как последнее испытание. Если своим вмешательством мы погубим еще один вид…

– Вмешательством! – вскричала Лаокония. – Девушка, Социальная Антропологическая Служба – это святое призвание! Мы ликвидируем невежество, помогаем недоразвитым расам!

– И только мы можем судить о том, кто является недоразвитым, – сказала Мари. – Как удобно! Взять, к примеру, Монлигол. Все знают, что насекомые являются переносчиками болезней. Тут появляемся мы и, вооружившись инсектицидом, убиваем симбиотического партнера, необходимого для репродукции монлиголиан. Как воодушевляюще!

– Они должны были предупредить нас, – сказала Лаокония.

– Они не могли этого сделать, – напомнила Мари. – Это социальное табу.

– Что ж… – Лаокония пожала плечами. – Здесь это не имеет значения.

– Откуда вы знаете?

– Ну хватит! Прекратим этот глупый спор, – рявкнула Лаокония. – Посмотри, не идет ли Гафка. Что-то он опаздывает.

Мари судорожно вздохнула, с топотом подошла к единственной двери полевой хижины и с грохотом открыла ее. Позвякивание глазированных листьев в лесу тут же стало громче. Ветер принес аромат перечной мяты с раскинувшейся слева равнины, покрытой короткой, жесткой травой.

Оранжевый шар Альмака скрывался за ровной линией горизонта над равниной. Мари перевела взгляд на маячившие справа заросли лакового леса. Листья, напоминавшие крылья летучих мышей с радужными разводами, сталкивались на ветру и едва заметно боролись друг с другом за последние на сегодня лучи оранжевого света.

– Оно уже здесь? – отрывисто спросила Лаокония.

Мари покачала головой. Светлые кудряшки пустились в пляс вокруг ее форменного воротника.

– Скоро стемнеет, – сказала она. – Он говорил, что вернется до наступления темноты.

Лаокония нахмурилась и отодвинула от себя заметки. «Она все время употребляет слово „он”! Да они просто живые пасхальные яйца! Если бы только…» Далекий звук нарушил ход ее мыслей.

– Вот! – Мари вгляделась в стену лаковых деревьев.

В воздухе повисла переливчатая мелодия – виртуозная песня хрупкого духового инструмента. Потом тон стал ниже, превратившись в органные вибрации, сопровождаемые струнной секцией на виолончели. Листья лакового дерева гармонично позвякивали в такт песне. Постепенно музыка стихла.

– Это Гафка, – прошептала Мари. Откашлявшись, она заговорила громче, несколько смущенным тоном: – Он выходит из леса довольно далеко отсюда.

– Я не могу отличить их друг от друга, – сказала Лаокония. – Они все одинаковые – и на вид, и на слух. Чудовища.

– На вид – да, – согласилась Мари. – Но звуки у всех индивидуальны.

– Не будем заострять внимание на отсутствии у меня музыкального слуха! – буркнула Лаокония и встала у двери рядом с Мари. – Если бы только они позволили нам присутствовать на Песнопении…

К ним подковыляло на четырех из пяти имеющихся цепких ног пасхальное яйцо ростом в шесть футов. Кристальное покрытие его визуальной шляпки, слегка наклоненной в сторону полевой хижины, было наполовину затенено внутренним облачным пигментом со стороны заходящего солнца.

Синий и белый приветственные цвета окаймляли огромную дыхательную мышцу, окружавшую торс. Удлиненный орган рот/ухо, напоминавший отводную трубку, как правило, различимый на красно-желтом теле под визуальной шляпкой, сейчас сжался в складчатое отверстие.

– Ну и страшилище, – сказала Лаокония.

– Тихо! – шикнула Мари. – Неизвестно, с какого расстояния он может вас услышать.

Она помахала рукой.

– Гааафкаа! – И выругалась: – Черт!

– В чем дело?

– Из девяти нот его имени мне удалось воспроизвести только восемь.

Пробираясь сквозь острые травинки, Гафка подошел к двери. Его оранжевый орган рот/ухо вытянулся, пропел пассаж из двадцати двух нот:

– Маарриии Ммммммедилллл! – А затем десятисекундный концерт: – Лаоконнния Уииилкинннсонннн!

– Как красиво! – восхитилась Мари.

– Лучше бы вы говорили ровно, как мы вас учили, – сказала Лаокония. – Пение трудно понять.

Визуальная шляпка Гафки накренилась в ее сторону. Пение превратилось в напевное колебание.

– Но вежливое приветствие-песнь…

– Конечно, – сказала Лаокония. – Итак. – Она глубоко вздохнула. – Нам разрешено присутствовать на вашем Большом Песнопении?

Визуальная шляпка Гафки наклонилась к Мари, затем опять к Лаоконии.

– Пожалуйста, Гафка, – сказала Мари.

– Трудность, – напел Гафка. – Не знать, как сказать. Нет знания про ваш вид. Не хотеть говорить на эта тема.

– Понимаю, – сказала Лаокония, распознав метафорическую формулу. – Дело в ваших брачных обычаях.

Визуальную шляпку Гафки заполнил молочно-белый пигмент. Женщины уже знали, что это признак смущения.

– Послушайте, Гафка, – сказала Лаокония. – Не стоит смущаться. Мы ведь все объяснили насчет науки и профессиональной этики, а также искреннего желания помочь друг другу. Вы должны понимать, что мы с Мари здесь ради блага вашего народа.

Часть визуальной шляпки, повернутая к Лаоконии, стала прозрачной, словно лунный свет.

– Если бы только могли заставить их говорить прямо, – сказала Лаокония.

– Пожалуйста, Гафка, – взмолилась Мари. – Мы просто хотим помочь.

– Понимаю я, – ответил Гафка. – Как еще сказать об этом я? – Еще часть шляпки стала прозрачной. – Но должно задать вопрос. Друзьям может не понравиться.

– Мы ученые, – напомнила Лаокония. – Вы можете задавать нам любые вопросы.

– Вы слишком старые для… размножения? – спросил Гафка.

Визуальная шляпка вновь помутнела, чтобы уберечь Гафку от вида утратившей дар речи от изумления Лаоконии.

Паузу заполнила Мари.

– Гафка! Ваши люди и мои люди… ну, мы просто слишком разные. Мы не можем. Не получится… то есть…

– Невероятно! – вскипела Лаокония. – Вы намекаете, что если мы придем на Большое Песнопение, на нас там нападут и начнут сексуально домогаться?

Визуальная шляпка Гафки стала прозрачной, наклонилась к Лаоконии. Вверх-вниз по дыхательной мышце мелькали пурпурные полосы, что означало смятение.

– Не понимаю я про секс, – сказал Гафка. – Мои люди никогда не ранят другое существо. – Пурпурные полоски замедлили движение вверх-вниз и уступили место зеленому – выражению нерешительности. Визуальная шляпка наклонилась в сторону Мари. – Правда ли, что все жизни формы начинают с яйца одинаково? – На сей раз визуальная шляпка лишь на мгновение затуманилась белым.

– Строго говоря, это так, – согласилась Лаокония. – Мы все действительно начинаем формироваться из яйца. Однако процесс оплодотворения различается у разных видов. – Она прошептала, обращаясь к Мари: – Сделай заметку насчет яиц. Вполне вероятно, они яйцекладущие, как я и подозревала. – Затем: – А теперь я должна узнать, что вы имели в виду своим вопросом.

Визуальная шляпка Гафки качнулась влево, вправо, замерла между двумя женщинами. Напевный голос произнес:

– Не понимаю я про различия. Но знаю я, вы видеть много, что не видеть мои люди. Если размножение, – проблеск белого, – различное или вы слишком стары для размножения, – проблеск белого, – мои люди говорить вы приходить на Большое Песнопение. Не хотеть мы смутить вас.

– Мы ученые, – повторила Лаокония. – Все в порядке. Итак, мы можем принести наши камеры и записывающее оборудование?

– Принести вы много вещей? – спросил Гафка.

– Нам потребуется всего один большой плот, чтобы привезти оборудование, – ответила Лаокония. – Как долго это продлится?

– Одна ночь, – сказал Гафка. – Я привести друзей рабочих помочь с плотом. Теперь иду я. Скоро темнеть. Луна восход я вернуться, отвести на Большое Песнопение вас.

Похожий на трубу рот пропел три минорные ноты прощания и втянулся обратно в оранжевые складки. Гафка повернулся и заскользил в сторону леса. Вскоре он скрылся среди зеркальных стволов стеклянного дерева.

– Ну наконец-то, прорыв! – вскричала Лаокония. Она влетела в хижину, бросив через плечо: – Свяжись с кораблем. Пускай отслеживают наше оборудование. Скажи им, чтобы сделали копии записей. Пока мы здесь анализируем звуко- и видеозаписи, они смогут передать копии в главные компьютеры в Кампичи. Нужно, чтобы над этим работало как можно больше человек. Возможно, у нас никогда не будет другого такого шанса!

– Я не… – начала Мари.

– Поживее! – рявкнула Лаокония.

– Может, поговорить с доктором Бакстер? – спросила Мари.

– С Хелен? – уточнила Лаокония. – Зачем тебе беспокоить Хелен такими рутинными вопросами?

– Я просто хотела обсудить…

– Трансивер предназначен только для служебного пользования, – сказала Лаокония. – Передавай лишь те сообщения, которые я утвердила. Мы здесь для того, чтобы решить проблему размножения рукучпов, а не для того, чтобы попусту чесать языком.

– Мне вдруг стало как-то не по себе, – призналась Мари. – Что-то в этой ситуации меня беспокоит.

– Беспокоит?

– Мне кажется, мы неправильно поняли предупреждение Гафки.

– Не беспокойся, – сказала Лаокония. – Местные не доставят нам никаких неприятностей. Просто Гафка до последнего пытался придумать отговорку, чтобы не пускать нас на Большое Песнопение. Ты же сама видела, какие они по-дурацки застенчивые.

– Но что, если…

– У меня большой опыт в общении с коренным населением, – сказала Лаокония. – Проблем не возникнет, если в любой ситуации сохранять самообладание и твердую хватку.

– Возможно. Но…

– Сама подумай! – сказала Лаокония. – Мы первые представители человечества, которые побывают на Большом Песнопении рукучпов. Уникальная ситуация! Ты не должна позволять величию нашего достижения притупить твой разум. Сохраняй хладнокровие и объективность, как я. А теперь иди и свяжись с кораблем!

Это была круглая поляна километра два в диаметре. В лунном свете исполинские лаковые деревья отбрасывали черные тени. Высоко над краем поляны лунный свет рисовал призматическую радугу вокруг каждого листа. Серебристое мерцание в середине открытой местности выдавало передвижение небольшого, дистанционно управляемого ховерплота, груженного камерами ночного видения и микрофонами.

За исключением места на опушке леса, где разместились Лаокония и Мари, всю поляну заполнили безмолвные, похожие на утопающие в тенях холмики коренные жители Рукучпа. Их визуальные шляпки мерцали в лунном свете, словно перевернутые чаши.

Сидя на раскладном стуле рядом с большим грузовым ховерплотом, Лаокония скорректировала позицию крошечного дистанционного плотика у них над головой. На мониторе перед собой она видела то, что фиксировали линзы камер: блестящую от сияющих визуальных шляпок поляну и едва заметное красное с зеленым мерцание инструментов, расположенных между Лаоконией и Мари, устроившейся по другую сторону грузового плота. Мари следила за работой камер ночного видения, благодаря которым на видео эта сцена покажется светлой, как днем.

Мари выпрямилась, потерла поясницу.

– Эта поляна, должно быть, не меньше двух километров в диаметре, – восторженно прошептала она.

Лаокония поправила наушники, проверила передачу. У нее болели ноги. Они добирались сюда, на эту поляну, по меньшей мере часа четыре. Ей вдруг стало не по себе, когда она подумала о том, что их, возможно, ожидает в те девять часов, что остались от рукучпской ночи. Это дурацкое предупреждение…

– Я говорю, большая поляна, – прошептала Мари.

Лаокония настороженно глянула на тихие фигуры рукучпов, сгрудившиеся неподалеку.

– Я и не думала, что их будет так много, – прошептала она. – Тоже мне вымирающий вид! Что показывает твой монитор?

– Они заняли всю поляну, – ответила Мари. – И мне кажется, дальше, под деревьями, их еще больше. Жаль, я не знаю, который из них Гафка. Надо было проследить за ним, когда он уходил от нас.

– Он не сказал, куда пойдет?

– Нет, только спросил, подходит ли нам это место и готовы ли мы помочь им.

– Что ж, я уверена, все пройдет хорошо, – сказала Лаокония. Однако в голосе ее не слышалось прежней уверенности, и она сама это понимала.

– Не пора ли связаться с кораблем? – спросила Мари.

– Оттуда позвонят с минуты на… – На панели перед Лаоконией загорелся красный огонек. – Вот они.

Она нажала на переключатели и проговорила в микрофон, закрепленный у нее на щеке:

– Да?

Услышав металлический шум разговора в наушниках Лаоконии, Мари лишь острее ощутила свое одиночество. Корабль находился так высоко над ними.

– Все правильно, – сказала Лаокония. – Сразу передавайте полученные записи и попросите, чтобы в Кампичи провели независимое исследование. Позже мы сравним результаты. – Пока она слушала ответ, стояла тишина. Затем она сказала: – Я уверена, что нам не грозит опасность. Можешь следить за нами через линзу наверху. Но ни в одном рапорте не упоминалось, что рукучпы совершали над кем бы то ни было насилие… Ну, я не знаю, что сейчас с этим можно поделать. Мы уже здесь, и на этом все. Я отключаюсь. – Она нажала на переключатель.

– Это была доктор Бакстер? – спросила Мари.

– Да. Хелен сама наблюдает за нами, хотя я не понимаю, что она сможет сделать. Медицинские работники иной раз ведут себя очень странно. У местных что-нибудь изменилось?

– Насколько я вижу, они не сдвинулись с места.

– Почему Гафка не мог провести с нами предварительную беседу? – спросила Лаокония. – Терпеть не могу действовать вслепую.

– По-моему, разговоры о размножении все еще смущают его, – сказала Мари.

– Здесь слишком тихо, – прошипела Лаокония. – Мне это не нравится.

– Уверена, скоро они что-нибудь сделают, – прошептала Мари.

И тут, словно ее слова послужили сигналом, по поляне начала расходиться едва различимая вибрация. В ответ зазвенели листья лакового дерева. Вибрация усиливалась, превращаясь в гул органа с резким облигатным звуком труб. Пение виолончели превратило звук в мелодию и накрыло ею поляну, а лаковый лес звенел все громче и громче.

– Великолепно, – выдохнула Мари.

Она заставила себя обратить внимание на инструменты перед собой. Все работало нормально.

Мелодия слилась в единую, чистую, гармонически совершенную ноту – звук флейты, переходящий во вторую фазу с полной оркестровкой. Музыкальная тема расширялась элемент за элементом: барабанная дробь в нижнем регистре встраивала в мелодию величавый ритм, а перезвон цитры заложил контрапункт ритму.

– Следи за инструментами, – прошептала Лаокония.

Мари кивнула, сглотнув комок в горле. Музыка напоминала ей песню, которую она, возможно, слышала раньше, но никогда в столь совершенном исполнении. Она хотела закрыть глаза; она хотела целиком и полностью отдаться этому приводящему в исступленный восторг звуку.

Окружавшие их уроженцы Рукучпа не двигались, только ритмически расширялись и сжимались их дыхательные мышцы.

Музыкальный экстаз усиливался.

Раскрыв рот, Мари поводила головой из стороны в сторону. Звук нес в себе бесконечность ангельского хора; божественность всей когда-либо существовавшей музыки теперь слилась в единую великолепную мелодию. Ей казалось, что еще прекраснее этот звук стать не может.

Но произошло именно это.

Нечто долгое, захватывающее, безвременное… поднималось, расширялось, лилось.

Тишина.

Мари почувствовала, как к ней возвращается сознание, и заметила, что ее руки безвольно лежат на наборных дисках. Она была уверена, что выполнила свою работу по привычке, но эта музыка… По телу пробежала дрожь.

– Они пели сорок семь минут, – прошипела Лаокония, осматриваясь. – Что дальше?

Мари потерла себе горло, заставила себя сосредоточиться на светящихся циферблатах, плоте, поляне. Где-то в глубине сознания у нее зародилось подозрение.

– Жаль, я не знаю, который из этих существ Гафка, – чуть слышно сказала Лаокония. – Может, стоит спросить у кого-нибудь из них, где Гафка?

– Лучше не надо, – ответила Мари.

– Эти существа ничего не делали, только пели, – сказала Лаокония. – Теперь я окончательно уверена, что музыка – просто стимулятор и все.

– Надеюсь, вы правы, – прошептала Мари.

Смутное подозрение принимало все более отчетливую форму… музыка, контролируемый звук, экстаз контролируемого звука… Мысли одна за другой проносились у нее в сознании.

Время шло в тишине.

– Как ты думаешь, что они делают? – прошипела Лаокония. – Они сидят так уже двадцать пять минут.

Мари осмотрела рукучпов, окруживших поляну. Они напоминали черные холмики с тускло-серебристыми верхушками. Тишина напоминала напряжение в пустоте.

Прошло еще какое-то время.

– Сорок минут! – прошептала Лаокония. – Они что, рассчитывают, что мы проторчим здесь всю ночь?

Мари прикусила нижнюю губу. «Экстаз звука», – подумала она. А еще она подумала о морских ежах и партеногенетических кроликах с планеты Калибо.

Ряды рукучпов оживились. Вскоре тени начали исчезать в черноте лакового леса.

– Куда это они? – удивилась Лаокония. – Ты видишь Гафку?

– Нет.

Перед Лаоконией загорелся огонек, обозначающий вызов. Она щелкнула переключателем и прижала к уху наушник.

– Кажется, они просто уходят, – прошептала она в микрофон у себя на щеке. – Ты видишь то же, что и мы. Никто не предпринял никаких действий против нас. Давай я перезвоню тебе позже. Хочу понаблюдать за ними.

К Мари подошел рукучп.

– Гафка? – спросила Мари.

– Гафка, – сонным голосом пропело существо.

Лаокония наклонилась к ним через плот, нагруженный инструментами.

– Что они сейчас делают, Гафка? – спросила она.

– Вся новая песнь мы создать из музыка, что вы дать, – сказал Гафка.

– Песнопение закончилось? – спросила Мари.

– Так, – выдохнул Гафка.

– Что значит «новая песнь»? – настаивала Лаокония.

– Не иметь вашего вида песнь раньше правильно, – сказал Гафка. – В ней слишком много новое. Не понимать мы, как песнь создавать вы. Но теперь вы научить, сделать правильно вы.

– Что за чушь? – спросила Лаокония. – Гафка, куда идут все ваши люди?

– Идут, – вздохнул Гафка.

Лаокония осмотрелась.

– Но они уходят поодиночке… или… по крайней мере, я не вижу никаких сформировавшихся родительских пар. Что они делают?

– Идут все ждать, – сказал Гафка.

А Мари подумала о кариокинезе и дочерних ядрах.

– Я не понимаю, – пожаловалась Лаокония.

– Вы научить, как новое петь, – вздохнул Гафка. – Новая песнь лучше всегда. Мы сохранить эта песнь. Много лучше, чем старая песнь. Создать лучше… – Женщины заметили легкое помутнение визуальной шляпки Гафки. – Создать лучше молодые. Более сильные.

– Гафка, – сказала Мари. – Песнь – это все, что вы делаете? В смысле, больше ничего?

– Все, – выдохнул Гафка. – Самая лучшая песнь.

– Думаю, нам стоит проследить за некоторыми из… – начала Лаокония.

– Необязательно, – сказала Мари. – Вы получили удовольствие от их музыки, доктор Уилкинсон?

– Ну… – Женщина постарше с некоторым смущением отвела взгляд. – Она была очень красивой.

– И вы получили удовольствие? – настаивала Мари.

– Не понимаю, какое…

– У вас нет музыкального слуха, – сказала Мари.

– Очевидно, это какой-то стимулятор! – огрызнулась Лаокония. – Я не понимаю, почему они теперь не позволяют нам…

– Они нам уже все позволили, – сказала Мари.

Лаокония повернулась к Гафке.

– Гафка, я настаиваю, чтобы нам позволили изучить все стадии вашего репродуктивного процесса. Иначе мы не сможем вам помочь.

– Вы – самая лучшая помощь, – сказал Гафка. – Рождаемость теперь все хорошо. Вы научить не смешивать музыка. – По дыхательной мышце Гафки прошла дрожь.

– Ты что-нибудь понимаешь? – требовательно спросила Лаокония.

– Боюсь, что да, – сказала Мари. – Вы не устали, Гафка?

– Так, – вздохнул Гафка.

– Лаокония… Доктор Уилкинсон, нам лучше вернуться в хижину, – сказала Мари. – Там мы как-нибудь проведем импровизированный тест Шафтера.

– Но тест Шафтера определяет беременность у человека! – возразила Лаокония.

Перед Лаоконией зажегся красный огонек. Она щелкнула переключателем.

– Да?

Тишину нарушил скрежет из наушников. Мари подумала, что ей совершенно не хочется слышать голос с корабля.

– Конечно, я знаю, что ты отслеживаешь тест на… Зачем мне сообщать Мари, что ты уже сделала себе тест Шафтера?.. – Голос Лаоконии сделался выше. – ЧТО? Да ты шу… Это невозможно! Но, Хелен, мы… они… ты… мы… Конечно, я… Разве мы могли… Каждая женщина на корабле…

Наступила долгая пауза. Мари наблюдала за тем, как Лаокония кивает в такт услышанному из наушников. Через некоторое время Лаокония осторожно опустила наушники и мрачно сказала:

– Доктор Бакс… Хелен подозревала, что… Она сделала себе и некоторым другим женщинам тест Шафтера.

– Она слышала музыку? – спросила Мари.

– Эту музыку слышала вся Вселенная, – сказала Лаокония. – Какой-то контрабандист отследил официальные передачи записей с нашего корабля. Их ретранслировали многие станции. Все сходят с ума по нашей прекрасной музыке.

– О нет, – выдохнула Мари.

– Все на корабле послушали наши записи. Хелен сказала, что у нее возникли подозрения сразу после трансляции, но она выждала целых полчаса, прежде чем делать тест Шафтера. – Лаокония глянула на Гафку, который безмолвно стоял рядом с Мари. – Каждая женщина на корабле, которая могла забеременеть, забеременела.

– Это очевидно, не так ли? – спросила Мари. – Вид Гафки развил форму группового партеногенеза. Их Большое Песнопение запускает реакцию в бластомерах.

– Но мы же люди! – воскликнула Лаокония. – Как это может…

– В нас все еще есть очень примитивные части, – сказала Мари. – Это не должно нас удивлять. Звук и раньше использовался для запуска митоза. Просто для вида Гафки это единственный способ размножения – с соответствующим совершенствованием техники.

Лаокония моргнула.

– Интересно, – сказала она, – с чего все это началось?

– Когда они впервые столкнулись с нашей чужеродной музыкой, – продолжала Мари, – их это поставило в тупик, перемешало их музыкальные отношения. Их увлекли новые музыкальные формы. Они экспериментировали с новыми ощущениями… и их рождаемость снизилась. Естественно.

– А потом появилась ты, – сказала Лаокония, – и научила их управлять новой музыкой.

– Вот именно.

– Мари! – воскликнула Лаокония.

– Да?

– Мы были здесь в течение всего этого… Ты же не думаешь, что мы… что я…

– Не знаю насчет вас, – сказала Мари, – но я никогда в жизни не была ни в чем настолько уверена. – Она прикусила нижнюю губу, пытаясь сдержать слезы. – У меня будет ребенок. Девочка. У нее будет только половина нормального количества хромосом. И она будет стерильной. А я…

– Говорить я вам, – пропел Гафка. В его напевном голосе слышались нотки грусти. – Говорить я вам: все жизни формы начинать с яйца одинаково. Не хотеть я приносить неприятность. Но вы говорить, вы другие.

– Партеногенез, – проговорила Лаокония. К ней отчасти вернулась ее обычная энергичность. – Это, разумеется, означает, что для репродуктивного процесса человека не понадобятся… то есть э… нам не понадобятся… Я имею в виду, что мужчины не будут…

– Дети будут паразитами, – сказала Мари. – Вам это известно. Бесплодными паразитами. На какое-то время это, возможно, войдет в моду, но долго, конечно же, не продлится.

– Возможно, – сказала Лаокония. – Но я все думаю о ретрансляциях наших передач. Интересно, было ли у этих рукучпских существ когда-либо два пола? – Она повернулась к Гафке. – Гафка, вы не знаете…

– Жаль мне создавать неприятность, – пропел Гафка слабеющим голосом. – Теперь должно прощаться. Пора рожать я.

– Вы собираетесь рожать? – спросила Лаокония.

– Так, – выдохнул Гафка. – Чувствовать боль наверху.

Цепкие ноги Гафки принялись торопливо копать землю около ховерплота.

– Что ж, кое в чем вы были правы, доктор Уилкинсон, – сказала Мари. – Он-она точно не мужчина.

Ноги Гафки подогнулись, яйцеобразное тело опустилось в только что выкопанную ямку в земле. Ноги тут же начали втягиваться обратно в тело. На визуальной шляпке появилась трещина и пошла вниз через дыхательную мышцу.

И вот на глазах у женщин возникло две Гафки, каждый из которых был вполовину роста оригинала. Два новых Гафки тут же начали отращивать новые ноги, чтобы восстановить обычную симметрию.

– О нет, – прошептала Мари.

У нее заболела голова.