Горы злобы

      аж ноги гнут.

Даже

   шея вспухает зобом.

Лезет в рот,

        в глаза и внутрь.

Оседая,

    влезает злоба.

Весь в огне.

     Стою на Риверсайде^{177}.

Сбоку

   фордами

       штурмуют мрака форт.

Небоскребы

      локти скручивают сзади,

впереди

    американский флот.

Я смеюсь

     над их атакою тройною.

Ники Картеры^{178}

       мою

         не доглядели визу.

Я

   полпред стиха —

         и я

          с моей страной

вашим штатишкам

        бросаю вызов.

Если

  кроха протухла,

         плеснится,

выбрось

    весь

      прогнивший кус.

Сплюнул я,

     не доев и месяца

вашу доблесть,

       законы,

          вкус.

Посылаю к чертям свинячим

все доллары

     всех держав.

Мне бы

    кончить жизнь

          в штанах,

              в которых начал,

ничего

    за век свой

         не стяжав.

Нам смешны

      дозволенного зоны.

Взвод мужей,

      остолбеней,

           цинизмом поражен!

Мы целуем

     — беззаконно! —

             над Гудзоном

ваших

   длинноногих жен.

День наш

     шумен.

        И вечер пышен.

Шлите

   сыщиков

        в щелки слушать.

Пьем,

   плюя

     на ваш прогибишен^{179},

ежедневную

      «Белую лошадь»^{180}.

Вот и я

    стихом побрататься

прикатил и вбиваю мысли,

не боящиеся депортаций:

ни сослать их нельзя

         и не выселить.

Мысль

   сменяют слова,

          а слова —

              дела,

и, глядишь,

     с небоскребов города,

раскачав,

    в мостовые

         вбивают тела —

Вандерлипов,

       Рокфеллеров,

             Фордов.

Но пока

    доллар

       всех поэм родовей.

Обирая,

    лапя,

      хапая,

выступает,

     порфирой надев Бродвей,

капитал —

     его препохабие.