Если глаз твой

       врага не видит,

пыл твой выпили

        нэп и торг,

если ты

    отвык ненавидеть, —

приезжай

     сюда,

       в Нью-Йорк.

Чтобы, в мили улиц опутан,

в боли игл

     фонарных ежей,

ты прошел бы

      со мной

          лилипутом

у подножия

     их этажей.

Видишь —

     вон

       выгребают мусор —

на объедках

     с детьми проняньчиться,

чтоб в авто,

      обгоняя «бусы»,

ко дворцам

     неслись бриллиантщицы.

Загляни

    в окошки в эти —

здесь

   наряд им вышили княжий.

Только

   сталью глушит элевейтер

хрип

  и кашель

      чахотки портняжей.

А хозяин —

      липкий студень —

с мордой,

     вспухшей на радость чирю,

у работницы

      щупает груди:

«Кто понравится —

         удочерю!

Двести дам

     (если сотни мало),

грусть

   сгоню

      навсегда с очей!

Будет

   жизнь твоя —

         Куни-Айланд^{173},

луна-парк

     в миллиард свечей».

Уведет —

     а назавтра

         зверья,

волчья банда

      бесполых старух

проститутку —

       в смолу и в перья,

и опять

    в смолу и в пух.

А хозяин

    в отеле Плаза^{174},

через рюмку

      и с богом сблизясь,

закатил

    в поднебесье глазки:

«Сенк’ю

    за хороший бизнес!»

Успокойтесь,

      вне опасения

ваша трезвость,

       нравственность,

              дети,

барабаны

     «армий спасения»^{175}

вашу

  в мир

     трубят добродетель.

Бог

       на вас

     не разукоризнится:

с вас

  и маме их —

        на платок,

и ему

  соберет для ризницы

божий менаджер,

        поп Платон^{176}.

Клоб полиций

       на вас не свалится.

Чтобы ты

     добрел, как кулич,

смотрит сквозь холеные пальцы

на тебя

   демократ Кулидж.

И, елозя

    по небьим сводам

стражем ханжества,

         центов

            и сала,

пялит

   руку

     ваша свобода

над тюрьмою

      Элис-Айланд.