О, как эта жизнь читалась взасос!

Идешь.

   Наступаешь на ноги.

В руках

    превращается

          ранец в лассо,

а клячи пролеток —

         мустанги.

Взаправду

     игрушечный

           рос магазин,

ревел

   пароходный гудок.

Сейчас же

     сбегу

        в страну мокассин —

лишь сбондю

      рубль и бульдог.

А сегодня —

      это не умора.

Сколько миль воды

         винтом нарыто, —

и встает

    живьем

       страна Фениамора

Купера

    и Майн-Рида.

Рев сирен,

     кончается вода.

Мы прикручены

        к земле

           о локоть локоть.

И берет

    набитый «Лефом»

            чемодан

Монтигомо

      Ястребиный Коготь^{142}.

Глаз торопится слезой налиться.

Как? чему я рад? —

— Ястребиный Коготь!

          Я ж

            твой «Бледнолицый

Брат».

Где товарищи?

       чего таишься?

Помнишь,

     из-за клумбы

стрелами

     отравленными

            в Кутаисе

били

   мы

    по кораблям Колумба? —

Цедит

   злобно

      Коготь Ястребиный,

медленно,

     как треснувшая крынка:

— Нету краснокожих — истребили

гачупины с гринго^{143}.

Ну, а тех из нас,

       которых

           пульки

пощадили,

     просвистевши мимо,

кабаками

    кактусовый «пульке»^{144}

добивает

    по 12-ти сантимов.

Заменила

     чемоданов куча

стрелы,

    от которых

         никуда не деться… —

Огрызнулся

      и пошел,

          сомбреро нахлобуча

вместо радуги

      из перьев

           птицы Кетцаль,

Года и столетья!

       Как ни косите

склоненные головы дней, —

корявые камни

       Мехико-сити

прошедшее вышепчут мне.

Это

  было

     так давно,

         как будто не было.

Бабушки столетних попугаев

             не запомнят.

Здесь

   из зыби озера

         вставал Пуэбло^{145},

дом-коммуна

      в десять тысяч комнат.

И золото

    между озерных зыбей

лежало,

    аж рыть не надо вам.

Чего еще,

    живи,

       бронзовей,

вторая сестра Элладова!

Но очень надо

       за морем

           белым,

чего индейцу не надо.

Жадна

   у белого

       Изабелла,

жена

  короля Фердинанда^{146}.

Тяжек испанских пушек груз.

Сквозь пальмы,

       сквозь кактусы лез

по этой дороге

       из Вера-Круц

генерал

      Эрнандо Кортес^{147}.

Пришел.

    Вода студеная

          хочет

вскипеть кипятком

         от огня.

Дерутся

    72 ночи

       и 72 дня.

Хранят

    краснокожих

          двумордые идолы.

От пушек

     не видно вреда.

Как мышь на сало,

        прельстясь на титулы,

своих

   Моктецума предал.

Напрасно,

     разбитых

         в отряды спаяв,

Гватемок

    в озерной воде

           мок.

Что

      против пушек

        стреленка твоя!..

Под пытками

      умер Гватемок^{148}.

И вот стоим,

      индеец да я,

товарищ

    далекого детства.

Он умер,

    чтоб в бронзе

          веками стоять

наискосок от полпредства.

Внизу

   громыхает

        столетий орда,

и горько стоять индейцу.

Что̀ братьям его,

        рабам,

           чехарда

всех этих Хуэрт

       и Диэцов^{149}?..

Прошла

    годов трезначная сумма.

Героика

    нынче не тема.

Пивною маркой стал Моктецума,

пивной маркой —

        Гватемок.

Буржуи

    всё

     под одно стригут.

Вконец обесцветили мир мы.

Теперь

    в утешенье земле-старику

лишь две

    конкурентки фирмы.

Ни лиц пожелтелых,

         ни солнца одёж.

В какую

    огромную лупу,

в какой трущобе

        теперь

           найдешь

сарапе^{150} и Гваделупу^{151}?

Что Рига, что Мехико^{152} —

           родственный жанр.

Латвия

    тропического леса.

Вся разница:

      зонтик в руке у рижан,

а у мексиканцев

       «Смит и Вессон»^{153}.

Две Латвии

      с двух земных боков —

различные собой они

лишь тем,

       что в Мексике

           режут быков

в театре,

    а в Риге —

         на бойне.

И совсем как в Риге,

         около пяти,

проклиная

     мамову опеку,

фордом

    разжигая

        жениховский аппетит,

кружат дочки

      по Чапультапеку^{154}.

А то,

  что тут урожай фуража,

что в пальмы земля разодета,

так это от солнца, —

            сиди

            и рожай

бананы и президентов.

Наверху министры

         в бриллиантовом огне.

Под —

    народ.

       Голейший зад виднеется.

Без штанов,

     во-первых, потому, что нет,

во-вторых, —

       не полагается:

             индейцы.

Обнищало

     моктецумье племя,

             и стоит оно

там,

  где город

       выбег

          на окраины прощаться

перед вывеской

       муниципальной:

              «Без штанов

в Мехико-сити

       вход воспрещается».

Пятьсот

    по Мексике

         нищих племен,

а сытый

    с одним языком:

одной рукой выжимает в лимон,

одним запирает замком.

Нельзя

   борьбе

      в племена рассекаться.

Нищий с нищими

        рядом!

Несись

   по земле

       из страны мексиканцев,

роднящий крик:

       «Камарада»!

Голод

   мастер людей равнять.

Каждый индеец,

          кто гол.

В грядущем огне

       родня-головня

ацтек,

   метис

      и креол.

Мильон не угробят богатых лопаты.

Страна!

    Поди,

      покори ее!

Встают

    взамен одного Запаты^{155}

Гальваны,

     Морено,

         Карио^{156}.

Сметай

    с горбов

        толстопузых обузу,

ацтек,

   креол

      и метис!

Скорей

    над мексиканским арбузом^{157},

багровое знамя, взметись!