Вижу, как сейчас,

        объедки да бутылки…

В портишке,

      известном

           лишь кабачком,

Коломб Христофор

         и другие забулдыги

сидят,

   нахлобучив

         шляпы бочком.

Христофора злят,

        пристают к Христофору:

«Что вы за нация?

        Один Сион!

Любой португалишка

          даст тебе фору!»

Вконец извели Христофора —

             и он

покрыл

    дисканточком

          щелканье пробок

(задели

   в еврее

      больную струну):

«Что вы лезете:

       Европа да Европа!

Возьму

   и открою другую

           страну».

Дивятся приятели:

        «Что с Коломбом?

Вина не пьет,

      не ходит гулять.

Надо смотреть —

        не вывихнул ум бы.

Всю ночь сидит,

       раздвигает циркуля».

Мертвая хватка в молодом еврее;

думает,

   не ест,

      не досыпает ночей.

Лакеев

   оттягивает

        за фалды ливреи,

лезет

   аж в спальни

         королей и богачей.

«Кораллами торгуете?!

          Дешевле редиски.

Сам

  наловит

      каждый мальчуган.

То ли дело

     материк индийский:

не барахло —

      бирюза,

          жемчуга!

Дело верное:

      вот вам карта.

Это океан,

     а это —

         мы.

Пунктиром путь —

         и бриллиантов караты

на каждый полтинник,

          данный взаймы».

Тесно торгашам.

       Томятся непоседы.

По̀ суху

    и в год

       не обернется караван.

И закапали

     флорины и пезеты

Христофору

      в продырявленный карман.

Идут,

   посвистывая,

         отчаянные из отчаянных.

Сзади тюрьма.

       Впереди —

            ни рубля.

Арабы,

      французы,

        испанцы

            и датчане

лезли

   по трапам

       Коломбова корабля.

«Кто здесь Коломб?

         До Индии?

              В ночку!

(Чего не откроешь,

        если в пузе орган!)

Выкатывай на палубу

          белого бочку,

а там

   вези

     хоть к черту на рога!»

Прощанье — что надо.

          Не отъезд — а помпа:

день

  не просыхали

        капли на усах.

Время

   меряли,

       вперяясь в компас.

Спьяна

    путали штаны и паруса.

Чуть не сшибли

       маяк зажженный.

Палубные

     не держатся на полу,

и вот,

   быть может, отсюда,

            с Жижона

на всех парусах

       рванулся Коломб.

Единая мысль мне сегодня люба,

что эти вот волны

        Коломба лапили,

что в эту же воду

        с Коломбова лба

стекали

    пота

      усталые капли.

Что это небо

      землей обмеля,

на это вот облако,

        вставшее с юга, —

— «На мачты, братва!

          глядите —

               земля!» —

орал

  рассудок теряющий юнга.

И вновь

    океан

      с простора раскосого

вбивал

      в небеса

       громыхающий клин,

а после

    братался

        с волной сарагоссовой,

и вместе

    пучки травы волокли.

Он

     этой же бури слушал лады.

Когда ж

    затихает бури задор,

мерещатся

     в водах

        Коломба следы,

ведущие

    на Сан-Сальвадор^{136}.

Вырастают дни

       в бородатые месяцы.

Луны

   мрут

     у мачты на колу.

Надоело океану,

       Атлантический бесится.

Взбешен Христофор,

         извелся Коломб.

С тысячной волны трехпарусник

              съехал.

На тысячу первую взбираться

             надо.

Видели Атлантический?

           Тут не до смеха!

Команда ярится —

         устала команда.

Шепчутся:

     «Черту ввязались в попутчики.

Дома плохо?

      И стол и кровать.

Знаем мы

     эти

       жидовские штучки —

разные

    Америки

        закрывать и открывать!»

За капитаном ходят по пятам.

«Вернись! — говорят,

          играют мушкой. —

Какой ты ни есть

        капитан-раскапитан,

а мы тебе тоже

       не фунт с осьмушкой».

Лазит Коломб

         на брамсель с фока,

глаза аж навыкате,

        исхудал лицом;

пустился во-всю:

          придумал фокус

со знаменитым

       Колумбовым яйцом^{137}.

Что яйцо? —

      игрушка на день.

И день

   не оттянешь

         у жизни-воровки.

Галдит команда,

        на Коломба глядя:

«Крепка

    петля

       из генуэзской веревки.

Кончай,

    Христофор,

         собачий век!..»

И кортики

     воздух

        во тьме секут.

— «Земля!» —

       Горизонт в туманной

                кайме.

Как я вот

    в растущую Мексику

и в розовый

      этот

        песок на заре,

вглазелись.

     Не смеют надеяться:

с кольцом экватора

         в медной ноздре

вставал

    материк индейцев.

Года прошли.

      В старика

           шипуна

смельчал Атлантический,

           гордый смолоду.

С бортов «Мажестиков»^{138}

           любая шпана

плюет

   в твою

      седоусую морду.

Коломб!

    твое пропало наследство!

В вонючих трюмах

         твои потомки

с машинным адом

        в горящем соседстве

лежат,

   под щеку

       подложивши котомки.

А сверху,

    в цветах первоклассных розеток,

катаясь пузом

      от танцев

           до пьянки,

в уюте читален,

       кино

            и клозетов

катаются донны,

        сеньоры

            и янки.

Ты балда, Коломб, —

          скажу по чести.

Что касается меня,

        то я бы

            лично —

я б Америку закрыл,

         слегка почистил,

а потом

    опять открыл —

           вторично.