Пароход подошел,

        завыл,

           погудел —

и скован,

    как каторжник беглый.

На палубе

     700 человек людей,

остальные —

      негры.

Подплыл

    катерок

        с одного бочка.

Вбежав

    по лесенке хромой,

осматривал

     врач в роговых очках:

«Которые с трахомой?»

Припудрив прыщи

           и наружность вымыв,

с кокетством себя волоча,

первый класс

      дефилировал

            мимо

улыбавшегося врача.

Дым

  голубой

      из двустволки ноздрей

колечком

       единым

        свив,

первым

    шел

      в алмазной заре

свиной король —

        Свифт.

Трубка

   воняет,

       в метр длиной.

Попробуй к такому —

          полезь!

Под шелком кальсон,

         под батистом-лино

поди,

   разбери болезнь.

«Остров,

    дай

      воздержанья зарок!

Остановить велите!»

Но взял

    капитан

       под козырек,

и спущен Свифт —

         сифилитик.

За первым классом

         шел второй.

Исследуя

    этот класс,

врач

  удивлялся,

       что ноздри с дырой, —

лез

      и в ухо

     и в глаз.

Врач смотрел,

      губу своротив,

нос

      под очками

       взморща.

Врач

  троих

     послал в карантин

из

    второклассного сборища.

За вторым

     надвигался

          третий класс,

черный от негритья.

Врач посмотрел:

       четвертый час,

время коктейлей

       питья.

— Гоните обратно

        трюму в щель!

Больные —

      видно и так.

Грязный вид…

       И вообще —

оспа не привита. —

У негра

    виски

       ревмя ревут.

Валяется

    в трюме

        Том.

Назавтра

    Тому

       оспу привьют —

и Том

   возвратится в дом.

На берегу

       у Тома

        жена.

Волоса

   густые, как нефть.

И кожа ее

       черна и жирна,

как вакса

    «Черный лев».

Пока

  по работам

        Том болтается,

— у Кубы

     губа не дура —

жену его

    прогнали с плантаций

за неотработку

       натурой.

Луна

  в океан

      накидала монет,

хоть сбросся,

      вбежав на насыпь!

Недели

    ни хлеба,

        ни мяса нет.

Недели —

     одни ананасы.

Опять

   пароход

       привинтило винтом.

Следующий —

       через недели!

Как дождаться

       с голодным ртом?

— Забыл,

    разлюбил,

         забросил Том!

С белой

    рогожу

       делит! —

Не заработать ей

        и не скрасть.

Везде

   полисмены под зонтиком.

А мистеру Свифту

        последнюю страсть

раздула

    эта экзотика.

Потело

    тело

      под бельецом

от черненького мясца.

Он тыкал

     доллары

         в руку, в лицо,

в голодные месяца.

Схватились —

       желудок,

           пустой давно,

и верности тяжеловес.

Она

  решила отчетливо:

          «No[19], —

и глухо сказала:

       «Jes!»[20].

Уже

  на дверь

      плечом напирал

подгнивший мистер Свифт.

Его

       и ее

    наверх

       в номера

взвинтил

    услужливый лифт.

Явился

    Том

      через два денька.

Неделю

    спал без просыпа.

И рад был,

     что есть

        и хлеб,

           и деньга

и что не будет оспы.

Но день пришел,

          и у кож

           в темноте

узор непонятный впеплен.

И дети

   у матери в животе

онемевали

     и слепли.

Суставы ломая

       день ото дня,

года календарные вылистаны,

и кто-то

    у тел

      половину отнял

и вытянул руки

       для милостыни.

Внимание

     к негру

        стало особое.

Когда

   собиралась паства,

морали

      наглядное это пособие

показывал

     постный пастор:

«Карает бог

     и его

        и ее

за то, что

    водила гостей!»

И слазило

     черного мяса гнилье

с гнилых

    негритянских костей. —

В политику

     этим

        не думал ввязаться я.

А так —

    срисовал для видика.

Одни говорят —

        «цивилизация»,

другие —

     «колониальная политика».