По этой

              дороге,

                           спеша во дворец,

бесчисленные Людовики

трясли

            в шелках

                            золоченых каретц

телес

          десятипудовики.

И ляжек

               своих

                         отмахав шатуны,

по ней,

            марсельезой пропет,

плюя на корону,

                            теряя штаны,

бежал

            из Парижа

                               Капет^{122}.

Теперь

              по ней

                          веселый Париж

гоняет

            авто рассияв, —

кокотки,

              рантье, подсчитавший барыш,

американцы

                      и я.

Версаль.

                Возглас первый:

«Хорошо жили стервы!»

Дворцы

              на тыщи спален и зал —

и в каждой

                   и стол

                              и кровать.

Таких

          вторых

                       и построить нельзя —

хоть целую жизнь

                                воровать!

А за дворцом,

                         и сюды

                                      и туды,

чтоб жизнь им

                          была

                                   свежа,

пруды,

            фонтаны,

                             и снова пруды

с фонтаном

                     из медных жаб.

Вокруг,

             в поощренье

                                    жантильных манер,

дорожки

                полны статуями —

везде Аполлоны,

                              а этих

                                         Венер

безруких,—

                     так целые уймы.

А дальше —

                       жилья

                                   для их Помпадурш —

Большой Трианон

                                и Маленький.

Вот тут

             Помпадуршу

                                   водили под душ,

вот тут

            помпадуршины спаленки.

Смотрю на жизнь —

                                    ах, как не нова!

Красивость —

                          аж дух выматывает!

Как будто

                 влип

                         в акварель Бенуа,

к каким-то

                  стишкам Ахматовой.

Я все осмотрел,

                             поощупал вещи.

Из всей

              красотищи этой

мне

       больше всего

                               понравилась трещина

на столике

                   Антуанетты^{123}.

В него

           штыка революции

                                           клин

вогнали,

               пляша под распевку,

когда

          санкюлоты

                             поволокли

на эшафот

                   королевку.

Смотрю,

               а все же —

                                    завидные видики!

Сады завидные —

                                 в розах!

Скорей бы

                    культуру

                                   такой же выделки,

но в новый,

                    машинный розмах!

В музеи

              вот эти

                           лачуги б вымести!

Сюда бы —

                     стальной

                                     и стекольный

рабочий дворец

                             миллионной вместимости, —

такой,

           чтоб и глазу больно.

Всем,

          еще имеющим

                                   купоны

                                               и монеты,

всем царям —

                          еще имеющимся —

                                                             в назидание:

с гильотины неба,

                               головой Антуанетты,

солнце

             покатилось

                                 умирать на зданиях.

Расплылась

                     и лип

                              и каштанов толпа,

слегка

            листочки ворся.

Прозрачный

                      вечерний

                                       небесный колпак

закрыл

             музейный Версаль.