Только

             нога

                     ступила в Кавказ,

я вспомнил,

                     что я —

                                    грузин.^{94}

Эльбрус,

                Казбек.

                             И еще —

                                              как вас?!

На гору

              горы грузи!

Уже

        на мне

                    никаких рубак.

Бродягой,—

                      один архалух^{95}.

Уже

        подо мной

                           такой Карабах^{96},

что Ройльсу^{97} —

                           и то б в похвалу.

Было:

           с ордой,

                          загорел и носат,

старее

             всего старья,

я влез,

            веков девятнадцать назад,

вот в этот самый

                              в Дарьял.

Лезгинщик

                   и гитарист душой,

в многовековом поту,

я землю

               прошел

                             и возделал мушой^{98}

отсюда

             по самый Батум.

От этих дел

                     не вспомнят ни зги.

История —

                    врун даровитый,

бубнит лишь,

                       что были

                                       царьки да князьки:

Ираклии,

                Нины,

                           Давиды.

Стена —

                и то

                       знакомая что-то.

В тахтах

               вот этой вот башни —

я помню:

                я вел

                          Руставели Шотой

с царицей

                  с Тамарою

                                      шашни.

А после

              катился,

                            костями хрустя,

чтоб в пену

                     Тереку врыться.

Да это что!

                    Любовный пустяк!

И лучше

               резвилась царица.

А дальше

                 я видел —

                                    в пробоину скал

вот с этих

                  тропиночек узких

на сакли,

                звеня,

                            опускались войска

золотопогонников русских.

Лениво

             от жизни

                             взбираясь ввысь,

гитарой

              душу отверз —

«Мхолот шен эртс^{99}

                                рац, ром чемтвис

Моуция

              маглидган гмертс…»[5]

И утро свободы

                             в кровавой росе

сегодня

               встает поодаль.

И вот

          я мечу,

                       я, мститель Арсен^{100},

бомбы

             5-го года.

Живились

                  в пажах

                                князёвы сынки,

а я

      ежедневно

                           и наново

опять вспоминаю

                               все синяки

от плеток

                 всех Алихановых^{101}.

И дальше

                  история наша

                                           хмура.

Я вижу

             правящих кучку.

Какие-то люди,

                          мутней, чем Кура^{102}́,

французов чмокают в ручку.

Двадцать,

                  а может,

                                  больше веков

волок

           угнетателей узы я,

чтоб только

                     под знаменем большевиков

воскресла

                   свободная Грузия.

Да,

      я грузин,

                      но не старенькой нации,

забитой

              в ущелье в это.

Я —

        равный товарищ

                                     одной Федерации

грядущего мира Советов.

Еще

        омрачается

                             день иной

ужасом

              крови и яри.

Мы бродим,

                     мы

                           еще

                                   не вино,

ведь мы еще

                        только мадчари^{103}.

Я знаю:

              глупость — эдемы и рай!

Но если

               пелось про это,

должно быть,

                         Грузию,

                                       радостный край,

подразумевали поэты.

Я жду,

            чтоб аэро

                              в горы взвились,

Как женщина,

                        мною

                                  лелеема

надежда,

                 что в хвост

                                     со словом «Тифлис»

вобьем

              фабричные клейма.

Грузин я,

                но не кинто озорной,

острящий

                 и пьющий после.

Я жду,

            чтоб гудки

                               взревели зурной,

где шли

               лишь кинто

                                   да ослик.

Я чту

          поэтов грузинских дар,

но ближе

                 всех песен в мире,

мне ближе

                   всех

                            и зурн

                                        и гитар

лебедок

                и кранов шаири^{104}.

Строй

            во всю трудовую прыть,

для стройки

                     не жаль ломаний!

Если

          даже

                    Казбек помешает —

                                                        срыть!

Все равно

                   не видать

                                     в тумане.