В поцелуе рук ли,

        губ ли,

в дрожи тела

      близких мне

красный

      цвет

      моих республик

тоже

     должен

          пламенеть.

Я не люблю

         парижскую любовь:

любую самочку

         шелками разукрасьте,

потягиваясь, задремлю,

           сказав —

               тубо —

собакам

   озверевшей страсти.

Ты одна мне

         ростом вровень,

стань же рядом

         с бровью брови,

дай

  про этот

      важный вечер

рассказать

     по-человечьи.

Пять часов,

        и с этих пор

стих

  людей

     дремучий бор,

вымер

   город заселенный,

слышу лишь

        свисточный спор

поездов до Барселоны.

В черном небе

      молний поступь,

гром

  ругней

     в небесной драме, —

не гроза,

      а это

      просто

ревность

      двигает горами.

Глупых слов

         не верь сырью,

не пугайся

     этой тряски, —

я взнуздаю,

        я смирю

чувства

   отпрысков дворянских.

Страсти корь

      сойдет коростой,

но радость

     неиссыхаемая,

буду долго,

        буду просто

разговаривать стихами я.

Ревность,

     жены,

        слезы…

           ну их! —

вспухнут веки,

         впору Вию.

Я не сам,

       а я

         ревную

за Советскую Россию.

Видел

   на плечах заплаты,

их

  чахотка

     лижет вздохом.

Что же,

      мы не виноваты —

ста мильонам

      было плохо.

Мы

  теперь

     к таким нежны —

спортом

      выпрямишь не многих, —

вы и нам

     в Москве нужны,

не хватает

     длинноногих.

Не тебе,

   в снега

      и в тиф

шедшей

   этими ногами,

здесь

     на ласки

      выдать их

в ужины

      с нефтяниками.

Ты не думай,

      щурясь просто

из-под выпрямленных дуг.

Иди сюда,

     иди на перекресток

моих больших

      и неуклюжих рук.

Не хочешь?

        Оставайся и зимуй,

и это

     оскорбление

        на общий счет нанижем.

Я все равно

        тебя

        когда-нибудь возьму —

одну

     или вдвоем с Парижем.