Этот сорт народа —

         тих

и бесформен,

      словно студень, —

очень многие

      из них

в наши

   дни

     выходят в люди.

Худ умом

       и телом чахл

Петр Иванович Болдашкин.

В возмутительных прыщах

зря

  краснеет

        на плечах

не башка —

        а набалдашник.

Этот

     фрукт

     теперь согрет

солнцем

      нежного начальства.

Где причина?

      В чем секрет?

Я

   задумываюсь часто.

Жизнь

   его

     идет на лад;

на него

   не брошу тень я.

Клад его —

     его талант:

нежный

   способ

      обхожденья.

Лижет ногу,

        лижет руку,

лижет в пояс,

      лижет ниже, —

как кутенок

     лижет

        суку,

как котенок

     кошку лижет.

А язык?!

      На метров тридцать

догонять

      начальство

            вылез —

мыльный весь,

      аж может

           бриться,

даже

  кисточкой не мылясь.

Все похвалит,

      впавши

            в раж,

что

  фантазия позволит —

ваш катар,

     и чин,

           и стаж,

вашу доблесть

      и мозоли.

И ему

      пошли

        чины,

на него

   в быту

      равненье.

Где-то

   будто

         вручены

чуть ли не —

      бразды правленья.

Раз

  уже

   в руках вожжа,

всех

  сведя

     к подлизным взглядам,

расслюнявит:

      «Уважать,

уважать

   начальство

           надо…»

Мы

  глядим,

     уныло ахая,

как растет

     от ихней братии

архи-разиерархия

в издевательстве

        над демократией.

Вея шваброй

         верхом,

         низом,

сместь бы

     всех,

         кто поддались,

всех,

     радеющих подлизам,

всех

  радетельских

        подлиз.