Товарищ Попов

         чуть-чуть не от плуга.

Чуть

  не от станка

           и сохи.

Он —

       даже партиец,

             но он

             перепуган,

брюзжит

       баритоном сухим:

«Раскроешь газетину —

             в критике вся, —

любая

   колеблется

        глыба.

Кроют.

   Кого?

         Аж волосья

встают

   от фамилий

           дыбом.

Ведь это —

     подрыв,

            подкоп ведь это…

Критику

      осторожненько

           должно вести.

А эти —

      критикуют,

            не щадя авторитета,

ни чина,

      ни стажа,

        ни должности.

Критика

      снизу —

        это яд.

Сверху —

     вот это лекарство!

Ну, можно ль

         позволить

            низам,

               подряд,

всем! —

      заниматься критиканством?!

О мерзостях

        наших

        трубим и поем.

Иди

  и в газетах срамись я!

Ну, я ошибся…

      Так в тресте ж,

               в моем,

имеется

   ревизионная комиссия.

Ведь можно ж,

          не задевая столпов,

в кругу

   своих,

         братишек, —

вызвать,

      сказать:

          — Товарищ Попов,

орудуй…

      тово…

      потише… —

Пристали

        до тошноты,

            до рвот…

Обмазывают

         кистью густою.

Товарищи,

     ведь это же ж

           подорвет

государственные устои!

Кого критикуют? —

            вопит, возомня,

аж голос

       визжит

          тенорком. —

Вчера —

      Иванова,

        сегодня —

            меня,

а завтра —

     Совнарком!»

Товарищ Попов,

          оставьте скулеж.

Болтовня о подрывах —

           ложь!

Мы всех зовем,

         чтоб в лоб,

               а не пятясь,

критика

   дрянь

      косила.

И это

      лучшее из доказательств

нашей

   чистоты и силы.