Всем известно,

       что мною

          дрянь

воспета

   молодостью ранней.

Но дрянь не переводится.

          Новый грянь

стих

 о новой дряни.

Лезет

     бытище

      в щели во все.

Подновили житьишко,

            предназначенное на слом,

человек

   сегодня

          приспособился и осел,

странной разновидностью —

               сидящим ослом.

Теперь —

    затишье.

          Теперь не народится

дрянь

     с настоящим

       характерным лицом.

Теперь

   пошло

      с измельчанием народца

пошлое,

      маленькое,

           мелкое дрянцо.

Пережил революцию,

         до нэпа дожил

и дальше

       приспособится,

          хитёр на уловки…

Очевидно —

      недаром тоже

и у булавок

       бывают головки.

Где-то

   пули

       рвут

           знамённый шёлк,

и нищий

       Китай

         встает, негодуя,

а ему —

      наплевать.

          Ему хорошо:

тепло

     и не дует.

Тихо, тихо

    стираются грани,

отделяющие

        обывателя от дряни.

Давно

   канареек

          выкинул вон,

нечего

   на птицу тратиться.

С индустриализации

         завел граммофон

да канареечные

         абажуры и платьица.

Устроил

      уютную

           постельную нишку.

Его

 некультурной

       ругать ли гадиною?!

Берет

     и с удовольствием

          перелистывает книжку,

интереснейшую книжку —

              сберегательную.

Будучи

   очень

         в семействе добрым,

так

 рассуждает

      лапчатый гусь:

«Боже

      меня упаси от допра,

а от Мопра —

      и сам упасусь».

Об этот

   быт,

        распухший и сальный,

долго

     поэтам

        язык оббивать ли?!

Изобретатель,

      даешь

           порошок универсальный,

сразу

    убивающий

       клопов и обывателей.