На сотни эстрад бросает меня,

на тысячу глаз молодежи.

Как разны земли моей племена,

и разен язык

     и одежи!

Насилу,

   пот стирая с виска,

сквозь горло тоннеля узкого

пролез.

   И, глуша прощаньем свистка,

рванулся

    курьерский

         с Курского!

Заводы.

    Березы от леса до хат

бегут,

  листками вороча,

и чист,

   как будто слушаешь МХАТ,

московский говорочек.

Из-за горизонтов,

        лесами сломанных,

толпа надвигается

        мазанок.

Цветисты бочка

          из-под крыш соломенных,

окрашенные разно.

Стихов навезите целый мешок,

с таланта

    можете лопаться —

в ответ

   снисходительно цедят смешок

уста

  украинца хлопца.

Пространства бегут,

         с хвоста нарастав,

их жарит

    солнце-кухарка.

И поезд

   уже

     бежит на Ростов,

далёко за дымный Харьков.

Поля —

   на мильоны хлебных тонн —

как будто

    их гладят рубанки,

а в хлебной охре

        серебряный Дон

блестит

   позументом кубанки.

Ревем паровозом до хрипоты,

И вот

  началось кавказское —

то головы сахара высят хребты,

то в солнце —

      пожарной каскою.

Лечу

  ущельями, свист приглушив.

Снегов и папах седины,

Сжимая кинжалы, стоят ингуши,

следят

   из седла

      осетины.

Верх

     гор —

     лед,

низ

  жар

   пьет,

и солнце льет йод.

Тифлисцев

     узнаешь и метров за сто:

гуляют часами жаркими,

в моднейших шляпах,

         в ботинках носастых,

этакими парижаками.

По-своему

     всякий

        зубрит азы,

аж цифры по-своему снятся им.

У каждого третьего —

         свой язык

и собственная нация.

Однажды,

     забросив в гостиницу хлам,

забыл,

   где я ночую.

Я

 адрес

   по-русски

        спросил у хохла,

хохол отвечал:

      — Нэ чую. —

Когда ж переходят

        к научной теме,

им

  рамки русского

        узки;

с Тифлисской

      Казанская академия

переписывается по-французски.

И я

  Париж люблю сверх мер

(красивы бульвары ночью!).

Ну, мало ли что —

        Бодлер,

            Маларме

и эдакое прочее!

Но нам ли,

     шагавшим в огне и воде

годами

   борьбой прожженными,

растить

   на смену себе

         бульвардье

французистыми пижонами!

Используй,

     кто был безъязык и гол,

свободу советской власти.

Ищите свой корень

           и свой глагол,

во тьму филологии влазьте.

Смотрите на жизнь

           без очков и шор,

глазами жадными цапайте

все то,

   что у вашей земли хорошо

и что хорошо на Западе.

Но нету места

      злобы мазку,

не мажьте красные души!

Товарищи юноши,

        взгляд — на Москву,

на русский вострите уши!

Да будь я

    и негром преклонных годов,

и то,

  без унынья и лени,

я русский бы выучил

         только за то,

что им

   разговаривал Ленин.

Когда

   Октябрь орудийных бурь

по улицам

     кровью лился,

я знаю,

   в Москве решали судьбу

и Киевов

     и Тифлисов.

Москва

   для нас

      не державный аркан,

ведущий земли за нами,

Москва

   не как русскому мне дорога,

а как огневое знамя!

Три

  разных истока

        во мне

           речевых.

Я

 не из кацапов-разинь.

Я —

  дедом казак,

        другим —

            сечевик,

а по рожденью

      грузин.

Три

  разных капли

        в себе совмещав,

беру я

   право вот это —

покрыть

    всесоюзных совмещан.

И ваших

    и русопетов.

1927