Россия — всё:

      и коммуна,

           и волки,

и давка столиц,

      и пустырьная ширь,

стоводная удаль безудержной Волги,

обдорская темь

      и сиянье Кашир.

Лед за пристанью за ближней,

оковала Волга рот,

это красный,

     это Нижний,

это зимний Новгород.

По первой реке в российском сторечьи

скользим…

     цепенеем…

         зацапаны ветром…

А за волжским доисторичьем

кресты да тресты,

        да разные «центро».

Сумятица торга кипит и клокочет,

клочки разговоров

        и дымные клочья,

а к ночи

не бросится говор,

        не скрипнут полозья,

столетняя зелень зигзагов Кремля,

да под луной,

      разметавшей волосья,

замерзающая земля.

Огромная площадь;

           прорезав вкривь ее,

неслышную поступь дикарских лап

сквозь северную Скифию

я направляю

     в местный ВАПП^{215}.

За версты,

     за сотни,

        за тыщи,

            за массу

за это время заедешь, мчась,

а мы

  ползли и ползли к Арзамасу

со скоростью верст четырнадцать в час.

Напротив

     сели два мужичины:

красные бороды,

        серые рожи.

Презрительно буркнул торговый мужчина:

— Сережи! —

Один из Сережей

        полез в карман,

достал пироги,

      запахнул одежду

и всю дорогу жевал корма,

ленивые фразы цедя промежду.

— Конешно…

      и к Петрову…

            и в Покров…

за то и за это пожалте процент…

а толку нет…

     не дорога, а кровь…

с телегой тони, как ведро в колодце…

На што мой конь — крепыш,

            аж и он

сломал по яме ногу…

         Раз ты

правительство,

      ты и должон

чинить на всех дорогах мосты. —

Тогда

      на него

      второй из Сереж

прищурил глаз, в морщины оправленный.

— Налог-то ругашь,

        а пирог-то жрешь… —

И первый Сережа ответил:

            — Правильно!

Получше двадцатого,

         что толковать,

не голодаем,

     едим пироги.

Мука, дай бог…

      хороша такова…

Но што насчет лошажьей ноги…

взыскали процент,

        а мост не проложать… —

Баючит езда дребезжаньем звонким.

Сквозь дрему

      все время

           про мост и про лошадь

до станции с названьем «Зимёнки».

На каждом доме

      советский вензель

зовет,

      сияет,

     режет глаза.

А под вензелями

        в старенькой Пензе

старушьим шепотом дышит базар.

Перед нэпачкой баба седа

отторговывает копеек тридцать.

— Купите платочек!

         У нас

           завсегда

заказывала

     сама царица… —

Морозным днем отмелькала Самара,

за ней

   начались азиаты.

Верблюдина

     сено

        провозит, замаран,

в упряжку лошажью взятый.

Университет —

        горделивость Казани,

и стены его

     и доныне

хранят

   любовнейшее воспоминание

о великом своем гражданине^{216}.

Далёко

   за годы

      мысль катя,

за лекции университета,

он думал про битвы

         и красный Октябрь,

идя по лестнице этой.

Смотрю в затихший и замерший зал^{217}:

здесь

   каждые десять на сто

его повадкой щурят глаза

и так же, как он,

        скуласты.

И смерти

     коснуться его

           не посметь,

стоит

   у грядущего в смете!

Внимают

     юноши

        строфам про смерть,

а сердцем слышат:

        бессмертье.

Вчерашний день

        убог и низмен,

старья

   премного осталось,

но сердце класса

        горит в коммунизме,

и класса грудь

      не разбить о старость.

1927