Я недаром вздрогнул.

          Не загробный вздор.

В порт,

    горящий,

        как расплавленное лето,

разворачивался

       и входил

           товарищ «Теодор

Нетте».

Это — он.

    Я узнаю его.

В блюдечках-очках спасательных кругов.

— Здравствуй, Нетте!

          Как я рад, что ты живой

дымной жизнью труб,

          канатов

             и крюков.

Подойди сюда!

       Тебе не мелко?

От Батума,

     чай, котлами покипел…

Помнишь, Нетте, —

         в бытность человеком

ты пивал чаи

       со мною в дип-купе?

Медлил ты.

      Захрапывали сони.

Глаз

  кося

     в печати сургуча,

напролет

     болтал о Ромке Якобсоне

и смешно потел,

        стихи уча.

Засыпал к утру.

       Курок

          аж палец свел…

Суньтеся —

      кому охота!

Думал ли,

     что через год всего

встречусь я

     с тобою —

          с пароходом.

За кормой лунища.

         Ну и здорово!

Залегла,

    просторы на-двое порвав.

Будто навек

      за собой

          из битвы коридоровой

тянешь след героя,

         светел и кровав.

В коммунизм из книжки

           верят средне.

«Мало ли,

     что можно

          в книжке намолоть!»

А такое —

     оживит внезапно «бредни»

и покажет

     коммунизма

          естество и плоть.

Мы живем,

      зажатые

          железной клятвой.

За нее —

     на крест,

         и пулею чешите:

это —

    чтобы в мире

          без Россий,

                 без Латвий,

жить единым

      человечьим общежитьем.

В наших жилах —

         кровь, а не водица.

Мы идем

     сквозь револьверный лай,

чтобы,

   умирая,

       воплотиться

в пароходы,

        в строчки

          и в другие долгие дела.

Мне бы жить и жить,

            сквозь годы мчась.

Но в конце хочу —

         других желаний нету —

встретить я хочу

        мой смертный час

так,

  как встретил смерть

           товарищ Нетте.