Я

  два месяца

       шатался по природе,

чтоб смотреть цветы

            и звезд огнишки.

Таковых не видел.

        Вся природа вроде

телефонной книжки.

Везде —

     у скал,

        на массивном грузе

Кавказа

    и Крыма скалоликого,

на стенах уборных,

         на небе,

               на пузе

лошади Петра Великого,

от пыли дорожной

         до гор,

            где грозы

гремят,

    грома потрясав, —

везде

   отрывки стихов и прозы,

фамилии

     и адреса.

«Здесь были Соня и Ваня Хайлов.

Семейство ело и отдыхало».

«Коля и Зина

       соединили души».

Стрела

    и сердце

        в виде груши.

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Комсомолец Петр Парулайтис».

«Мусью Гога,

парикмахер из Таганрога»

На кипарисе,

      стоящем века,

весь алфавит:

         абвгдежзк.

А у этого

     от лазанья

         талант иссяк.

Превыше орлиных зон

          просто и мило:

                   «Исак

Лебензон».

Особенно

     людей

        винить не будем.

Таким нельзя

       без фамилий и дат!

Всю жизнь канцелярствовали,

             привыкли люди.

Они

  и на скалу

        глядят, как на мандат.

Такому,

    глядящему

         за чаем

            с балконца,

как солнце

     садится в чаще,

ни восход,

     ни закат,

         а даже солнце —

входящее

     и исходящее.

Эх!

  Поставь меня

         часок

            на место Рыкова^{213},

я б

  к весне

      декрет железный выковал:

«По фамилиям

       на стволах и скалах

узнать

   подписавшихся малых.

Каждому

     в лапки

дать по тряпке.

За спину ведра —

и марш бодро!

Подписавшимся

        и Колям

           и Зинам

собственные имена

         стирать бензином.

А чтоб энергия

        не пропадала даром,

кстати и Ай-Петри

         почистить скипидаром.

А кто

   до того

       к подписям привык,

что снова

     к скале полез, —

у этого

      навсегда

        закрывается лик-

без».

Под декретом подпись

          и росчерк броский —

       Владимир Маяковский.