Стоило Емельянову лишь подняться с места, как пес тут же стал у двери, настороженно глядя то на замок, то на своего хозяина. У Емельянова вдруг возникло устойчивое впечатление, что пес понимал абсолютно все, что они говорили в этой комнате. В глазах собаки светился просто невероятный ум. И когда Емельянов сказал, что нужно пойти осмотреть комнату скрипача, пес первый сорвался с места. Если бы Емельянову кто-то рассказал об этом, он не поверил бы ни за что.

Однако если Марс был готов к исследованиям чужой комнаты, то его хозяин выказал куда меньше энтузиазма. Несмотря на темные очки, было видно, как по лицу его проскользнула какая-то тень — едва уловимая, но вполне достаточная для того, чтобы опытный Емельянов это заметил.

Это было странно. Опер остановился в дверях.

— Вы считаете, что это излишняя мера?

— Отнюдь, — Стеклов пожал плечами, — вы абсолютно правы. Я точно так же действовал бы на вашем месте. Но только это напрасный труд. Вы не найдете там ничего.

— Меня интересует одна вещь, — Емельянов не спускал глаз с лица Стеклова. — Как вы думаете, мог быть связан скрипач с преступным миром? Могла ли быть какая-то информация об этом?

— Почему вы задаете такой странный вопрос? — В тоне Стеклова появилась настороженность.

— Мог ли скрипач быть знаком с Дато Минзаури? Или с его другом Пауком? — спросил Емельянов.

— С Пауком? — вздрогнул Стеклов.

— Вы знаете это имя, не так ли?

— Конечно. Его задерживали ребята из моего отдела.

— Вы вели его дело?

— Нет, — Стеклов вздохнул, — не получилось. Но все силы отдела были брошены на дело Мулявко. Я как чувствовал, что оно будет моим последним, поэтому так не хотел его брать.

— И все же, если предположить… Может, скрипач что-то покупал у подпольных скупщиков? Или у него были знакомые вроде Дато, Паука? Может, он к их услугам обращался?

— Не думаю, — твердо ответил Стеклов. — Покойный музыкант был человеком из совершенно другого теста. Он был образованным, культурным. Мог бы стать гордостью страны. Как жаль…

— Как жаль — что? — Емельянов тут же ухватился за фразу, которая прозвучала резким диссонансом по сравнению с остальными.

— Как жаль, что его не оценили в этой стране.

Было понятно, что Стеклов все-таки знает какую-то информацию, которую пока не горит намерением сообщить. Емельянов отложил эту странность в памяти и решил вернуться к разговору позже. А пока все-таки вышел в коридор.

Незаметно они заговорились допоздна. Вся квартира уже спала, тишина стояла неимоверная. Поэтому особенно странным и даже страшным был шум, который послышался из-за дверей скрипача.

Емельянов замолчал, прислушался. В комнате скрипача переставляли мебель. Было отчетливо слышно, как кто-то двинул стулом.

— Вы тоже это слышите? — шепотом сказал Стеклов. — Наверняка убийцы вернулись. Потеряли что-то.

На самом деле это было единственным и разумным объяснением.

— Прижмитесь к стене и не ходите за мной, — скомандовал Емельянов, доставая пистолет.

Темная сталь пистолета Макарова хищно блеснула в его руке. На самом деле это было плохой идеей — задерживать в одиночку ночных визитеров, вернувшихся на место преступления. Но другого выхода у Емельянова не было. Упустить преступников он не мог. Поэтому оставалось рисковать.

Емельянов подошел к двери вплотную. Сразу разглядел тоненькую щелочку в темноте прихожей скрипача — дверь была приоткрыта, но в комнате свет не включили. Это было еще более подозрительно и только подчеркивало догадку, что там находятся преступники. Емельянов, прицелившись, стал открывать дверь.

В темноте никого не было видно. Однако было хорошо слышно, как кто-то ходит по гостиной. Дверь в нее была раскрыта настежь. На фоне окна появился чей-то силуэт.

Емельянов отчетливо разглядел фигуру человека. Он стоял спиной к двери и что-то перебирал на подоконнике. Не дав возможности услышать его и опомниться, Емельянов прыгнул вперед, ударил человека пистолетом в спину, повалил лицом вниз на пол и быстро защелкнул наручники.

Все это было тренировано, быстро, на автоматизме, так, как он множество раз поступал в подобных случаях. Поэтому полной неожиданностью для Емельянова стал женский крик, прозвучавший в темноте. Похоже, он задержал женщину.

Емельянов бросился к выключателю. Яркий свет люстры залил все пространство ослепительным светом. На полу на ковре возле окна лежала темноволосая женщина в синем плаще. Ее длинные волосы растрепались вокруг головы, запутавшись в ворсинках ковра. Сквозь сбитые, спутанные пряди Емельянов разглядел большой зеленый глаз, налитый слезами, полный такого невообразимого ужаса, что он вздрогнул.

Рывком опер поднял женщину на ноги и толкнул на стул.

— Ты кто такая, черт тебя дери?!

Теперь он мог разглядеть ее лицо. Женщина была молода, однако он затруднился бы определить ее возраст в точности — где-то между 35 и 45. Она была просто невероятно красива. Емельянову вдруг подумалось, что никогда в жизни он не видел таких точеных, словно скульптурных лиц, где каждая черточка была в абсолютной гармонии со всеми остальными.

У женщины были длинные темно-каштановые волосы и зеленые глаза. Однако каким-то шестым чувством Емельянов определил, что несмотря на свою красоту, женщина вряд ли ее осознает, да и не пользуется ею. К тому же, не сильно себя и любит.

Волосы росли как-то хаотично, было видно, что их давным-давно не касалась рука парикмахера. На лице не было и грамма косметики. Ногти, без признаков маникюра, были обкусаны. Это выглядело даже странно. Вроде достаточно зрелый возраст, чтобы хоть что-то осознавать, а кусает ногти. Очевидно, тот печальный пример, когда юность так и не перешла в сознательную зрелость. И почему-то Емельянову стало от этого печально.

К тому же она совсем не вела себя нагло. Была жутко испугана, почти как девчонка. Испугана так сильно, что вся дрожала. Ужас застыл в ее глубоких глазах. А в уголках стояли слезы, которые, и это было видно, почти зверским усилием воли она пыталась сдержать.

Когда Емельянов рявкнул свой вопрос, они ничего не ответила, только задрожала еще больше — совсем как испуганный кролик. Такой реакции Емельянов не любил, он всегда предпочитал мужество. Поэтому рявкнул снова:

— Уголовный розыск! Что вы здесь делаете, на месте преступления?

— На месте преступления? — Глаза женщины распахнулись так широко, что казалось, сейчас попросту выкатятся из орбит. — А где Сема?

Внезапно Емельянову подумалось, что это могла быть дамочка скрипача. Однако она никак не походила на шикарную кинозвезду. Женщина была одета довольно просто и без претензий. На ней был обыкновенный синий плащ — сразу видно: советский легпром, вязаное черное платье и туфли без каблуков. Емельянов не знал кинозвезд, но подозревал, что они так не одеваются.

Он внимательно осмотрел комнату и увидел, что на спинке одного из стульев, стоящих возле круглого обеденного стола, висит серая сумка, явно женская.

Емельянов взял ее и вывалил все содержимое на стол. Кроме кошелька, носового платка, «Литературной газеты» в сумке оказался паспорт на имя Розы Львовны Нун. Уроженка Одессы. По паспорту женщине было 38 лет. Не замужем. Детей нет.

— Твой? — Емельянов вертел в руках документ.

— Мой, — губы женщины дрожали.

— Кто такая? Что ты здесь делала?

— Я пришла к Семену Лифшицу. Я… его друг. Мне нужно было с ним поговорить.

— Как ты вошла в квартиру?

— У меня был ключ.

— Ты его любовница? Спала с ним?

— Нет конечно! Это ключ моего брата. Нашла в ящике письменного стола. — Огромная слеза, не удержавшись, все-таки покатилась по щеке, и женщина поджала губы. Она явно не хотела перед ним плакать.

— Что здесь происходит? — За спиной опера вдруг возник Стеклов, который спокойно вошел через раскрытую дверь. Марс, его вечный спутник, сел возле ног женщины.

— Привет, Марсик, — сказала та, и собака завиляла хвостом.

— Вы знаете эту собаку? — не понял Емельянов.

— Кто здесь? — Стеклов стоял возле стола и озирался по сторонам. Емельянову подумалось, что это могло бы быть смешно, если б не было так трагично.

— Да вот девицу задержал. К вашему скрипачу явилась.

— Я вам не девица! — Неожиданно в голосе женщины вдруг зазвучало возмущение.

— Роза, ты? — Стеклов подался вперед. — Что ты здесь делаешь?

— Вы ее знаете? — повернулся к нему Емельянов.

— Конечно знаю. Хорошо знаком с ее братом. Он писатель-диссидент. Кстати, очень известен в определенных кругах. Несколько раз приходил к Лифшицу. Они были близкими друзьями.

— Андрей, скажи, чтобы он снял с меня наручники! — Женщина всхлипнула.

— Да вы что, совсем с ума сошли? — усмехнулся Стеклов.

Делать было нечего. Емельянов расстегнул наручники. Женщина сразу стала потирать набрякшие запястья, на которых уже появлялись синяки. Кроме этого, еще один довольно большой синяк светился на ее скуле. Емельянов слишком сильно толкнул ее на пол.

— Похоже, я чего-то не знаю, — опер оседлал стул и придвинулся к столу. — Садитесь поближе и вы. Как я понимаю, вы оба будете говорить.

Емельянов чувствовал себя совершенно спокойно. Он уже успел пройтись по комнатам, даже заглянуть в спальню и заметил, что никаких следов крови в комнатах скрипача не было. Значит, Дато Минзаури принесли сюда уже мертвым.

Это было уже совсем отвратительно! Что за дурацкая манера постоянно перебрасывать этот труп?

— Я готова говорить, — сказала Роза Нун, — но я не понимаю, где Сема? Что произошло?

— Семы больше нет, Роза, — сказал Стеклов, — Сема умер. Покончил с собой.

— Нет! — Женщина закрыла лицо руками. Пальцы ее дрожали так сильно, что на это было жалко смотреть. — Андрей, как это произошло? Как ты допустил? Ты же всегда был рядом с ним!

— Так, — Емельянов забарабанил пальцами по столу, — а вот с этого момента поподробней!

— Но ведь Андрей и Сема были друзьями детства! — Женщина переводила взгляд с Емельянова на Стеклова и обратно. — Разве вы не знали?

— Это правда, — Стеклов улыбнулся, — я вам солгал. Я действительно хорошо знал Сему Лифшица. Мы были друзьями детства. Выросли в одном дворе. Я вам даже больше скажу. На самом деле нас было трое. Три друга. Я, Сема Лифшиц и Рыч. Так его звали в детстве. Но во взрослой жизни это был Паук.

Это был просто сюрприз! Емельянов никак не ожидал подобного, поэтому воспарил, как на крыльях. Вот она, долгожданная информация о том, как были связаны скрипач и Паук! Вот он, этот кладезь правды, до которого не докопается ни один кагэбэшник. Впрочем, и он не докопался, а узнал по чистой случайности. Но это не важно. Главное то, что он получил доказательство тому, на что вышел только с помощью своей интуиции.

— Вы специально поселились в этой квартире, так? — спросил Емельянов.

— Да. Я прикрывал Сему. Дело в том, что Сема собирался бежать на запад. И знал, что кое-кому это не понравится.

— Кому не понравится? — Емельянов затаил дух.

— Отделу эмиграции КГБ. Сема боялся, что его или посадят, или убьют. К сожалению, он оказался прав.

— Вот откуда вы знаете про документы в чемодане! — хмыкнул Емельянов.

— Это были документы Семы, приготовленные для побега. Он должен был выехать на гастроли в Румынию и Чехословакию. Из Чехословакии собирался перебраться в Париж, а уже оттуда добраться до Израиля, — сказал Стеклов. — Кстати, Роза, ты тоже должна это знать. Анатолий ведь тоже собирался уехать.

— Ему отказали.

— Ты из-за этого пришла к Семе? Анатолий знал, что Сема собирается бежать на запад, и думал, что Сема сможет взять вас с собой?

— Даже если бы Сема был жив, из этого бы ничего не получилось, — горько усмехнулась Роза. — Толика арестовали. Он в тюрьме.

Плохо сдерживаемые слезы покатились по щекам, и под молчание обоих мужчин Роза принялась говорить. Стеклов и Емельянов очень внимательно слушали историю Анатолия, которую рассказывала Роза. Ее не перебили ни разу. Когда она закончила свой рассказ, в комнате наступило напряженное молчание.

— Вам не кажется, что дело, за которое арестовали ее брата, и смерть Семы — это одно и то же дело? — обернулся к Емельянову Стеклов.

— Тогда при чем тут Паук? Если Сему убили за попытку побега, а Анатолий уже попал за решетку как диссидент, с какой стороны тут Паук? — Емельянов нахмурился. — А Дато Минзаури? Меня больше всего беспокоит это. Скажите, кто еще, кроме Анатолия и Розы, знал, что вы все трое — близкие друзья детства?

— Никто не знал, — уверенно сказал Стеклов. — Если про мою дружбу с Семой еще могли знать, мы это и не скрывали, то про Паука не знал никто. Дело в том, что мы изо всех сил скрывали наше знакомство. Вы знаете, кем стал Паук. Я работал в милиции. Сема стал мировой знаменитостью, объездил полмира. Разве нам обоим подходил такой друг? А между тем, мы его очень любили. Иногда встречались все вместе. Рыч — он был очень хорошим человеком. Я по привычке называл его Рыч.

— Ага, бандит с тремя судимостями, — поддакнул ему Емельянов.

— Можно сидеть в тюрьме и быть очень хорошим человеком. А можно занимать высокий пост, быть идейным коммунистом и оставаться последней мразью, — горько сказал Стеклов.

— Ну, это спорная истина. Для меня все преступники конченые, — фыркнул Емельянов. — Но вам, конечно, видней. Давайте подумаем: все-таки кто-то знал о том, что вы знакомы. Нужно обязательно вспомнить кто.

— Можно мне уйти? — Роза подалась вперед. — Я очень устала, плохо себя чувствую. Мне еще к подруге надо зайти.

— К какой еще подруге? — почти одновременно спросили Емельянов и Стеклов, а потом Стеклов добавил: — Ночь на дворе!

— Вот именно ночью. Чтобы застать ее наверняка. Я вечером собиралась, но не успела. Вчера моя подруга работала в ночную смену. Я хочу ее точно дома застать. Останусь ночевать у нее.

— Я провожу, — сказал Стеклов.

— Нет, не нужно. Здесь совсем близко. Дом почти за углом, на Тираспольской. То есть 1905 года, — смутилась Роза.

— Хорошо, идите, — разрешил Емельянов, — но напишите ваш адрес. Если будут еще вопросы, я вас вызову.

Вырвав листок из записной книжки, Роза быстро зачеркала что-то. Затем ушла.

— Красивая женщина, — сказал Емельянов.

— И несчастная, — вздохнул Стеклов. — С ней произошла ужасная история. Знаете, ведь Сема был в нее влюблен. Но после того, что с ней случилось, она вообще перестала воспринимать любовные отношения и мужчин. Толик очень переживал, хотел, чтобы у нее сложилась семья или нормальные отношения. Но она так и не оправилась.

— Что же случилось?

— Банальная история. Когда она училась в консерватории, безумно влюбилась в талантливого музыканта, друга Семы. Русского, кстати. Он ее обхаживал, обещал жениться. Все было серьезно. А потом она узнала, что одновременно этот тип крутил с девкой из родного села, и эта девка, которая в Одессе работала официанткой, родила от него ребенка. Для Розы это был жуткий удар. Особенно когда тот навоз заявил, что вообще не собирался жениться на ней. Дескать, он не полный идиот, чтобы в СССР жениться на еврейке. Просто спать с ней хотел, потому, что она красивая. Роза после этого так в себя и не пришла. Не смогла пережить это предательство. А Сему Лифшица она возненавидела за то, что он все знал и молчал.

— А он знал? — нахмурился Емельянов.

— Знал, конечно. Но как о таком вообще можно было сказать?

— И что было дальше?

— Роза кое-как закончила консерваторию. Ей прочили артистическое будущее, но пианисткой она так и не стала. Не нашла в себе сил, слабый характер подвел. После окончания консерватории пошла работать учительницей в детскую музыкальную школу, где и работает до сих пор.

— А деревенский казанова?

— Он женился на официантке, с которой размножился. Она уговорила его устроиться аккомпаниатором в ресторан, так как в других местах музыканты мало зарабатывают. Он начал работать в ресторане и стал пить. Потолстел, полысел. И сейчас бренчит на пианино в кабаке — в перерывах между запоями. С официанткой у него уже трое детей, и живут они, как кошка с собакой. Она изменяет ему напропалую. Мы с Семой и Пауком когда-то даже в этом ресторане были. Удивительно жалкое зрелище. Вот такая жизнь.

— Печально, — на лице Емельянова не дрогнул ни один мускул. — Но я не люблю слабых людей.

— Роза не слабая. Ей просто никто не помог. Родители всегда занимались Анатолием. Вокруг Толика вертелись все. Ах, писатель, блестящее будущее… Толику было все: внимание, забота, деньги. А он таскался по бабам, был завсегдатаем подпольных вечеринок, устраивал попойки с дорогим коньяком. И в результате загремел в тюрьму. А Роза просто замкнулась в себе и стала жить в своей скорлупе дальше. И вот теперь, как я понимаю, вытаскивать из тюрьмы этого идиота именно ей предстоит.

— Почему вы так говорите? — нахмурился Емельянов.

— Потому что, зная ее брата, я не могу представить, за что он на самом деле загремел в тюрьму. Он мог попасть туда абсолютно за все, что угодно. Избалованный искатель приключений!..