— Давайте вернемся к вам, — Емельянов еще раз тщательно осмотрел комнаты покойного скрипача. Все это время Стеклов тихонько сидел на стуле, только время от времени давал небольшие подсказки. Эти подсказки очень помогали.

Результат осмотра был неутешительный. В комнатах Лифшица Емельянов не нашел ничего нового — никаких следов присутствия в них трупа вора, ни одного пятна крови, словом, ничего, что могло бы помочь ему в расследовании.

Потом они перешли в комнату Стеклова.

А там, тщательно закрыв за собой дверь, Емельянов отбросил в сторону привычный беспечный тон. Теперь он уже не скрывал, что это дело его беспокоит.

— Я твердо уверен, что убийца знал о вашей дружбе, — сказал Емельянов, — именно поэтому труп Дато был подброшен в комнату Семы Лифшица. И, более того, я твердо уверен, что и убийца один и тот же. Паука, Сему Лифшица и Дато Минзаури убил один и тот же человек.

— Вора зачем? — нахмурился Стеклов.

— Этот Минзаури либо каким-то образом пронюхал тайну Паука, либо впутался в то же, во что и Паук. Он был достаточно сообразителен. А Паук ему доверял. Дато мог узнать причину убийства.

— И какая же?

— Я не знаю, — Емельянов задумался, — но есть у меня версия. А что, если кто-то хочет убить вас троих?

— Что за бред? — Стеклов поморщился. — Я ведь жив!

— Разве? А по-моему, с вас хотели начать. Именно с вас первого. Взрыв.

— Нет, — Стеклов покачал головой, — это была случайность. Я сам виноват. Мне не надо было откручивать клапан в котле. А я открутил. Получилось все так из-за спешки. Никто не знал, что я полезу именно в этот котел. Их там три было. Я просто с этого начал. Сам.

— Но если предположить…

— Я выжил. А Паука и Семы больше нет.

— Вы все-таки подумайте об этом. Может, у кого-то была причина избавиться от вас троих?

— Никакой причины нет и быть не может. Если бы убийца хотел убить всех, он с легкостью добрался бы до меня.

— Хорошо, допустим, вы правы, — Емельянов решился выдвинуть вторую версию. — Тогда за то, что Сема Лифшиц хотел сбежать за рубеж. А заодно и помочь брату Розы Толику.

— Совсем уж абсурдная версия! — улыбнулся Стеклов. — Анатолий Нун в тюрьме, в цепких когтях КГБ. И вряд ли сможет скоро оттуда выбраться.

— Вы сами сказали, что Анатолий мог попасть в тюрьму за что угодно.

— Он диссидент. Этим все сказано. Ни за что советская власть не оставит таких, как он. С теми, кто думает иначе, всегда будут бороться.

Слово «диссидент» появилось в СССР именно в 1960-х годах. В дословном переводе с латыни «диссидент» означало инакомыслящий, тот, кто мыслит по-другому и отстаивает взгляды, не сходные с общепринятыми. Часто этот конфликт с официальной доктриной приводит к гонениям со стороны официальных властей.

В 1960-е годы диссидентами стали именовать представителей оппозиции в СССР и Восточной Европе, которые, однако, не пытались бороться насильственными методами против советского строя, а обращались к советским законам и официально провозглашенным ценностям. Первоначально этот термин появился на западе, а затем пришел в СССР. С тех пор диссидентами стали называть людей, противостоящих авторитарному, тоталитарному советскому режиму, но не призывающих к революции и к насильственным методам борьбы. Иногда говорили о том, что диссидент — человек, пытающийся найти тонкий баланс между советскостью и антисоветскостью, а диссидентство — творчество, своего рода общий язык, поддерживаемый обеими сторонами.

У большинства жителей СССР не было информации о деятельности диссидентов, не имевших возможности печататься в официальных СМИ, да, в общем, они и не стремились получать подобные сведения. Сравнительно немногочисленный самиздат был почти незаметен на фоне миллионных тиражей официальных печатных изданий.

Особое место внутри диссидентского мира занимало правозащитное движение, которое объединило разрозненные проявления независимой гражданской и культурной инициативы в единое целое. В 1960-х годах 45 % всех инакомыслящих составляли ученые, 13 % — инженеры и техники.

Советское руководство принципиально отвергало идею существования какой-либо оппозиции в СССР, тем более отвергалась возможность любого диалога с диссидентами. Напротив, в стране провозглашалось идейное единство общества, а к диссидентам относились как к отщепенцам и врагам. Официальная пропаганда стремилась представить диссидентов агентами западных спецслужб, а диссидентство — как своего рода профессиональную деятельность, которая щедро оплачивалась из-за рубежа.

Уголовное преследование диссидентов до 1960 года осуществлялось на основании п.10 ст. 58 Уголовного кодекса 1926 года — «контрреволюционная агитация». Эта статья предусматривала лишение свободы на срок до 10 лет. А с 1960 года — на основании статьи 70 — «антисоветская пропаганда» — предусматривалось лишение свободы на срок до 7 лет и 5 лет ссылки.

С 1966 года также была введена статья 190 — «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Эта статья предусматривала лишение свободы на срок до 3 лет.

Кроме того, для уголовного преследования применялись статьи 142 — «нарушение закона об отделении церкви от государства и школы от церкви» и 227 — «создание группы, причиняющей вред здоровью граждан». А также были статьи о тунеядстве и нарушении режима прописки. Очень часто подбрасывали оружие, наркотики или патроны, чтобы «обнаружить» их при обысках и возбудить дела по соответствующим уголовным статьям.

В новой программе партии, объявленной на XXII съезде КПСС в октябре 1961 года, был провозглашен переход от государства «диктатуры пролетариата» к «общенародному государству».

Однако подобные заявления носили по существу пропагандистский характер. Изменения не затронули социальные, экономические характеристики общества, функции и структуры диктатуры пролетариата и его репрессивной системы.

Несмотря на частичные изменения в законодательстве, призывы к укреплению социалистической законности и половинчатую реабилитацию репрессированных, основной институт тайной полиции был сохранен полностью, а правовое государство так и не было создано.

Прекращение массовых репрессий и решение поставить органы госбезопасности под коллективный контроль Политбюро, а не одного генерального секретаря, как было при Сталине, было продиктовано стремлением номенклатуры к самосохранению. Ведь под каток репрессий попали многие партийцы.

Организованный в марте 1954 года при Совете Министров СССР Комитет государственной безопасности — КГБ, продолжил борьбу с «врагами» партии уже в новых условиях. Отказавшись от массовых арестов и расстрелов, тайная полиция прибегла к новым методам подавления потенциально нелояльных граждан и инакомыслящих.

Акцент теперь делался на профилактических мерах воздействия, социальной профилактике, более тщательном социальном контроле с помощью сетей осведомителей и доверенных лиц, а также с помощью структур Первых отделов, формально отвечавших за сохранение режима секретности. Широкое применение получили методы оперативной психологии, психологического подавления инакомыслящих и их деморализации.

После вступления в 1960 году в силу нового Уголовного кодекса статья 70 — «антисоветская агитация и пропаганда» — стала излюбленной для КГБ. Рука об руку с этой статьей шла статья 72 — «организационная деятельность, направленная на совершение особо опасных государственных преступлений, а равно участие в антисоветской организации». Эти два статьи полностью противоречили статье 125 советской Конституции, гарантировавшей гражданам свободу слова, печати, митингов и собраний.

По закону КГБ обладала правом производства предварительного следствия и дознания по целому ряду дел, отнесенных законом к его ведению. Это касалось почти всех государственных преступлений, включая госизмену, шпионаж, диверсию, разглашение государственной тайны, антисоветскую агитацию и пропаганду, а также дел о контрабанде и незаконных валютных операциях.

Криминализация «антисоветской агитации и пропаганды» с 1960-х годов стала реакцией на начавшиеся процессы развития общества, связанные с появлением различных неконтролируемых каналов информации — самиздата, иностранных «голосов», а также с повышением образовательного уровня и попытками создания собственной интеллектуальной, хотя и преимущественно технократической, элиты. Террор в новых условиях стал реакцией на изменения социальной структуры.

Если основной задачей террора в ленинско-сталинский период являлось «уничтожение эксплуататорских классов», превращение общества в управляемую, легко поддающуюся воздействию массу, то после смерти Сталина нужды в таком изменении социума больше не было. К тому времени группы, способные противостоять государству, были уже уничтожены. Соответственно в 1960-е годы изменилась и технология репрессий. Инструменты террора были адресно направлены на определенные группы. Главным образом — на возникающую и пытающуюся самостоятельно мыслить советскую интеллигенцию. Презрительный советский термин «интеллигенция», с подачи КГБ, зазвучал с новой силой — определяя иной, часто враждебный класс, нуждающийся в дрессировке. Хотя масштабы репрессий могли изменяться в зависимости от политических целей, было понятно, что сами репрессии не прекратятся до конца советской власти.

Постепенно происходит возврат к административным репрессивным практикам. С 1961 года в СССР преследовались те, кто уклонялся от общественного труда и имел нетрудовые доходы более четырех месяцев подряд. Наиболее известным случаем использования «закона о тунеядстве» для преследования по политическим мотивам было дело будущего Нобелевского лауреата поэта Иосифа Бродского, арестованного и высланного в марте 1964 года из Ленинграда по приговору районного суда. Бродский отбывал ссылку в деревне Норинская Архангельской области, работая разнорабочим в совхозе, до октября 1965 года.

Функции террора продолжали действовать, пусть и в несколько другой форме.

Под каток таких советских репрессий и попал Анатолий Нун. О неблагоприятном времени, в которое решалась его судьба, могла свидетельствовать сверхсекретная записка из КГБ.

Записка Председателя КГБ В. Е. Семичастного и Генерального Прокурора СССР Р. А. Руденко в ЦК КПСС. 8 июня 1966 г.

Секретно

В последние годы органы госбезопасности усилили профилактическую работу по предупреждению и пресечению особо опасных государственных преступлений, их количество из года в год неуклонно сокращается. В процессе этой работы органам власти приходится сталкиваться с проявлениями, которые представляют значительную общественную опасность, однако не являются наказуемыми по действующему уголовному закону.

К таким проявлениям относятся, в первую очередь, изготовление и распространение без цели подрыва или ослабления Советской власти листовок и других письменных документов с клеветническими измышлениями, порочащими советский государственный и общественный строй, а также попытки некоторых антиобщественных элементов под различными демагогическими предлогами организовать митинги, демонстрации и иные групповые выступления, направленные против отдельных мероприятий органов власти или общественных организаций.

Так, в ноябре и начале декабря 1965 г. в гор. Москве было распространено большое количество листовок, призывающих граждан принять участие в массовом митинге протеста против ареста Синявского и Даниэля. В результате этих подстрекательских действий 5 декабря 1965 г. на площади Пушкина собралась группа молодежи, пытавшаяся провести митинг с требованием «гласности суда» над Синявским и Даниэлем. Принятыми мерами митинг был предотвращен.

На следующий день члены литературного кружка при Литературном музее Колосков и Кушев изготовили и распространили более 20 экземпляров так называемого «гражданского обращения», в котором сообщалось о якобы произведенных арестах участников митинга и предлагалось «всем без исключения протестовать против произвола властей».

Попытка организации групповых выступлений, направленных против мероприятий органов власти, и распространение клеветнических измышлений, порочащих советский государственный строй, представляют большую общественную опасность, но наше законодательство не предусматривает ответственность за подобные умышленные действия, совершаемые без цели подрыва или ослабления Советской власти.

На практике эти действия квалифицируются или как антисоветская агитация и пропаганда, или как хулиганство, хотя для такой квалификации в большинстве случаев отсутствуют достаточные основания».

Ситуация Анатолия Нуна была практически безнадежной, и оба — и Стеклов, и Емельянов — прекрасно понимали это. Понимали, зная намного больше, чем все остальные граждане советской страны.

Следующим утром Емельянова на работе ждал сюрприз. Это был шифрованный телефонный звонок от одного из его лучших осведомителей, некоего вора, вот уже год исправно работавшего с Емельяновым. Обычно он звонил, когда появлялась новая, интересная информация. И в этот раз Емельянов решил, что это так. А потому, отбросив в сторону все дела и немного злясь, что его отвлекают от расследования смертей скрипача и Паука, занимавшего теперь все его мысли, быстро отправился на встречу.

Встреча происходила в пивной возле Привоза, в районе парка Ильича, где всегда толпилось много людей и никого не удивило бы то, что рядом, за одной барной стойкой с кружкой пива могли оказаться вор и опер.

Вор нервничал, и его нервозность заметно бросалась в глаза.

— Рассказывай, чего узнал, — быстро проговорил Емельянов, с отвращением глядя на грязноватую кружку с пивом, которую брякнула перед ним неопрятного вида тетка. Пить подобное вонючее пойло Емельянов считал ниже своего достоинства, однако надо было — в целях конспирации.

— Тут такое дело, гражданин начальник, — быстро заговорил вор, — тут я за информацией к тебе. Народ волнуется. Не понимает, что происходит. На каком свете, собственно.

— Не понял? — опешил Емельянов, не готовый к такому повороту разговора.

— КГБ под контроль воров берет. Давит всех, как Паука. Тут за Синхрона и Меченого уже взялись. Народ волнуется, не знает, что делать.

— Как взялись? Уточни, — сказал Емельянов.

— Зажопили и на какую-то квартиру потащили. Держали три дня. Меченого в тюрягу потом переправили, а Синхрону удалось вырваться. Он теперь на дно залег. Синхрону сказали, что Паук тоже на той квартире был и согласился с ними сотрудничать. Мол, он тоже должен.

— Кто это был? — С глаз оперативника медленно, но верно сползала закрывавшая их пелена.

— Из госбезопасности, Синхрон сказал. Печерский его фамилия.

Печерский! Емельянов затаил дыхание. Теперь все стало ясно — по крайней мере, в отношении Паука.

— Так что делать-то, гражданин начальник? Стремно. КГБ — это не твои опера, уж не серчай. Тут поломанными ребрами не отделаешься.

— Синхрону скажи — залечь на дно. Я его искать пока не буду и людям своим велю. Ты в бега тоже подайся. Исчезнуть тебе надо из Одессы на время. На сотрудничество с госбезопасностью не идти. Всем это скажи. Ни на какие договорняки с ними не идти, ни при каких обстоятельствах! Всем передай это! Тогда уберечься можно.

— Эх, начальник, так скоро они и тебя под контроль возьмут! — вздохнул вор.

— Зубы обломают, — поморщился Емельянов, сделав глоток теплого пойла. Именно сегодня это варево казалось ему особенно гадким, как никогда.

В архиве было прохладно и, как всегда, безлюдно. Емельянов снова корпел над делом Мулявко, особенно над последним томом. Особо интересующие его факты выписывал в блокнот. Узкие листки блокнота быстро-быстро покрывались мелким, плохо различимым почерком.

Своему знакомому эксперту по взрывчатке Емельянов позвонил, отойдя подальше от места работы. Для этого ему пришлось пройти несколько кварталов вниз по улице. К счастью, его знакомый был на работе и вполне мог говорить.

Емельянов тщательно, в деталях, которые мог узнать, описал ему взрыв на консервном заводе. Эксперт внимательно выслушал и высказал свое резюме:

— Это взрыв не от котла.

Емельянов был готов услышать нечто подобное, поэтому не сильно и удивился.

— В котел положили взрывчатку, которая сдетонировала при касании неработающего клапана. Это мог сделать только профессионал, который прошел специальное обучение.

— Ты хочешь сказать, военный? — уточнил Емельянов.

— Не обязательно. Слушай, мне тут на ум одна вещь пришла. Во время войны немцы организовывали такие диверсионные школы, в которых обучали подрывников. Они готовили диверсантов из советских военнопленных, которых планировали потом запускать в тыл. Их учили взрывать здания, подкладывать бомбы и готовить взрывчатку. Одна из самых известных немецких школ находилась в Полтаве, в помещении Крестовоздвиженского монастыря. Для тренировки они подкладывали бомбы под стены монастыря — учились на этом. Школа эта просуществовала недолго. Так вот: принцип, которым воспользовался тот, кто подложил взрывчатку в котел, был таким же, какому обучали немецких диверсантов. Так что, похоже, у тебя не только подрывник объявился, но и шпион, диверсант, который когда-то работал на немцев. Везет тебе!.. Хочешь, я расскажу тебе очень кратко про диверсионные школы? Я когда-то интересовался этим вопросом. Специально изучал, читал в научных книгах.

И знакомый эксперт начал свой рассказ. И хотя Емельянов многое из услышанного знал, выслушал его с большим интересом.

Еще до начала Второй мировой войны немецкие разведорганы вели активную разведывательную работу путем заброски агентуры, подготовленной в индивидуальном порядке. За несколько месяцев до начала крупномасштабных военных действий против СССР абверштелле «Кенигсберг», «Вена», «Краков» организовали ряд разведывательно-диверсионных школ, в которых велась подготовка агентов для последующего их использования против СССР.

В первый период своего существования вышеупомянутые школы комплектовались из эмигрантской молодежи и членов различных антисоветских организаций. Выпускники этих заведений забрасывались на советскую территорию с разведывательными и диверсионными задачами. Однако со временем практика показала, что агенты из эмигрантской среды плохо ориентируются в советской действительности, что служит основной причиной их провалов.

С развертыванием военных действий на Восточном фронте немецкие разведорганы приступили к расширению сети разведывательно-диверсионных школ. Такие органы были созданы при штабе «Валли», ACT «Остланд», при разведывательных и диверсионных командах абвера, действовавших при немецких армейских группировках.

Агентов для обучения стали вербовать в основном из военнопленных, согласившихся сотрудничать с абвером, из перебежчиков и антисоветски настроенных лиц, оставшихся на оккупированной территории. Органы абвера делали главную ставку на бывших военнопленных, полагая, что из них можно быстрее подготовить агентов и внедрить их в советские воинские части.

Подбор агентуры производили официальные сотрудники школ, а также эмигранты, которые специально посещали пункты приема военнопленных, пересыльные и стационарные лагеря. В первую очередь агенты подбиралась из перебежчиков и лиц, давших ценные показания при пленении, а также зарекомендовавших себя в работе на немцев в лагерях военнопленных, и лиц, подвергавшихся репрессиям со стороны Советской власти. При этом принималась в расчет прежняя профессия и личные качества будущего агента. Преимущество отдавалось медикам, радистам, связистам, саперам и вообще лицам, имевшим достаточно широкий кругозор.

Агенты из среды гражданского населения набирались по рекомендации немецкой контрразведки и руководства антисоветских организаций. Еще одной базой для вербовки потенциальных агентов являлись добровольческие формирования.

Как правило, с каждым из кандидатов перед вербовкой проводилась индивидуальная беседа для выяснения его биографических данных, связей в СССР, личных качеств, отношения к советскому строю, к немцам и прочее. Вербовкой также занималась внутрилагерная агентура, которая производила предварительное «прощупывание» кандидата.

В этих же целях вербовщики привозили в лагеря военнопленных своих агентов, которые действовали под видом таких же попавших в плен бойцов.

Лиц, согласившихся работать на немцев, немедленно изолировали от остальных военнопленных и направляли в специальные проверочные лагеря или уже непосредственно в школы. При вербовке зачастую применяли методы подкупа, провокации и угрозы. При этом приглянувшегося кандидата часто арестовывали за действительные или мнимые проступки и предлагали ему искупить свою вину работой на противника.

После этого завербованных проверяли на практической работе в качестве агентов-контрразведчиков, карателей и полицейских. Окончательное оформление вербовки проводилось в школе и в проверочном лагере. После этого на большинство агентов заполнялась подробная анкета, бралась подписка о добровольном сотрудничестве с немецкой разведкой, агенту присваивался псевдоним, под которым он числился в школе.

В ряде случаев агента приводили к присяге на верность Рейху и дактилоскопировали.

Преподавательский и инструкторский состав разведшкол вербовался из эмигрантов и коллаборационистов, бывших советских офицеров, «повязанных» с немецкой разведкой выполнением спецзаданий в советском тылу. Общее руководство школами осуществляли немцы — кадровые сотрудники разведки.

Отобранные кандидаты пребывали в предварительном лагере около 2–4 недель, где подвергались усиленному промыванию мозгов, занимались строевой и военной подготовкой, получали общее представление о методах разведработы и где их проверяли через внутрилагерную агентуру. Не внушавшие доверия или неспособные отчислялись и направлялись в «Гехаймнистерлагеря». Там агенты, посвященные в тайны разведслужбы, были изолированы от остальных военнопленных.

Новички, успешно прошедшие проверку, направлялись в разведшколы. Обычно там одновременно находилось до 300 человек, в диверсионных — до 100. Срок обучения зависел от характера предполагаемой работы. Для разведчиков ближнего тыла — от 2 недель до 1 месяца, для разведчиков глубокого тыла — до 6 месяцев, диверсанты учились от 2 недель до 2 месяцев, радисты — от 2 до 4 и более месяцев.

Для более качественной подготовки агенты разбивались на учебные группы по 5–20 человек, с учетом индивидуальных способностей. Занятия в основном носили вид лекций и практики на местности.

Будущие агенты-разведчики изучали методику сбора развединформации, им рекомендовали в качестве основных способов сбора личное наблюдение и опрос знающих лиц, подслушивание разговоров, спаивание военнослужащих, получение интересующей информации с помощью женщин, имеющих связи с военнослужащими и лицами руководящего звена.

Наиболее подготовленным агентам, забрасываемым в советский тыл под личиной советских офицеров, предлагалось задерживать под различными предлогами (в основном под видом военных патрулей и организации лже-КПП) отдельных военнослужащих и гражданских лиц для последующего получения интересующей информации.

В курс обучения агентов также входили методика перехода линии фронта, поведения в советском тылу и при задержании, на допросах и в местах заключения. При этом им рекомендовали отстреливаться до предпоследнего патрона, последний оставляя для себя. В случае захвата живьем или раненым агенту рекомендовали скрывать свою принадлежность к немецким разведслужбам и соглашаться на перевербовку для последующего возвращения к немецким шефам.

Агенты-разведчики изучали структуру советских вооруженных сил, знаки различия личного состава, основы топографии, картографию и ориентацию с компасом и картой, определение по памяти места своего нахождения, стрелковое дело, тактику, занимались физической и строевой подготовкой.

Будущие диверсанты изучали все те же дисциплины, а кроме того — методику проведения диверсий, свойства взрывчатки и методы ее закладки, арсенал зажигательных средств и их применение, приготовление простейших взрывчатых веществ, огнестрельное оружие и практическую стрельбу из него. На практических занятиях знания закреплялись, и агентам демонстрировали, как правильно закладывать заряд, изучалась методика проникновения на объект.

Радисты изучали общие дисциплины, радиодело, умение работать на ключе на слух, как вступать в сеанс радиосвязи с центром, виды шифрования текста и дешифровки полученных сообщений. Радист считался подготовленным, если мог принимать и отправлять без ошибок до 80 знаков азбуки Морзе в минуту.

Во всех школах существовал установленный распорядок дня. Обучающимся разрешалось общение между собой, при этом категорически запрещалось общение с гражданским населением. Выход из школы в город разрешался руководством органа только в исключительных случаях.

В среде учащихся насаждалась специальная осведомительная агентура, выявлявшая лиц, отрицательно настроенных против немцев, поставлявшая информацию о них руководству школы. Разоблаченных заговорщиков направляли в штрафные лагеря. Иногда осведомители были обязаны вести наблюдение за выпускниками в составе групп, заброшенных в советский тыл. На случай измены кого-либо из состава группы осведомитель должен был его ликвидировать.

Перед окончанием учебного курса агенты осваивали премудрости заполнения фиктивной документации и ее использования в советском тылу.

Заброска групп и агентов-одиночек, как правило, велась не самими школами, а фронтовыми абверкомандами, группами и их передовыми филиалами — мельдекопфами. Воздушным путем, на самолетах специальных авиаэскадрилий агенты пересекали наземную линию фронта. Широко также практиковался пеший переход линии фронта. Некоторую часть подготовленных агентов немцы оставляли в специально отведенных для этого местах при отходе немецкой линии обороны. Переброске также предшествовала кропотливая отработка легенд для последующего их применения при переходе линии фронта и в советском тылу.

Переброска агентов-разведчиков в глубокий тыл СССР производилась без указания конкретного срока возвращения назад. Таким группам в обязательном порядке придавался подготовленный радист, снабженный УКВ-приемопередатчиком, замаскированным в чемодане, противогазе, патефоне и т. п. Пользуясь данным оборудованием, агентура была обязана передавать информацию в центр на определенной волне и в оговоренное время. Перед тем как иссякнет ресурс батарей питания рации, следовал доклад в свой разведцентр о необходимости доставки сменного комплекта. Батареи и иное имущество доставлялись воздушным путем (сброс груза происходил в условленном месте с парашютом) или высылался агент-связник. Если оказывалось, что это сделать невозможно, агентам по рации советовали уничтожить оборудование, а группе возвращаться к своим хозяевам.

В советском тылу агенты действовали под видом военнослужащих и командированных лиц, раненых, выписавшихся из госпиталей и освобожденных от военной службы, эвакуированных… Вблизи фронта немецкие агенты действовали под видом саперов, производящих минирование или разминирование переднего края, связистов, исправляющих линию, снайперов, сотрудников Особых отделов, выполняющих особое задание, раненых, направляющихся в госпиталь после боя…

Под соответствующую легенду и район выброски агент снабжался всеми необходимыми документами для продвижения и проживания в советском тылу. Зачастую документы были подлинными, поскольку были отобраны у военнопленных или жителей занятых немцами областей, хотя чаще всего немцы выдавали своим агентам военные и гражданские документы, выписанные на вымышленные фамилии. При необходимости заброски агента в район, где его хорошо знали, он снабжался фиктивными документами на свои подлинные имя и фамилию или своими подлинными документами.

Кроме готовых документов, агентам выдавалось определенное количество чистых бланков разных военных и гражданских документов, командировочных предписаний, аттестатов и требований на железнодорожные перевозки и иногда выдавались печати и штампы советских воинских частей.

Агентов также снабжали денежными суммами, величина которых зависела от срока выполнения задания и его характера.

Агенты-диверсанты имели задания по устройству диверсий на железнодорожном транспорте, уничтожении баз и складов с продовольствием и других важных объектов. Кроме того, им вменялось в обязанность проводить антисоветскую пропаганду, совершать убийства офицеров и генералов Красной армии. В завершающий период войны диверсанты, забрасываемые в советский тыл, имели задания по организации и сплочению повстанческих отрядов для проведения диверсионных акций.

На вооружении у них состояли особые заряды повышенной мощности взрыва, вмонтированные в противогазные сумки, вещмешки, консервные банки, либо в виде пищевых концентратов или кусков каменного угля.

После выполнения задания агентура должна была пересечь линию фронта и возвратиться туда, откуда была произведена заброска. Для перехода линии фронта агентов снабжали специальным устным или письменным паролем.

Агентов, вернувшихся с задания, тщательно проверяли через других агентов и путем неоднократных устных и письменных допросов с целью выяснения возможности их задержания и дальнейшей работы под советским контролем.

При возвращении с задания группы агентов все ее участники изолировались друг от друга. Их показания сличались и подвергались тщательной проверке. Если показания агентов не внушали доверия, то их направляли в «Гехаймнистерлагеря» или передавали ГФП, — секретной военной помощи Третьего рейха.

На заключительном этапе войны немецкие разведорганы стали готовить агентуру из числа членов различных антисоветских партий и организаций Прибалтики, Польши, балканских стран и Германии. Эти агенты готовились по сокращенному курсу и предназначались для проведения диверсионно-повстанческой работы в советском тылу.

В последние месяцы войны и после ее окончания большинство немецких агентов было арестовано органами госбезопасности СССР, однако большое количество обученных агентов, находившихся к тому времени в советском тылу и не имевших связи со своими шефами либо вернувшихся в СССР по репатриации, остались нераскрытыми. Некоторая часть агентуры укрылась на западе, где оказывала услуги западным разведслужбам в их работе против СССР…

Емельянов медленно шел по городу, обдумывая все услышанное. Скорей всего, дело обстояло следующим образом. Диверсант заложил взрывчатку в котел. Затем анонимно сообщил Грищенко, который руководил операцией, о том, что в котле находятся важные улики против Мулявко. Тот послал Стеклова обыскать котел. Произошел взрыв. И, скорей всего, диверсант знал, что Грищенко поручит обыск Стеклову. А это значит, что под ударом был именно он!

Грищенко же, похоже, был пешкой, которую подставили. Возможно, он даже велел проверить котел инженеру с завода. Во всяком случае, в деле в показаниях Грищенко это было зафиксировано. Котел оказался исправен! Инженер не мог обнаружить взрывчатку. Так что Грищенко пострадал ни за что.

Емельянов шел, чувствуя, как все сильней и сильней сдавливает его голову. Кто этот человек, который проходил обучение в немецкой диверсионной школе? Почему он хотел убить Стеклова? Но самый главный вопрос — КТО?!

Роза быстро шла по бывшей Тираспольской, намеренно ускоряя шаг. Она разволновалась не на шутку! Римма не вернулась с вечеринки, и Роза с того дня не видела ее ни разу.

Ночной визит в квартиру к ней ничего не дал. Окна были темны, дверь никто не открыл. Роза напрасно несколько раз позвонила в комнату Риммы. Подруги не было дома. И вот теперь, ранним утром, Роза снова шла на Тираспольскую, чувствуя, как внутри нее разрастается снежный ком тревоги.

Конечно, с Риммой все могло быть и хорошо. К примеру, на вечеринке она познакомилась с каким-то интересным мужчиной и теперь находилась у него дома. Либо просто приняла снотворное и крепко спала — Роза знала, что подруга иногда принимает такие таблетки. Но что-то внутри противилось этим объяснениям.

Вот и нужная дверь. Роза в который раз нажала кнопку звонка. Ничего, тишина. Вздохнув, она нажала соседний звонок. Вышла пожилая женщина. Роза спросила про подругу.

— Так она уже дня три-четыре не появлялась, — пожала женщина плечами. — Уехала куда-то, наверное.

— Вы уверены? Может, она пришла, а потом ушла тихонько, вы и не заметили?

— Так у нас двери рядом. И замок у нее громкий, я бы услышала, если б она открывала. Не приходила она.

Отчаявшись, Роза все переспрашивала. Выходило, что Римма не появлялась в квартире после той вечеринки. Она исчезла без следа! Попрощавшись с соседкой, Роза села прямо на лестничную ступеньку. Ее тело била холодная дрожь.