Было достаточно рано, когда Емельянов подошел к дому на Челюскинцев. В некоторых окнах еще горел свет. После дождя было достаточно пасмурно. Погода вызывала серое, безрадостное чувство, которое, как тягучая резина, заполняло Емельянову всю душу. И было очень сложно сквозь него двигаться, говорить.

Емельянов, продолжавший бояться лифта и не собирающийся отказывать себе в этой слабости, пешком поднялся на четвертый этаж. И, отдышавшись, нажал кнопку звонка. Звонок с нужной ему фамилией отличался более светлой табличкой. Все остальные были тусклые и давно покрылись пылью.

Емельянов нажал звонок два раза и стал ждать. Никакой реакции не последовало. Он подождал несколько минут, затем повторил попытку. Снова никакой реакции. Было ясно, что дома никого нет. Емельянов вышел на улицу. Ноги сами понесли его к главному управлению, к архиву.

В архиве в этот день работала знакомая ему девушка — некая Леночка, которая давно и безуспешно строила Емельянову глазки. И он так же давно и упорно старался этого не замечать. Девчонка немного косила и была совсем не в его вкусе.

Но в этот день он решил немного себя исправить. Емельянов кокетливо поцеловал ей ручку, залился соловьем и даже пообещал в будущем сводить в кафе-мороженое. Косоглазая Леночка абсолютно растаяла и, в порыве чувств, на крыльях восторга унеслась за делом Мулявко, из-за которого Емельянов и пришел в архив.

Пока девушка искала нужное дело среди рядов одинаковых пыльных папок, он думал о том, что, наверное, на свете не существует человека более подлого и бездушного, чем оперативный работник при исполнении. Чтобы раскрыть дело и отправить бандита в тюрьму, опер способен лгать кому угодно и как угодно. Причем с той же легкостью, с какой дышит. Поэтому оперативникам никогда нельзя верить. Ни при каких обстоятельствах. Леночка этого правила не знала. А потому в глазах ее светилась надежда, что Емельянов когда-нибудь поведет ее в кафе.

Уединившись в кабинете, соседствующим с архивом, он погрузился в чтение. Дело было довольно объемным и составляло четыре пухлых тома.

Оперативная работа по делу Мулявко была проделана на славу — совместно с отделом ОБХСС. Допрошены сотни свидетелей, проведено множество засад, наружных наблюдений. Мулявко разрабатывали серьезно.

С удивлением Емельянов обнаружил, что по делу Мулявко косвенно проходил Паук. Бандиты, которые били и калечили людей по приказу коммерсанта Мулявко, работали в банде Паука, и Паук получал от Мулявко деньги. Однако в момент этого уголовного дела Паук уже находился в тюрьме, мотал свой третий срок за разбой. Поэтому мог проходить по делу лишь в качестве свидетеля.

Листая дело Мулявко, Емельянов вспомнил, почему не видел лично Паука. К тому времени, когда Емельянов был переведен в уголовный розыск этого района, Паук уже был осужден и сидел. До перехода в Центральный район Емельянов работал в самом жутком и бандитском районе города — Ильичевском, где была Молдаванка и множество притонов. Емельянов раскрыл несколько громких дел, поэтому его перевод в Центральный район был чем-то вроде повышения по службе.

Но Емельянов работал не только в центре. Так как не хватало людей, ему приходилось захватывать и другие районы, в том числе и родную Староконку. Однако познакомиться с Пауком в центре ему не довелось.

И вот выяснилось, что Паук по делу Мулявко проходил в качестве свидетеля, так как организованных разбойных действий с его стороны не смогли доказать.

Просидев четыре часа над грудой этих бумажек, Емельянов вышел перекусить в соседнюю столовую, где съел несколько бутербродов с колбасой и выпил кофе с молоком. Затем снова вернулся к делу в архив.

И в конце третьего пухлого тома его ждал огромный сюрприз. Он вдруг обнаружил совершенно невероятную вещь! Печерский получил повышение по службе и направление на работу в органы госбезопасности после того, как отличился в деле Мулявко! Он не только координировал часть опергруппы и участвовал в расследовании этого громкого дела, но и проводил служебное расследование после взрыва на консервном заводе.

Именно благодаря его заключениям и выводам Грищенко сняли с этой работы и разжаловали в судмедэксперты. Заключение Печерского содержалось уже самом конце 4 тома. Из него следовало, что причиной взрыва на консервном заводе стала преступная халатность.

Грищенко не имел права отправлять людей проводить обыск в котле, не убедившись с помощью сотрудников завода в его полной безопасности. Для этого следовало всего лишь пригласить главного инженера завода и попросить обследовать котел. Однако Грищенко этого не сделал. Поспешил, проявил преступную халатность — словом, отлично продемонстрировал все качества, которыми отличался и сейчас, работая экспертом.

Котел оказался не обесточен, и, едва опер Стеклов полез туда, чтобы произвести обыск, произошел взрыв, в результате которого Стеклов оказался в реанимации.

Однако мрачное окончание нашумевшего дела никак не помешало Печерскому получить желанное повышение. Он был направлен на работу в КГБ.

А дальше… Дальше Емельянов получил подтверждение тому, о чем подозревал давно. На самом деле Печерский ему лгал, что было плохим признаком. Лгал, не договаривал — значит, проводил расследование. В действительности Печерский числился сотрудником отдела «ЭМ» — что означало эмиграцию. Майор занимался эмиграцией…

Теперь понятна была его связь со скрипачом. В чемодане, скорей всего, находились документы, связанные с попыткой скрипача выехать за рубеж.

Емельянов вполне сносно представлял себе теперь, как обстояло дело. По всей видимости, скрипач собирался выехать на гастроли за рубеж, а там — сбежать, остаться навсегда на западе. КГБ переполошилось именно по этому поводу.

Если бы скрипач остался на западе, это вызвало бы огромный скандал. Знаменитость мирового уровня, и вдруг предпочел сбежать из своей родной страны. Это было бы серьезным ударом для советского строя. Поэтому в КГБ сделали бы все, чтобы это не допустить.

Внезапно Емельянов понял еще одну страшную вещь. К смерти скрипача могли быть причастны сотрудники спецслужб. Они могли заставить его покончить с собой, вынудить каким-то образом это сделать. Каким бы страшным ни было это предположение, Емельянов чувствовал мороз по коже, когда об этом думал. А значит, такое вполне могло было быть правдой.

Вернув дело в архив, он, поблагодарив Леночку и, забыв назначить ей свидание, покинул территорию архива. Когда опер вышел на улицу, уже начинало темнеть. Наступил вечер.

В доме на Челюскинцев загорались огни квартир. Емельянову подумалось, что прежнее название улицы, Кузнечная, звучало более красиво. Однако с временем не поспоришь. И если улица стала Челюскинцев — значит, Челюскинцев, хотя от этого названия у Емельянова сводило скулы. Он умел глубоко скрывать свои взгляды, в которых, по общепринятым меркам, хватало антисоветского.

Емельянов снова поднялся на четвертый этаж. Дверь нужной квартиры была приоткрыта. Выглядело все так, как будто его кто-то ждал. Не став звонить, Емельянов зашел в коридор.

И тут же увидел горящие глаза. Собака выросла перед ним так тихо, что в этой бесшумности было что-то мистическое. Глаза ее горели в темноте, ярко блестя, как два уголька. Однако она по-прежнему не лаяла. Собака глядела на Емельянова своими мудрыми, человеческими глазами. Не решаясь погладить ее по голове, Емельянов скомандовал: — Веди.

Человек в очках стоял посреди комнаты. Когда собака подбежала к нему, сразу схватил ее за ошейник. Собака прильнула к нему. Казалось, они были одним целым: собака и ее человек.

— Я ждал вас раньше, — мужчина улыбнулся, — заходите и садитесь.

— Почему вы не сказали, что вы бывший опер Андрей Стеклов? — строго спросил Емельянов.

— Я оставил вам для этого подсказку, — улыбнувшись, Стеклов легко двинулся по комнате, закрыл дверь и даже щелкнул выключателем. — Свет для вас, мне он не нужен. А вам некомфортно будет сидеть в темноте.

Комната была обставлена скромно, но с большим вкусом. Было страшно представить, как человек сидит сутками напролет в этой уютной комнате, не зажигая свет.

Емельянов опустился на мягкий диван, покрытый плюшевым покрывалом. Стеклов сел в кресло напротив. Собака легла между ними на пол, доверчиво положив голову на ботинки своего друга. Казалось, она не только охраняет и защищает, но и заботится о нем.

— Кислота, — пояснил Стеклов, едва заметно наклонив голову, — в чане была кислота. Вы, наверное, и без меня знаете это. Лицо врачам удалось спасти, а вот глаза — нет. Прямо в них ударили пары кислоты.

— Мне жаль, — Емельянов закусил губу.

— Никто из соседей не знает о том, кто я такой, — краешком губ улыбнулся Стеклов, — они думают, что я работал на заводе, и там произошел несчастный случай. На консервном заводе. Отчасти в этом есть для правды.

— Зачем вы вернули в комнату скрипача часы? — строго сказал Емельянов.

— Чтобы отдать вам, — Стеклов пожал плечами. — Вы же догадались, что я пришел их вернуть, правда?

— Правда, — иронично подтвердил Емельянов, — это сразу показалось мне странным. Я подумал, что вы зачем-то взяли эти часы. Может, решили украсть. А потом передумали и пошли в комнату вернуть.

— Украсть, — скривился Стеклов, — хотя фантазия у вас работает в правильном направлении. На самом деле мне их подбросили. Я обнаружил часы лежащими на столе. Взял в руки и сразу узнал.

— Здесь какая-то путаница с часами, — не поверил Емельянов. — Я же сам видел их в тумбочке погибшего.

— Да, часы там были. А после того, как вы допрашивали соседку, кто-то их взял из комнаты и подбросил мне.

— Кто мог это сделать? — не поверил Емельянов.

— Мне откуда это знать? — иронично усмехнулся Стеклов.

— Ладно, с часами разберемся потом, — Емельянов строго уставился на лицо слепого опера, — а теперь говорите правду. И лучше, если вы мне ее скажете, а не на официальном допросе. Зачем вы подбросили на завод тело убитого вора Дато Минзаури?

Наступила пауза, во время которой Стеклов, чуть наклонив голову, сидел с абсолютно непроницаемым лицом, а опер ерзал как на иголках.

— Собачья шерсть в кармане. Завод, — не выдержав наступившей паузы, заговорил Емельянов, — главным образом завод. Вы все время врали о несуществующем заводе, а сами ничем не напоминали заводского рабочего.

— Вы долго догадывались, — улыбнулся Стеклов, — я же специально оставил вам столько подсказок. Даже шерсть Марса… Ну, лучше позже, чем никогда. Все правильно. Я действительно отвез на завод тело этого вора.

— Но как вы это сделали? — Емельянов смотрел на него во все глаза.

— Мне помог один мой друг. Не спрашивайте, я все равно не скажу, кто он. У него есть машина. Я спустился на улицу к телефону-автомату, сделав вид, что иду гулять с Марсом. И позвонил ему. Когда он приехал, была уже глубокая ночь. Я немного знал тот завод и район. Знал, что всю ночь к складам снуют машины. Директор завода очень ушлый тип. Склады арендуют у него несколько цеховиков. А у них принято перевозить свои товары по ночам. Мы завернули тело вора в покрывало, перевезли на завод и оставили там. Я даже снял пиджак, чтобы все выглядело натурально.

— Но где, где же вы нашли его тело? — почти закричал Емельянов.

— Разве я не сказал? — улыбнулся Стеклов. — Я нашел его тело в комнате скрипача Семы Лифшица. Убитого скрипача.

К такому повороту разговора Емельянов был не готов. Он вполне мог представить все, что угодно, даже то, что слепой вместе со своим подельником сами убили Дато Минзаури. Но только не это. Емельянов снова испытал ощущение, которое не покидало его вот уже несколько дней: как крýгом идет голова.

— Так, — он тяжело вздохнул, — а вот с этого момента как можно подробней. Как вы обнаружили тело?

— Я услышал шорох. У слепых очень хорошо развит слух. Компенсация. Я, кажется, вам рассказывал, — ровным тоном, без капли эмоций заговорил слепой. — И вот, когда я шел по коридору, я услышал странный шум. Как будто в комнате скрипача кто-то есть. Слышался даже шум переворачиваемой мебели. Я затаился, решил подождать. Но тут в коридор вышла соседка. Было странно стоять так, столбом, под опечатанной дверью. Она все равно ничего бы не поняла. И я ушел.

— А не проще было вызвать милицию? — нахмурился Емельянов.

— Я хотел сам попробовать, — Стеклов пожал плечами, — мне было интересно.

— И что же вы сделали? — Емельянов продолжал хмуриться, не зная, верить в этот странный рассказ или нет.

— Я дождался ночи, когда все заснут. У меня есть универсальный ключ. Отмычка, по-простому, — улыбнулся Стеклов, — осталась с прежних, лучших дней. Я аккуратно снял бумагу, которой заклеили дверь, и вошел внутрь. И сразу споткнулся о тело. Оно лежало в первой комнате, на полу. Я опустился на колени, стал ощупывать руками. Сразу было понятно, что этот мужчина давно мертв. Кожа была очень холодной на ощупь. Когда я все ощупал, то оставил Марса сидеть возле тела, а сам пошел звонить своему другу.

— Ваша собака из милицейского приюта, так? — улыбнулся Емельянов.

— Да. Марс и я — мы когда-то работали вместе. Самый умный пес. Когда со мной произошла беда, мне позволили его взять.

— Что было дальше?

— Марс охранял тело. Приехал мой друг, и мы решили подбросить тело на завод.

— Вы, сотрудник уголовного розыска, решили так запутать следствие? — возмутился Емельянов.

— На самом деле я решил вам помочь, — ловко парировал Стеклов. — Если б не мои действия, вы б еще не скоро его обнаружили. И потеряли бы время.

— В комнате была кровь? — спросил Емельянов, прекрасно помня о причине смерти вора.

— Нет, — Стеклов покачал головой, — я тоже об этом подумал сразу же. Обшарил всю комнату. Никаких следов крови не было.

— Вы знаете причину смерти этого человека? — спросил Емельянов.

— Знаю, — Стеклов кивнул, — раны на запястьях. Нанесенные острым кинжалом с острым лезвием. Мой друг описал раны, а я их ощупал.

— Кинжалом? — удивился Емельянов этому новому повороту в разговоре.

— Да, — Стеклов кивнул, — раны глубокие, узкие, почти до кости. Такие повреждения нельзя нанести обыкновенным ножом. Это кинжал.

— Возможно, — Емельянов кивнул. — А как вы считаете, это могло было быть самоубийство?

— Ни в коем случае! — возмутился Стеклов. — Эта версия абсолютно ошибочна. Такие раны человек не может нанести себе сам. Это убийство, причем убийство жестокое — сделать такие глубокие раны, полностью перерезать вены и оставить истекать кровью. Какой-то религиозный фанатизм!

— Почему вы это сказали? — нахмурился Емельянов, в голове которого тоже бесконечно крутилась эта мысль.

— Про латинскую надпись я тоже знаю. Слова из католической молитвы, — пояснил Стеклов, — а раны на запястьях как бы издеваются над распятием или повторяют его смысл. Запахло сектантством.

— Принесли в жертву, например, — Емельянов вспомнил профессора.

— Это возможно, — Стеклов кивнул. — Знаю, как вы сейчас мучаетесь. Недоумеваете, почему труп подбросили именно в эту комнату, какая связь между вором и скрипачом. И я не знаю. А вот вам предстоит это выяснить.

— Идемте, — Емельянов поднялся с места, — и возьмите свой ключ. Надо осмотреть комнату. Будем искать кровь.