Было около шести утра, когда Зина, надев парик, вышла на крыльцо дома. От вчерашнего ливня не осталось и следа. Небо было ясным, как лазурь. Сквозь редкие облака пробивались уже яркие и слепящие полоски солнца. Крестовская с наслаждением вдыхала чистый после дождя воздух.

Без грамма ночной косметики она чувствовала себя неуютно. Одно утешало — мало кто встает в этом доме так рано.

Зина была здесь всего ничего, но уже успела поразиться тому, как люди, живущие здесь, отличались от людей в ее районе. Здесь поселялись в основном выходцы из села, приехавшие в большой город на заработки и оставшиеся жить до конца жизни.

Полное отсутствие культуры, безграмотная речь, абсолютное отсутствие каких-либо манер, пьянство, лживость, хитрость, стремление урвать — все это было отличительными чертами таких людей, и Зина видела их насквозь.

Примечательно было то, что никто из жильцов нигде не работал, никто не вставал рано на фабрику, в контору, на завод. Обитатели дома спали допоздна, затем выползали из своих нор, чтобы до самого вечера бегать по делам, демонстрируя невероятную занятость. Что за дела, никто не уточнял. Впрочем, Крестовская уже привыкла к этому и отлично знала такую одесскую особенность. Только в Одессе можно было нигде не работать, зато «по делам» бегать и крутиться весь день!

И жители этого дома не бедствовали. Здесь много пили — все, что попадалось под руку, хорошо ели, громко общались трехэтажным матом из раскрытых окон. И Зина понимала, почему так невзлюбили благообразного старика, живущего в подвале, — за культуру, непохожесть на всех остальных, интеллект.

Пусть его интеллект, его отдушина была в непонятном, мифологическом Боге — все равно это было намного ценней, чем хитрость, лживость, пьянство, бездушность и горлопанство с самого утра. Здесь он был как кость в горле — обличитель людских пороков. И Зину страшно тянуло к общению с этим стариком. Она чувствовала, что в нем — важный ключ. А потому, встав пораньше, поспешила к подвалу, надеясь, что он не спит, ведь молитва — это труд, а ради духовного труда можно и всю ночь не спать, и проснуться рано.

И действительно старик не спал. Окна его были открыты, и горел свет. А спустившись по узкой лесенке вниз и проникнув в коммуналку подвала, Зина услышала из-за двери довольно громкое бормотание. Он читал свои молитвы.

Она легонько постучала костяшками пальцев, чтобы не разбудить других обитателей подвала. Старик открыл сразу.

— Извините, что так рано… Открыто было у вас.

— Заходи, девонька, — он посторонился в дверях, пропуская Зину внутрь. И Крестовская снова оказалась в знакомой обстановке, среди икон, которые произвели на нее накануне такое жутковатое впечатление.

— Не спится чего? Сейчас чаю попьем. Расскажи, что тебя мучает. — Старик загрохотал чашками в углу, ставя на керосинку старинный латунный чайник.

— Сон мне плохой приснился, дедушка, — вздохнула Зина, — вот как вчера говорили мы с вами.

Федька-сектант разлил по кружкам горячий чай, поставил на стол мед, одну чашку протянул Зине.

— Говори, девонька. Не держи в себе все.

— Все? — Крестовская поперхнулась чаем.

— Ты другая на самом деле. Душа у тебя чистая и сильная. Только вот покоя она тебе не дает. Мятежная душа. Живет в тебе дух воина. И хоть знаешь, что смысла нет, все равно в схватку бросаешься. Тяжело тебе жить приходится с такой душой.

— Откуда вы знаете? — Зина чуть не подавилась несладким, но вкусным чаем. Сахара не было, старик жил в нищете.

— Знаю, девонька, — Федька-сектант улыбнулся какой-то светлой улыбкой, Крестовская и не видела таких, — все знаю. Много жил, много видел. Научился читать в людских сердцах. А вот твое сердце почему-то болит. Боль его гложет…

— Много боли, дедушка, — вымученно улыбнулась Зина.

— Так ты живешь, девонька! Как без нее?

— Мудрые слова говорите, дедушка. Только как их понять, уяснить? — вздохнула она.

— А оно само придет, девонька. Ты не тревожь свою душу. Не для того тебе душа дана, чтобы страдать. Господь, он все видит, все понимает. И грехи твои — вольные или невольные, обязательно тебе простит.

— Господь, может, и простит, — Крестовская отвела глаза в сторону, — а вот люди…

— А о людях ты не тревожься. У каждого своя печаль. Не людям судить дела наши и дела Божьи. Так что не та это боль, о которой надо печалиться.

— Понимаю, — Зине вдруг показалось, что душу ее обволакивает свет — но в этом свете было больше печали, чем солнечного пространства.

— Так что тебе снилось? Зачем так рано ко мне пришла?

— Кресты мне снились. Перевернутые. И падали колокола. Большой колокол. Он падал вниз и разрушал церковь. А потом, после него, кресты падали. Вниз… — Увлекшись, Зина описала почти в подробностях, как разрушали собор, возле которого она жила. Эти воспоминания всегда причиняли ей боль. Почему же извлекла их из памяти с такой легкостью?

— Понимаю, девонька, — глаза старика стали очень серьезными, — было во сне твоем что-то еще?

— Да, было, — она смело выдержала его взгляд, — там был черт в рясе. И он бил в колокол. И смеялся над толпой. А толпа стояла на коленях и протягивала к нему руки, поклоняясь, как новому богу. А этот черт выглядел так, словно хотел завоевать мир.

Зина в подробностях описала гравюру из старинной книги, которая буквально врезалась в ее память. Она так старалась запомнить этот рисунок, что описала бы его, даже если б ее разбудили посреди ночи.

Старик выслушал ее очень внимательно. За все время ее рассказа даже не прикоснулся к чаю. Когда Зина закончила говорить, наступила пауза. Да такая долгая, что она перепугалась.

— Что это, дедушка? — взволнованно произнесла Крестовская, внимательно наблюдая за его реакцией. — Почему такой сон приснился именно мне?

— Плохой сон, девонька, — Федька-сектант покачал головой. — Почему тебе — и сам не знаю. Но плохой сон. Быть беде. Люди слушают ложного пророка. Как говорилось в Писании: «и придут к вам волки в овечьей шкуре»… Черт в рясе священника. Ложный пророк.

— Ложный пророк? Что это значит? — насторожилась Зина.

— Не знаю я, девонька. Только я чувствую, что сулит твой сон какую-то страшную беду.

— Мне, дедушка? — Против воли у Зины мурашки побежали по коже.

— Не знаю… Ты береги себя сама, и Господь тебя сбережет. Темная тень нависла над миром. Кресты падают. Колокола предвещают беду. Колокола звонят… Но не благовест это, а погребальный звон. А вот по кому они звонят… Молиться надо, девонька. Молиться и тебе, и мне, чтобы Господь от беды уберег.

— Как молиться? Кто теперь помнит молитвы? — не выдержала Зина. — Да и кто будет теперь слушать их?

— Господь и услышит. Для молитвы особенные слова не нужны. Главное, чтобы шла она от самого сердца. Ты просто с чистым сердцем Богу говори, и он услышит.

— Вам легко говорить, — улыбнулась Крестовская, — вы священником были… Все молитвы знаете. А мне как быть, живой, на земле?

— Захочешь — сердце научит. Подскажет тебе твое сердце. Видишь, и ко мне ты пришла. Ведет тебя Господь.

— А в каком монастыре вы жили, дедушка? Где теперь этот монастырь? — задала Зина главный вопрос, ради которого пришла сюда.

— Свято-Успенский патриарший монастырь был, девонька, — на лице старика отразилась глубокая печаль, — здесь, в Одессе, на 16 станции Большого Фонтана. Святые люди жили в нем. Молились обо всех страждущих. Почитай, как приехал я из Киева, так всю жизнь в нем и прожил.

— Из Киева? — В голове Крестовской красной точкой загорелось воспоминание о книге.

— Из Киево-Могилянской академии, там я учился, в духовной семинарии. А потом приехал сюда. Вернее, назначен был в монастырь, в Одессу. И всю жизнь в нем. А сам я родом из Чернигова. Слышала, есть такой город?

— Конечно, слышала. Интересная у вас судьба.

— Да. Когда монастырь закрыли, я был один из немногих, кто выжил. Господь уберег.

— И книг, наверное, в монастыре много было. Старинные, редкие, — сказала Зина.

— Очень много, — кивнул Федька-сектант, — теперь нет их. Развеяли по свету. Кто теперь разберет.

— А вы никогда в книгах не видели таких рисунков, как в моем сне? — напрямую спросила Крестовская.

— Честно говоря, видел что-то подобное, — кивнул старик, — но это очень распространенный образ. Когда хотят изобразить лжепророка, всегда рисуют черта в рясе священника. Так что наверняка подобное в монастыре было.

— А я слышала, бывают и рукописные книги, книги, написанные от руки, — забросила Зина удочку.

— Да, были в монастыре и такие. Дневники называются.

— Дневники?

— Да. Монахи древние писали — святые отцы при монастырях. Да и лихие люди, искупающие в монастырях свои грехи… — задумался Федька-сектант.

— Что за лихие люди? — ухватилась Зина за слово.

— Преступники. Раньше ведь как было? Не всех отправляли в тюрьму. На некоторых суд накладывал епитимью и отправлял на исправление в монастырь. Такой преступник жил при монастыре, с братьями, и монахи за него молились. Иногда такие люди скорей раскаивались в прежней жизни и начинали жизнь новую, чем те, кто был отправлен в тюрьму. В монастыре у человека просыпалась совесть, ему становилось стыдно за свои поступки. И он возвращался в мир совсем другим.

— Понимаю, — кивнула Зина, согласная со словами старика.

— И у нас в Одессе такие преступники были. Давным-давно.

— Что ж, спасибо вам, дедушка! Вот поговорила с вами, и на душе легче стало! И за чай благодарю. Еще нигде такого вкусного не пила.

— Так чай завсегда вкуснее, чем водка! Запомни это, девонька, — сказал Федька-сектант.

— Я б запомнила, да жизнь такая… — Зина махнула рукой, сохраняя образ, думая, почему у людей существует такое странное устойчивое желание жалеть тех, кто совсем не достоин жалости! И почему с моральными уродами — как с тем существом, которое изображала Зина, говорят охотнее, чем с добрыми и порядочными?

Несмотря на благость в сердце, Крестовская не могла удержаться от злых мыслей. Старик, со всей своей святостью, был такой же, как и все остальные мужчины, которые с удовольствием общаются с падшей сельской пьяной хабалкой, а от порядочной женщины отвернутся при первой же возможности. Зина никогда не понимала этого парадокса.

Откуда у мужчин вот эта странная, бредовая идея о том, что все женщины хорошие и достойны уважения? Рождаются без одной извилины, что ли? Зина для себя точно их классифицировала и знала, что есть — люди, а есть — человекообразные существа. И не каждая женщина, которая так выглядит, является женщиной на самом деле.

И вот этот бывший священник пытался спасти падшую пьяную проститутку, которую с удовольствием играла Зина. А зачем такую тварь спасать? Что хорошего она принесет в жизни? Кому?

Еще раз поблагодарив старика, Крестовская вышла из его комнаты. Что ж, маскарад был не напрасен, она получила довольно интересную и важную информацию о Свято-Успенском монастыре на Фонтане. Да, монастыря уже не существует, но вряд ли взорвали все здание, так, как сделали со Свято-Преображенским собором. А значит, надо наведаться туда.

Зину очень заинтересовали слова старика о рукописных дневниках, которые писали бывшие преступники. А что, если книга — как раз такой дневник? Автор гравюры явно не обладал религиозностью и благочестием. Его рисунок жег, он язвил. Значит, это вполне мог быть человек, которого светские власти приговорили к покаянию.

Зина была образованной, любила книги и знала много. Она вдруг вспомнила историю знаменитого поэта Лермонтова. Ведь его убийцу, Мартынова, светские власти не приговорили к тюремному заключению, а отправили на покаяние в монастырь. Как раз в Киево-Печерскую лавру. А что, если тот, кого она ищет, был таким же убийцей, то есть человеком, которого не осудили светские власти, а отправили в монастырь?

Мартынов, убийца Лермонтова, раскаялся в монастыре. Может, так поступил и автор книги? Интересно, если догадки о книге верны, то почему этой книгой, этим дневником так сильно интересуются две разведки — немецкая, связанная с Аненербе, и советская в лице Бершадова? Что такое написано там? Какая страшная тайна внутри?

С Германией понятно. Германия собирается вступать в войну. А с кем готовится воевать Советский Союз? Таких сведений в газетах не было. Зина понимала, что ступает на очень зыбкую почву, но остановиться уже не могла.

На следующие сутки она рассчиталась с Манькой и вернулась домой. Больше смысла в ее пребывании на Запорожской не было. След Артема еле теплился в рассказе старика-священника, которого сельские пьяные полудурки обозвали Федькой-сектантом. Сектант… Убогие, одноклеточные животные, за которых не стоило молиться.

Розыск на Запорожской был первым шагом, о котором Зина рассказала Бершадову. Вторым шагом была слежка за семейством Баргов и конкретно за Виктором. Точно так же, как и с Запорожской, Зина чувствовала, что это важно, это может привести ее к цели. Ну не освобождают просто так из лагерей НКВД! Ну не назначают на должности родственников тех, кто был осужден страшной системой!

А Игоря Барга выпустили. Виктора Барга назначили на должность — машину с шофером и его чванство Зина видела своими глазами. Сама. Что здесь не так?

Крестовская чувствовала, что за всем этим что-то кроется. Значит, она правильно продумала свой второй шаг.

В окнах знакомой квартиры горел свет. Было около девяти вечера. Зина постояла напротив дома, выкурив две сигареты. В последнее время ей все время хотелось курить. Сигареты успокаивали. Крестовской думалось: какая жестокая ирония судьбы! Почему она вынуждена все время вот так стоять под чужими окнами? Что она, бешеная собака, которую надо гнать ото всех? И эта квартира — была НЕ ТА квартира.

Та была на Ришельевской, где можно было увидеть Виктора. А эта — на Болгарской. Квартира человека, которого при других обстоятельствах Зина ни за что не хотела бы увидеть, Кирилла Матвеева — человека, имя которого вызывало у нее неприятную ассоциацию. Ведь сумасшедшего убийцу по имени Кирилл она отправила на тот свет… Печальное совпадение. Печальная жизнь — вечно стоять под окнами не тех людей. Печальная участь — не получать то, что она хочет, оставаясь в глубоком и беспощадном неведении от того, что ждет ее впереди.

Докурив сигарету так, что окурок обжег пальцы, Зина решительно раздавила его ногой на утоптанной грунтовке и двинулась вперед.

Увидев ее на пороге, Матвеев отпрянул и побледнел как смерть.

— Что не так? — Зине захотелось захохотать в голос. — Ты же сам настойчиво приглашал меня прийти! Или сельская невеста приехала?

— Нет, — Матвеев посторонился в дверях, — заходи. Я один.

— Как мило, — Зина скорчила подходящее случаю выражение лица. — Что невеста — до сих пор убирает навоз? Вилами, надеюсь, не руками? Хотя, может, тебе нравится, когда тебя обнимают руки, пахнущие навозом?

— Зачем ты пришла — язвить? — Матвеев нахмурился.

— А что не так? Ты меня использовал как бесплатное одноразовое развлечение, а теперь боишься услышать правду-матку в глаза? — насмехалась Крестовская.

— Неправда. Ты и сама этого хотела. Я ничем тебя не обидел.

— Правда! И откуда у вас, мужчин, это идиотское глупое оправдание — сама хотела? Полный бред! Женщина хочет, чтобы за ней ухаживали! Ухаживали и заботились, понимаешь, а не сразу тащили в постель!

— Тогда извини, — Матвеев продолжал хмуриться.

— Да уж… Вижу, как ты рад мне!

— Я слышал, тебя арестовали. Я ходил к тебе домой. Там было заперто. Соседи сказали, что давно тебя не видели. Я переживал, думал, что никогда тебя не увижу. И вдруг — ты не пороге. Как привидение.

— Призрак, — усмехнулась Зина, — так красивее звучит. А откуда слышал про мой арест?

— Так это правда? — Матвеев отступил на шаг.

— Правда. Вот, смотри, — Зина закатала рукав блузки и показала на руке оставшиеся следы от ожога, — такое делали со мной.

— Тебя пытали? — Матвеев был белый как мел.

— Разумеется. Всех пытают в доблестных органах НКВД! Меня пытали. И какая жалость — у меня ведь нет сельского жениха, который приехал бы и обнял меня вонючими от навоза руками. Все одна да одна…

— Зачем? Зачем они это сделали с тобой? Что ты сказала?

— Сказала, что ты немецкий шпион!

Матвеев задохнулся. Зина громко засмеялась.

— Успокойся! Я про тебя и слова не произнесла. Как думаешь, после такого я бы посмела прийти к тебе? Пошутила! А ты…

Зина все смеялась и смеялась над его испуганным лицом, до тех пор, пока из ее глаз не потекли слезы. Он шагнул вперед, обнял ее обеими руками, притянул к себе, прижал. Целовал ее слезы… Холодную соль на мертвых губах. Губы его были солеными. Зина не поняла, почему это. Только потом, запрокинув голову вверх, она увидела, что Матвеев плачет. Из глаз его текли такие же человеческие слезы.

Потом они лежали обнявшись, как в тот, первый раз, и Зина все думала — для чего ей нужна эта мука, засыпать в чужих постелях, а потом из них исчезать. Самое жуткое в жизни женщины — это чужие постели. Именно они оставляют незаживающие раны, жестоко калечащие душу. А потом непролитой солью слез долго и беспощадно саднят на губах. В чужих постелях не знаешь — смеяться или плакать. И то, и другое — не в счет.

— Я узнал то, о чем ты просила. О твоем друге детства, — сказал Матвеев, первым отстранившись от нее. — Игорь Барг. Бывший чекист.

— Да, — Зина резко села, прикрывая обнаженное тело одеялом, потянулась к сумочке… Закурила. Может, Матвеев и не любил, когда в его квартире курят. Ей было на это плевать.

Но вместо резких замечаний Кирилл Матвеев просто встал и принес ей пепельницу. Затем так же спокойно лег рядом.

— Игорь Барг действительно был арестован и осужден на 15 лет лагерей за контрреволюционную деятельность. Смягчили приговор за его былые заслуги. Обычно по такой статье один приговор. Только расстрел. Но, как я понял, за Барга заступились сверху, на самом высоком уровне. Его бывший начальник.

— Григорий Бершадов! — хмыкнула Зина.

— Я бы не хотел произносить фамилии… — смутился Матвеев.

— А я хочу! Дальше.

— Словом, Барга отправили в лагерь. Но просидел он меньше года. Неожиданно для всех его выпустили. Все были твердо уверены, что он сдал кого-то важного для НКВД.

— Конечно сдал. И сомнений нет, — фыркнула Зина, подумав про себя, что Барги все предатели. Клан предателей.

— Да, так думали… — Матвеев выдержал паузу, — но это неправда. Игоря Барга поставили заведовать секретной лабораторией и официально, по штату, перевели в 1 отдел.

— Разведка, — сказала Зина.

— Именно. Так что лагеря, похоже, были просто показательной экзекуцией. Нужен был начальник лаборатории — смертник, которого не жалко расстрелять и можно уничтожить в любой момент.

— Что за лаборатория? Ты узнал? — Зина чувствовала, что напала на след.

— Да, узнал. Но если я расскажу, я рискую собственной жизнью. Ты понимаешь это?

— Понимаю, — кивнула Зина.

— Я все-таки расскажу тебе. И мне плевать.

— Лаборатория… — Зина словно не слышала его слов.