Где-то здесь… Зина остановилась неподалеку от железнодорожной насыпи, с сожалением глядя на свои новые туфли. Туфли явно были хороши, и совсем не подходили для прогулки по таким местам.
Почему-то каждый раз встречи с Бершадовым напоминали какой-то цирк! И вот теперь ее высадили почти в чистом поле, где неподалеку проходило железнодорожное полотно.
Было тепло. Деревья украсились свежей, еще не обгоревшей листвой. Но Зина совершенно не замечала эти красоты природы. Ей было не до этого. Каждый раз ее охватывало тревожное напряжение перед встречей с Бершадовым, и она ничего не могла с этим поделать.
А между тем звонок ему, и причины, по которым она ему позвонила, были продуманы ею очень хорошо. Весь смысл этой встречи Крестовская вложила в одно-единственное слово — «шаги», и Бершадов прекрасно понял весь смысл.
Но назначать встречу в привычном месте не поспешил. Он велел Зине на трамвае ехать в одну из самых дальних частей города, далекий район Второй Заставы, и ждать там.
В этом районе города Крестовская не была никогда, хотя и прожила в Одессе всю свою жизнь. С Молдаванки туда шел трамвай, и она с трудом втиснулась в переполненный вагон. Как Зина поняла, там жили рабочие окрестных предприятий, было достаточно много фабрик, артелей, мастерских. Район активно застраивался жилыми двухэтажками и частными домами.
Крестовская не любила новые промышленные районы. В них не было лица города, тех черт, которые делали Одессу неповторимой. Обезличенные, они были словно вылеплены по одному расхожему шаблону. А по плоским, безразличным лицам сельских рабочих словно прошлись катком, разгладив все черты характера и души. Одинаковые дома, одинаковые люди, одинаковые души, если они есть… Зина не понимала, зачем Бершадов потащил ее в это неприглядное место.
Тем не менее, старательно придерживаясь полученных инструкций, она вышла на конечной остановке трамвая и с тоской подошла к большой круглой тумбе для афиш и объявлений. Эта тумба была единственным, что хоть как-то напоминало город. Все остальное было совсем как в селе.
Редкие прохожие с подозрением косились на ее летнее, слишком нарядное платье и обувь, явно не подходящую для походов по немощеной грунтовке. Слышался крик петухов, собачий лай. Скрипели колодезные дуги. Бродячие собаки с обвисшими хвостами рылись в грудах мусорных объедков.
Зина ждала минут пять, когда к ней, выкатившись из ближайшего переулка, подъехала старая телега, запряженная рыжей клячей, и старик-возница, придержав поводья, скомандовал садиться, назвав пароль.
Скрипя зубами, Крестовская уселась на деревянную доску, заменявшую сиденье. Бершадов явно издевался над ней.
Тащились долго, постоянно заворачивали то вправо, то влево, и Зина взмолилась всем существующим в мире богам, чтоб наконец-то закончилось дикое, бесконечное путешествие.
Но в конце концов телега подвезла ее к железнодорожному полотну возле насыпи, почти в поле, и возница скомандовал ей слазить. Крестовская подчинилась, на ходу вспоминая дальнейшие инструкции. Громыхая досками, телега покатилась прочь.
Зине велено было перейти через насыпь и идти через поле к видневшемуся впереди пролеску. Там, между двух белых берез, ее ждут. Она остановилась возле насыпи, всматриваясь вдаль. Действительно, впереди виднелся пролесок и даже две белые березы, стоявшие несколько особняком от других деревьев. Вздохнув, Крестовская принялась карабкаться на насыпь.
Путь к пролеску был сплошным мученьем! Она влезла в какой-то мазут на рельсах, затем ее каблуки увязли в мягкой земле. Ветер поднимал широкую юбку и трепал волосы, глаза слезились… Воздух между тем был таким чистым и свежим, что от усиленного его поглощения у Зины разболелась грудь! Конечно, в городе не было такого воздуха. И, если б не раздражение и нелепость ее городского наряда, такая прогулка вполне могла бы доставить Крестовской удовольствие.
Вот и пролесок. Зина приблизилась к деревьям и застыла. На траве было расстелено клетчатое одеяло. Оно было заставлено тарелками со всевозможной едой, а на краю сидел Бершадов. На нем была форма красноармейца, не имеющая никакого отношения к НКВД. И нельзя было не признать, что в этой форме он смотрелся отлично, даже намного моложе.
Когда Зина приблизилась, он доброжелательно кивнул и сказал:
— Садись и ешь.
— Что это за цирк? — вспылила Крестовская.
— Пикник. Это всего лишь пикник за городом, — улыбнулся Григорий.
— Пикник? — Зина не верила своим ушам.
— Разумеется. А ты что подумала? Погода прекрасная. Самое начало лета — благое время, когда нет жары и свежая листва. К тому же, это место далеко за городом. А значит, здесь нет лишних ушей.
Она начала понимать. Действительно, местность просматривалась отлично. Незамеченным подкрасться к ним не смог бы ни зверь, ни человек. Выходит, Бершадов серьезно предполагал, что за конспиративными квартирами следят, и в них могут установить прослушку. На этом фоне идея встречаться на природе выглядела не такой уж плохой.
Поэтому Зина без лишних приглашений опустилась на одеяло и, не церемонясь, впилась зубами в бутерброд с копченой колбасой — просто немыслимой роскошью!
— Вот и хорошо, — одобрительно кивнул Бершадов, — начинаешь понимать в конспиративной работе. Никто и не догадается, что мы будем говорить о делах. Со стороны мы всего лишь любезничающая парочка на пикнике.
— Солдат и доярочка… — съехидничала Крестовская с набитым ртом.
— На доярку ты не похожа, — строго отрезал Бершадов, — и учти, это комплимент. В следующий раз одевайся на пикник попроще, а не в платья от твоих институтских спекулянтов.
Зина вспыхнула — все знал, как же. В том числе и это. Одного не знал — платье Зина надела не для него, для себя. Когда с едой было закончено — Крестовская уж постаралась впихнуть в себя столько деликатесов, сколько смогла, — Бершадов скомандовал:
— Шаги.
Зина принялась говорить. Свою речь она репетировала очень тщательно, на протяжении нескольких дней. И теперь слова лились из нее без запинки.
Григорий слушал ее очень внимательно, не перебивая. Когда она закончила говорить, наступило молчание. Этого Зина перепугалась — она всего теперь боялась с этим человеком. После пыток Бершадов вызывал у нее панический ужас, и она все не могла его преодолеть.
Казалось, пауза длится вечность. Но наконец Бершадов произнес:
— Придумано разумно. Особенно по поводу первого шага. А вот второй…
— А что второй? — сразу ощетинилась Зина.
— Выглядит как личная месть твоему любовнику, — отрезал он.
— Я давно уже забыла о существовании Виктора Барга, — парировала Зина, — но я серьезно считаю, что Барги могут быть причастны к изготовлению книги.
— Мотивируй, — Бершадов с любопытством смотрел на нее.
— Я считаю, что книга — подделка, и Барги могут быть в этом замешаны. Они — известные одесские ювелиры. Сколько подделок на их совести?
— Как ты догадалась, что книга может быть поддельной? — полюбопытствовал Бершадов.
— По твоим словам, — сказала Крестовская, — немцам вы всучили фальшивку. Но есть и настоящая книга. Вот именно ее вы и пытаетесь найти. К тому же Маричка Корнийчук явно знала, что вы состряпали вторую книгу, подделку. Не знаю, как она догадалась, но она знала это. Думаю, именно это было основной причиной, по которой ты ее убил.
— Да, ты умна, — с усмешкой Бершадов смотрел на нее, не отрывая взгляда, — рад, что не ошибся в тебе.
Она промолчала. Бершадов думал, что это комплимент. Но Зина знала, что это оскорбление. Бершадов давал понять, что сразу сообразил: она — чудовище.
— Хорошо, — кивнул Григорий, — действуй по первому шагу и пробуй второй. И помни: самое главное — это поиск настоящей книги. Ее необходимо найти раньше немцев во что бы то ни стало.
— А если немцы не враги? — Крестовская покривила душой, сама она не думала так. — Если пакт о ненападении будет подписан, и немцы станут нам союзниками?
— Нет, — Бершадов покачал головой, — ты слышала пословицу: сколько волка ни корми, он все в лес смотрит? Так вот, Гитлер — это волк. И он не остановится на половине дороги.
— Значит, эта книга нужна ему для войны, — вырвалось у Зины, — значит, в этой книге есть что-то, что очень полезно в войне. Гитлер хочет, чтобы война охватила всю Европу. И вот для этого ему нужна книга.
— Верно, — кивнул Бершадов.
— Мотивы Гитлера я понимаю, — прищурилась Крестовская, — но для чего эта книга нужна СССР?
— Это наша реликвия, — серьезно ответил Бершадов, — ее нельзя отдавать в чужие руки. Пригодится нам самим.
— Значит, СССР тоже собирается развязывать войну? — Зина озвучила свою догадку.
— Крестовская… — тяжело вздохнул Бершадов, — ты умная женщина. Но, как и все умные женщины, ты слишком много говоришь!
Зине вдруг стало страшно. Этот яркий солнечный день с зелеными деревьями, свежим воздухом вдруг накрыла безграничная черная тень. Тень черной смерти, покрывающей все живое… Зина внутренне содрогнулась.
Аненербе, НКВД… Чем-то эти организации были очень похожи одна на другую. С той только разницей, что в Аненербе не лгали о своих мотивах и целях. Почему же политикой СССР была сплошная ложь? К счастью, она не высказала вслух страшную мысль. Игры с Бершадовым были опасны. Но от того, о чем Зина догадалась, у нее вдруг похолодели руки и пропал аппетит.
— Обратно к трамваю тебя та же телега отвезет, — неожиданно произнес Бершадов. — Действуй.
Крестовская кивнула. Этот день стал черным. И она подозревала, что и в следующие дни не скоро появится цвет.
Дождь пошел около девяти вечера. Пророкотал над городом короткой, но мощной грозой, осветил вспышками ярких молний чернеющее небо и хлынул сплошной стеной, прибив во дворах Молдаванки густую летнюю пыль. Несмотря на раннее, по календарю, лето, вот уже несколько дней город погибал от жары, и густая, темная, почти каменная пыль от сухости воздуха покрыла Одессу так, как бывает только в раскаленном июле.
Поэтому большинство одесситов как благословение восприняли ночную грозу.
Двор на Запорожской оживился в тот самый момент, когда на землю упали тяжелые дождевые капли. Обитательницы дома, развесившие белье во дворе, повыскакивали, чтобы, сняв деревянные палки-подпорки, опустить веревки и быстро стащить с них влажное, пахнущее дневной пылью белье. Засуетились коты. Затрещали оконные рамы, раскрываемые в грозу ради потоков свежего воздуха. Жители дома переговаривались друг с другом через распахнутые окна.
Через полчаса, изрядно намочив двор и даже оставив кое-где глубокие лужи, дождь сошел на нет. И тогда стал слышен рокот автомобильного двигателя, подъехавшего прямиком к дому.
Тучная соседка с первого этажа дома, стоявшего как раз напротив сгоревшего флигеля, высунувшись из окна до половины, крикнула в соседнее окно:
— Манька, слышь? Таксомотор! Жиличка твоя приехала! Профурсетка та защипанная, рыжий курий хвост!
— Шо ты собачишься? — Из окна высунулась Манька — худая, сутулая, в цветастом халате, с вульгарными золотыми серьгами, золотым зубом, хищно блеснувшим в сумерках, и уже сильно пьяная. — Завидки взяли под шкуру? Сама ты профурсетка! Может, до хвоста вона вже и крутит, да зато при деньгах!
Соседка, что-то фыркнув, тут же исчезла, а Манька, победоносно качнув серьгами, пьяно икнула и оперлась о подоконник, чтобы не упасть.
Манька сдавала жилье. Ухитрившись разжиться четырьмя комнатами в огромной, девятикомнатной коммунальной квартире, она хитро устроилась в жизни: три из четырех комнат сдавала, в четвертой проживала сама с молодым сожителем, который не работал, а ел и пил за ее счет, и четырьмя котами. Поговаривали, что Манька сидела в тюрьме, и у нее сохранились очень хорошие связи в криминальном мире.
Она была известной в районе скупщицей краденого. Скупка вещей у воров и сдача комнат внаем позволяли ей жить богато, то есть содержать молодого хахаля, пить вдоволь, кормить котов и время от времени ругаться с соседками, вовсю завидовавшими веселой и состоятельной Манькиной жизни.
Новая жиличка появилась два дня назад. Была она яркая, вульгарная, шумная. Сказала, что ее выгнал муж, а вот на вопрос, где работает, ничего не ответила. Но была она при деньгах. Щедро заплатив Маньке за неделю вперед, она накупила коньяка, пригласила хозяйку к столу, и вечер обе провели довольно-таки весело.
— А что за бревна черные напротив мозолят глаз? — полюбопытствовала жиличка в разгар веселья.
— Да так пожар был, флигель и погорел. В подвале квартира загорелась, — простодушно сказала Манька.
— Погиб кто? — перепугалась жиличка.
— Да вроде нет. Хозяина дома не было.
— А жил там кто, этот хозяин?
— Да я и сама плохо его знала. Чудной какой-то. Пришлый. Артемом звали. Сидел по политической. А как вернулся из лагерей, запил. Ну, оно такое дело… А вот за пару дней до пожара… Ну, не знаю, как оно там было, а люди говорят…
— Шо? — Глаза жилички загорелись любопытством.
— Пропал он. Исчез. Ушел из дома и не вернулся. Так Федька-сектант сказал.
— Федька-сектант? — не поняла жиличка.
— У нас в подвале живет, шлимазл. Он сумасшедший. Все молится, молится, свечи горят, иконы во все стены развешаны. Сектант, короче. Кореш этого Артема был. До него за всегда приходил. И вот Федька и сказал, шо пропал он. Вышел из дома, да не вернулся.
— Может, арестовали его? — нахмурилась жиличка.
— Не… До него эти, из спецорганов, мусора приходили. Несколько раз. Пытали до всех, де Артем, до куда поделся. Если б закрыли его, стали бы до него приходить?
— Да, история путаная… Ну, выпьем! — Жиличке явно наскучил страшный рассказ. С того самого вечера с Манькой у них наладились самые теплые отношения…
К воротам дома по Запорожской, 9 действительно подкатил автомобиль. Из него вышла высокая худая девица с ярко-рыжими волосами в вульгарном, ярко-красном с блестками платье. Девицу сопровождали два иностранных моряка. Все трое были изрядно пьяны, громко хохотали, орали. Девица визжала. Наконец они распрощались. Моряки уселись обратно в такси и укатили прочь, а девица вошла во двор. Шла она пошатываясь, размахивая сумочкой, периодически матерясь сквозь зубы, когда попадала в лужи. Эта рыжая девица и была жиличкой Маньки.
Две соседки злобно зашипели за ее спиной, мол, явилась, прости господи… Но девица не обращала на них никакого внимания. Еще в первый вечер своего появления на Запорожской она щедро покрыла матом этих соседок, посмевших сделать ей какое-то пустяковое замечание, и пригрозила пожаловаться знакомым бандитам. Теперь все соседи дома, кроме Маньки, боялись ее без памяти, а Манька даже испытывала гордость от этого.
Поравнявшись с домом, в котором жила, девица споткнулась и едва не влетела в раскрытое окно подвала. Уцепившись за стену, она с трудом удержалась на ногах.
— Нехорошо так, девонька, жизнь прожигать, — высунулся из окна бородатый старик. Это был Федька-сектант.
— Да пошел ты… — грубо отозвалась девица.
— Помолюсь, девонька, я за твою душу. Хорошо помолюсь, — вздохнул старик, — и Господь все управит.
— Нет никакого Бога, — зло отозвалась девица и, порывшись в сумочке, вытащила крупную купюру, сунула старику. — Вот тебе, дед, лучше выпей за мое здоровье!
— Не пью я. А деньги возьму. На храм Божий пожертвую. Храму ой как нужны деньги.
— Ты мне вот что скажи… — Девица пьяно рыгнула. — Это твой господь тоже управил? — она махнула в сторону сгоревшего флигеля.
— Где ж ты так нагрузилась? — нахмурился старик.
— В гостинице «Красная»! — нагло ответила девица. — Судно пришло с иностранными моряками! Угощали щедро. Так что, кто управил?
— Господь друга моего спас, — вздохнул старик, — не было его, как загорелся дом. Значит, он и управил.
— Добрый ты, — тяжело вздохнула девица, — хороший человек. А вот я пропащая.
И, неожиданно усевшись на землю, она залилась пьяными горючими слезами. Старик вышел из дома, подошел к ней, поднял за плечи.
— Плохо тебе, девонька?
— Ой, плохо… — рыдала пьяная девица.
— Пойдем-ка ко мне. Я чай с травками заварю, он хмель из тебя-то и выгонит, душу успокоит.
Как послушный ребенок она пошла за ним. Минут через 15 уже сидела в чистенькой, но бедно обставленной комнатке в подвале, потягивая горячий травяной чай, и трезвела на глазах.
Отличительной чертой этой скромной, но уютной комнаты было то, что все стены ее были увешаны иконами. Некоторые из них были довольно дорогими, оправленными в серебро, а некоторые — простыми, в деревянных рамах.
— Давно в Бога веришь? — спросила девица, как-то разом растеряв всю свою наглость.
— Всю жизнь. Я же много лет в монастыре жил. Как монастырь закрыли — теперь здесь.
— Монахом был? — Глаза девицы округлились.
— Священником.
— Да ты что! А чего ж не постреляли-то тебя?
— Да вот не постреляли. Господь защитил. Даже не арестовали. Господь видит, что слово его на земле несу, вот и защищает по мере возможности.
— А я думала, ты в лагере с этим другом своим, который не сгорел, познакомился. Манька сказала, что мужик этот, Антон, в лагере сидел.
— Артем, — поправил ее старик, — звали его Артем. Нет, мы много лет знакомы. Еще когда я при монастыре жил, Артем часто до нас приходил.
— Тоже верующий?
— Нет, — старик покачал головой, — не верил он, к сожалению. Литейщиком он был и кузнецом. Колокола делал. Нам колокола отливал. И были они живые. Дар у него божий.
— Как это — живые колокола? — не поняла девица.
— Да вот так. Колокола имеют живую душу, сходную с душой человеческой. Спасти человека могут, а могут и погубить, если большой грех совершил. Не каждому дано колокола отливать. У Артема дар божий. Он всегда этим занимался. А как вернулся из лагерей, вспомнил давнее мастерство.
— Где же теперь твой друг?
— Исчез. Вот как раз перед пожаром. Я все ждал его, а его нет.
— Уехал, может, к родственникам, — девица передернула плечами.
— Никого в живых у него не осталось. Ни одной близкой души на свете. Чую, беда приключилась с ним, да ничем помочь не могу. Только молиться.
— Интересный ты человек! — засмеялась девица. — За других переживаешь, а за себя как?
— А за меня Господь печется и в обиду не даст. Все предопределено Господом свыше. И гонения на веру мою, и страдания за свою праведность — за все воздаст Господь по заслугам. Каждому свое.
Поблагодарив старика за чай, девица ушла из уютной комнаты. Поднявшись к себе, тщательно заперлась на замок.
Зина (а это была именно она) сняла тяжелый рыжий парик, вытерла взмокший лоб. Вот уже третий день она жила на Запорожской, снимая комнату у Маньки и пытаясь нащупать след исчезнувшего Артема. Она с увлечением изображала вечно пьяную проститутку. И даже вошла во вкус, чувствуя себя настоящей актрисой.
И вот теперь перед нею впервые забрезжил некий свет. Она узнала не только профессию Артема, но и то, что когда-то он был связан с монастырем, отливал там колокола. Решив выяснить у Федьки-сектанта название монастыря, Зина легла на неудобную, жесткую постель.
Снять комнату на Запорожской и разузнать как можно больше об исчезнувшем друге покойного Михалыча было ее первым шагом. И шаг этот очень понравился Бершадову. Теперь ей предстояло сделать второй.