Терпкий запах жасмина ударил в ноздри, закружил голову. И в первые минуты Зина растерялась настолько, что потеряла даже свою привычную способность смотреть. Что уж тут было говорить о каком-то анализе! Запах жасмина вызывал у нее устойчивую ассоциацию с прошлым.

Это были любимые духи Лоры Барг, очень дорогие, недоступные простым смертным. Они словно подчеркивали особое положение и статус. Было очень мало советских женщин, способных позволить себе такие… Большинство пользовались стандартными духами советского производства. Крестовская страшно невзлюбила популярный аромат «Красная Москва». А вот более скромные духи — «Серебристый ландыш» — ей нравились. Но это все были дешевые духи, ширпотреб. Они никак не могли сравниться с пьянящими роскошью и ценой духами с ароматом жасмина…

Однажды в институте Зине выписали премию, да еще ей удалось подработать по старой памяти, продав лекарства из морга. И тогда она поставила себе за цель купить дорогие духи.

Сделать это было непросто: импортная дорогая косметика продавалась в закрытых спецмагазинах. Доступ туда имели советские бонзы и их жены. И еще сотрудники НКВД. Но Зина, хотя и имела отношение к страшному ведомству, была тайным сотрудником. Тайные же агенты не получали официальных бумаг и пропусков. А потому доступа в спецмагазины у нее не было.

Не просить же Бершадова поспособствовать! Крестовская содрогалась от одной только мысли об этом. Она боялась Бершадова с самого первого момента, инстинктивно, словно заранее… А ведь тогда она еще не пострадала от его рук. Поэтому, чтобы исполнить свою мечту, приходилось искать пути самостоятельно.

Но кто хочет — тот всегда найдет. Вот и Зина нашла, перекупив за баснословную цену у спекулянтки из института одноразовый пропуск в спецмагазин. Крестовская привыкла не останавливаться на полпути. Когда у нее была цель, ее никто не мог остановить или сломить.

И вот в один прекрасный день она оказалась в святая святых, в спецмагазине. Внутри были роскошные витрины со стеклом и бархатом, а на этих витринах было всё.

Быстро миновав продуктовый отдел, откуда неслись просто невероятно соблазнительные запахи, Крестовская оказалась в отделе парфюмерии, в мире духов… Глаза разбегались! И Зина моментально, почти с ходу, выбрала тот самый аромат с жасмином, который любила Лора Барг и который так запомнился ей.

Вокруг было целое море других духов — более волнительных, пьянящих, прекрасных, подходящих лично ей. Но Крестовская уперлась в этот один аромат. Она ничего не могла с собой поделать. И купила несколько миллилитров роскоши. Крошечная хрустальная бутылочка с легкостью помещалась в маленькой сумочке. А стоила больше ее зарплаты за целый месяц. Весьма довольная собой, она отправилась домой.

И в самую первую ночь, когда вся комната Зины благоухала чувственным и терпким ароматом жасмина, ей приснился ужасающий сон. Снился ей убитый Анатолий Маринов с огромной кровавой дырой в груди, из которой все хлестала кровь. Он ругался, кричал, проклинал ее, протягивал к ней окровавленные руки, пальцы на которых вытягивались, как птичьи когти, и все пытался дотянуться до ее горла. Он проклинал ее, Зину, за то, что она отняла его жизнь…

Крестовская проснулась посреди ночи в холодном поту от такого ужаса, что ноги и руки ее тряслись так, словно ее мучил приступ тропической лихорадки. И больше не сомкнула глаз до самого утра.

Зина сразу поняла, что кошмар приснился ей из-за духов. Знакомый аромат вызвал устойчивую ассоциацию с тем, что она пыталась забыть. Духи Лоры Барг ассоциировались для нее с убийством Анатолия Маринова. Они напоминали о самом страшном событии в ее жизни — о том, что она, Зина, убила человека. Поэтому и пришел жуткий призрак убитого к ней во сне.

С тех пор она не могла больше прикоснуться к духам. Стоило ей открыть их, дать распространиться в комнате аромату жасминовых лепестков — и каждую ночь к ней стали приходить кошмары. От этих снов Зине казалось, что она сходит с ума, просыпалась то в слезах, то в холодном поту, и ее нервная система не выдерживала такой перегрузки.

Когда Крестовская заболела, она приняла решение избавиться от этих духов. По возвращении на работу после выздоровления Зина подарила почти полный флакон симпатичной сотруднице. Та с восторгом приняла подарок.

Но уже через пару дней Крестовская поняла, что совершила ошибку. По всему институту пошли жуткие сплетни. Снедаемая завистью сотрудница, прекрасно зная стоимость духов, распускала о Зине грязные сплетни. Она утверждала, что та либо берет взятки от студентов, либо ее содержит старый, богатый и женатый любовник. Вот и покупает себе такие дорогие духи.

Лавину грязных сплетен пришлось перетерпеть. Крестовская страшно сожалела, что не выбросила духи в мусорное ведро. И зареклась на будущее делать дорогие подарки — вообще всем, но особенно тем, с кем связана по работе.

Впрочем, исчезновение духов пошло ей на пользу. Кошмары прекратились, и Зина почти забыла о страшном эпизоде. И вот теперь, стоя в комнате своей подруги Дины Мартыновой, она вновь чувствовала тот ужасающий аромат.

Запах этих духов нельзя было спутать ни с чем. Зина узнала бы их из тысячи. Да что из тысячи — из миллиона! Никаких сомнений не было — Дина пользовалась этими духами. Слишком дорогими для простой преподавательницы.

Уже в коридоре, когда Дина открыла дверь и впустила ее в квартиру, Зинаида обратила внимание, что и платье на Дине слишком шикарное для простого ужина с подругой.

Это было настоящее вечернее платье из черного шелка, с лавиной из гипюра и кружев, с обнаженными плечами и прозрачной юбкой, не скрывающей стройные ноги.

— Прости меня, пожалуйста… — Дина виновато потупила глаза, как-то по-детски отведя их в сторону, — но наше мероприятие отменяется. Ради бога, прости!

— Да уж вижу… — сказала Крестовская, не в силах скрыть разочарование. Значит, ей опять предстоял пустой вечер и возвращение в квартиру в одиночестве.

— Я хотела тебя предупредить, но и сама узнала всего час назад.

— И куда ты отправляешься такой красоткой? — поморщилась Зина, отметив про себя, что подруга действительно выглядит очень красивой в этом вечернем платье.

— К своей любви, — просто ответила Дина, с таким достоинством, что Зинаида вдруг почувствовала горький комок в горле.

— Вот тебе и раз! — она развела руками и продолжила неприязненным тоном: — Я чего-то не знаю?

— Да. Я солгала тебе, прости. Понимаешь, сюда, в Одессу, я приехала из-за мужчины. Он перевез меня сюда. Но счастье — такая хрупкая вещь. Я боялась лишний раз говорить об этом, чтобы не спугнуть. Я столько страдала в жизни… А этот мужчина… Я буквально схожу по нему с ума!

— Я не глазлива, — пожала плечами Крестовская, — как здорово, что ты рассказала, наконец, правду! А то я так бы и думала до конца жизни, что ты приехала в Одессу к дяде и из-за страданий!

— Страдания, развод, дядя — все это правда. Но не вся… — засмеялась Дина, и этот смех резанул Зинаиду. — Правда в мужчине. Мы познакомились, стали встречаться. Он уговорил меня переехать и добыл для меня эту комнату.

— Почему же вы не живете вместе, если так любите друг друга? — удивилась Зина. — Или он женат?

— Нет, он вдовец. Его жена умерла много лет назад, он больше не женился. Была, конечно, в его жизни одна женщина. Стерва, как он говорит. Поэтому он и боится пока жить вместе, чтобы не обжечься в очередной раз.

— Почему же стерва? — скептично нахмурилась Зина. — Помнишь народную истину? Бывшая женщина — это всегда подлая, корыстная, пьющая и гулящая баба несчастного святого мужчины!

— Нет, у него все было серьезно, — вздохнула Дина. — Эта подлая баба сдала его в органы НКВД, и он прошел лагеря…

— Прошел лагеря? И его освободили, значит? — всю доброжелательность Крестовская сняло как рукой.

— Ну да. А что не так? — удивилась Дина.

— А ты знаешь, как освобождают из лагерей? — жестко отозвалась Зина. — Только если он сдал кучу своих и согласился стучать дальше. Такого могут и освободить.

— Зря ты так! — Дина нахмурилась. — Ты же ничего не знаешь! Может, просто выяснилось, что он невиновен.

— Выяснилось… что он… невиновен? — повторила Крестовская, так, словно слова Дины прозвучали на непонятном языке. — Ты даже не представляешь, что ты говоришь! Выпустили из лагерей!

— Ну, не знаю я… — смутилась Дина. — Мне он так сказал.

— Сукой, как таких называют, скорей всего, оказался, — уперто повторила Зина, но больше не продолжала — ей все-таки не хотелось расстраивать подругу, которая так много сделала для нее. — И сегодня ты встречаешься с ним?

— Да, — оживилась Дина, поправляя перед зеркалом прическу. — Ему дали премию на работе, и он пригласил меня в ресторан, представляешь?

— Ах-ах, — снова не смогла сдержаться Зина. — А где же он работает?

— В какой-то лаборатории. Они занимаются химикатами.

— Он химик?

— Да. Он не особо много говорит о своей работе. Сказал только, что лаборатория секретная. Ну, я его и не спрашиваю, чтоб не расстраивать.

— Как благородно, — пробормотала Зина, вдруг ощутив в душе укол такой дикой ненависти, что даже сжала кулаки.

Счастье подруги напомнило ее собственное несчастье. Это было так несправедливо, так подло! Почему эта курица, не представляющая из себя ничего, купается в любви мужчины, и он еще водит ее в ресторан? Почему никто не приглашает в ресторан ее, Зину? Чем она хуже?

Крестовская завидовала со страшной силой. Все ее добрые чувства, вся благодарность к выхаживающей ее подруге мгновенно испарились перед лицом этой всепоглощающей зависти, не оставившей в ее душе живого места. Зина осознавала, что поступает плохо, но ничего не могла с собой поделать. Слишком уж много горя встречалось на ее пути. А любовь… В раскаленном облаке сразу выплыло лицо Виктора Барга. И от этого воспоминания она почувствовала себя как кошка, которую ошпарили кипятком.

— У тебя очень хорошие духи, — сказала Зина только для того, чтобы что-то сказать.

— Да, — отозвалась Дина, — дорогие. Это он подарил.

— Ах, он… — Крестовская даже не смогла договорить — зависть, разгоревшаяся в ней с новой силой, буквально душила ее за горло.

А Дина со счастливым видом крутилась перед зеркалом, поправляя то платье, то прическу, даже не видя, что происходит с подругой. А она ничего не могла с собой поделать — возненавидела Дину от этой несправедливости.

Вот сейчас она пойдет в ресторан, потом будет наслаждаться любовью… А Зина отправится в одиночестве домой, в пустую темную комнату, к стопке свежих газет, которые обязательно должна прочитать. За что?

Решение пришло исподволь с такой остротой, что Крестовская аж вздрогнула! «Хорошо, покрутишься ты у меня с этим сукой, которого выпустили из лагерей, — зло думала она. — Узнаю, кто такой, и сдам Бершадову. Пусть опять убирается в лагеря!»

Мысль о том, что она собирается совершить подлость и разрушить счастье подруги, нисколько не тревожило ее душу. Наоборот, Крестовская почувствовала небывалый прилив сил. Что-то умерло в ней, навсегда умерло, безвозвратно, какие-то теплые, душевные струны. Она давно понимала, что превращается в чудовище. Впрочем, в этом было одно преимущество: чудовище имеет право вести себя как угодно! И плевать на всех!

От этой мысли она повеселела и даже улыбнулась, когда Дина с виноватым видом повернулась к ней.

— Ты извини, он скоро придет. Тебе надо уйти. Еще раз прости, что так получилось.

— Ничего страшного, я все понимаю, — продолжала улыбаться Зина, — не беспокойся, я пойду домой. Хорошего тебе и счастливого вечера!

— Спасибо, спасибо!.. — По глазам Дины было видно, что ей не терпится выставить Зинаиду из комнаты.

Крестовская развернулась и пошла прочь. Горько было спускаться по ступенькам, горько выходить на пустую темную улицу. Она утешала себя одним: если уж ей не суждено стать счастливой, что ж, она может ломать чужие судьбы, чтобы перед ней не сильно бахвалились своим счастьем! Тут только впервые Зина обрадовалась, что связалась с НКВД. А пусть боятся! Пусть даже и не узнают, но ведь это могущество — делать то, что ты хочешь, отомстить. Она шла по улице и улыбалась, сама прекрасно понимая, что улыбка эта с привкусом крови и слез.

Дома ее действительно ждала толстая пачка газет. Зина и сама понимала, без ехидных высказываний Бершадова, то, что так же тщательно, как она знакомилась со структурой немецкой организации Аненербе, ей нужно изучить международное положение Советского Союза и хотя бы немного ориентироваться в том, что происходит в мире.

Поэтому, прежде чем идти к Бершадову, необходимо было знать, что и как. Завернувшись в плед, включив уютную лампу возле кровати, захватив с собой большую кружку горячего и сладкого чая, Зина принялась читать.

В 1939 году события в Европе приобрели еще более угрожающий и страшный характер. 15 марта германские войска, в нарушение Мюнхенского соглашения, вступили в Прагу. За день до этого по указанию, исходившему непосредственно из Берлина, была провозглашена «независимость» Словакии. Соучастниками раздела Чехословакии стали Венгрия и Польша.

Польша оккупировала Тешинскую Силезию, Венгрия — Закарпатскую Украину. Чехословакия как государство перестала существовать.

22 марта Германия ввела войска в Клайпеду (Мемель) — ранее немецкий город и порт, который был передан Лигой Наций в 1923 году Литве. 7 апреля Италия оккупировала Албанию. А двумя месяцами раньше Германия «услуга за услугу» потребовала от Польши возвратить город и порт Гданьск, который до переговоров в Версале являлся германской территорией, и также предъявила Польше другие территориальные требования.

На самом деле Данциг (Гданьск) был очередным звеном в агрессивных планах Германии и поводом для нападения на Польшу. Выступая на совещании с командованием вермахта 23 мая 1939 года, Адольф Гитлер сказал следующее: «Данциг — отнюдь не объект, из-за которого предпринимается все. Для нас речь идет о расширении жизненного пространства на Востоке».

11 марта Англия, а затем и Франция объявили о предоставлении Польше гарантий независимости. 11 апреля Гитлер, используя отказ Польши выполнить германские требования и оказанную ей Англией и Францией демонстративную поддержку, утвердил план войны с Польшей — «Вайс». Была установлена предполагаемая дата начала войны — 1 сентября 1939 года. Армию нужно было подготовить к войне в короткие сроки.

К этому времени уже была достигнута предварительная договоренность о заключении военного союза между Германией, Италией и Японией. Дальнейшие события в Азии не заставили себя ждать.

Несмотря на неудачу своей военной провокации у озера Хасан, японские милитаристы развернули в мае 1939 года войну против дружественной СССР Монгольской Народной Республики. Боевые действия группы советско-монгольских войск, которыми командовал комкор Г. Жуков, завершились разгромом 6-й японской армии. Но стала очевидной реальная военная угроза СССР как на Западе, так и не Востоке.

С марта 1939 года весь мир был занят поиском союзников и разобщением противников. Многосторонние и двусторонние переговоры велись между Англией и Германией, Англией и Францией, Англией, Францией и Германией с Советским Союзом. Всеми вместе и по отдельности с малыми и средними странами Европы. Между Германией, Италией и Японией. Между Японией и Советским Союзом. И так далее. Были самые невероятные и часто совсем не успешные комбинации. Результаты этих бесконечных переговоров все-таки немного определили расстановку сил.

СССР был очень заинтересован в заключении политического военного союза с западными странами. И в апреле 1939 года вступил с ними в политические переговоры. Инициативу проявила Великобритания, которая, как и Франция, после захвата Германией Чехословакии очень опасалась, что нацистская Германия изменит свои планы и следующий удар направит не на Восток, а на Запад. Начались англо-франко-советские переговоры, важнейшей частью которых стали переговоры военные.

Очень многие историки и политики, наблюдая за ходом этих переговоров, считали их последним шансом предотвратить большую войну в Европе.

Британскую делегацию возглавлял адъютант короля адмирал Р. Дракс, французскую — член Военного Совета генерал Ж. Думенк, советскую — нарком обороны маршал К. Ворошилов.

В инструкции советской делегации, записанной маршалом Ворошиловым под личную диктовку Сталина, указывалось вести переговоры с целью заключения военной конвенции, но при условии практического согласования конкретных и действенных мер, направленных на обеспечение взаимной безопасности в случае германской агрессии на любую из стран, участвующих в переговорах. Так как армия Германии могла беспрепятственно выйти к советским границам, то принципиальным в инструкции был вопрос о пропуске Красной армии через территорию Польши и Румынии. Сталин считал, что иначе оборона против агрессии в любом ее варианте обречена на провал.

Московским переговорам было посвящено невероятное количество переписки. В Москве было известно, что в сентябре Германия собирается начать войну с Польшей и разгромить ее в течение 2–3 недель. Разведка сообщала, что Чемберлен выступает ярым противником какого-либо официального обязывающего договора с СССР.

Было известно и то, что в Великобритании активизируются очень влиятельные антинацистские силы в лице Уильяма Черчилля и его ближайшего окружения. Советская дипломатия также рассчитывала на косвенную поддержку своей позиции президентом США Рузвельтом, который не всегда быстро и последовательно, но все-таки выступал с осуждением действий агрессоров. На одном из секретных совещаний Рузвельт положительно оценил советскую политику в период Гражданской войны в Испании и высказался за помощь советской стороне в случае нападения Германии на СССР. Но Черчилль все еще был вне правительства, а политика США на европейском направлении после аннексии Гитлером Австрии и захвата Чехословакии была не совсем четкой и только прояснялась.

Московские переговоры буксовали. Тем временем инициативу вновь проявила Германия, предложив вступить в переговоры с СССР. В результате в СССР стали серьезно рассматривать возможность заключения с Германией пакта о ненападении, который ограничил бы продвижение вермахта на Восток.

Сталин знал о директиве Гитлера о подготовке Вооруженных сил Германии к войне в сентябре 1939 года. «Вопрос о том, чтобы пощадить Польшу, отпадает, и остается решение: при первом же подходящем случае напасть на Польшу», — открыто заявил Гитлер командованию вермахта.

Знал Сталин и о том, что во время переговоров в Москве британские дипломаты осуществляли тайные контакты с Германией с целью убедить Гитлера двигаться дальше на Восток. В условиях политической изоляции на международной арене Сталин склонялся к тому, чтобы принять предложение Гитлера и заключить договор о ненападении.